на коленке

      У Олега было несколько первых поцелуев. С одним и тем же человеком, но это не суть. Все просто немного сложнее.       Им было по пятнадцать, когда Олег впервые его поцеловал. Не в щеку чмокнул, не в нос и даже не в висок. А именно поцеловал. Быстро, как бы случайно. Просто в какой-то момент накатило. И, кажется, это была весна. Уже тепло, по крайней мере, шерстяные носки валялись где-то под кроватью, а босые ступни почти не мерзли. А еще пахло сыростью – кажется, окно открыто было. Сергей говорил о чем-то – вроде, книга какая-то очередная, больно заумная и не очень во вкусе Волкова, – а Олег слушал вполуха. Обычно он всегда слушал его внимательно, стараясь вникнуть даже в то, что сам не понимал (да так и не понял). А в тот – просто смотрел на него, замечая все новые детали. Он раньше и не обращал внимания на то, как Сергей морщит нос, когда пытается вспомнить какие-то определенные моменты, как Сергей кусает нижнюю губу, когда ожидает реакции (короткий кивок, да-да, я слушаю), как то и дело убирает слишком быстро отросшие рыжие волосы то за одно, то за другое ухо. Просто смотрел на него и думал о том, что Сергей – это нечто. Олег иногда задумывался, как сильно отличалась бы его жизнь, если бы в тот день Сергей с ним не заговорил. Вечность, вечность, да какая к черту вечность? Наверное, они бы заговорили в любом случае. В любой другой день. Олег не был романтиком, но отчего-то верил, что эта встреча была неслучайна.       У Сергея кончик носа слегка вздернут. Олег заметил это только в тот момент. На самом кончике вздернутого носа пара веснушек. Олег даже позволил себе подумать о том, что это вполне мило.       – У Тадзио была такая улыбка, смотря на которую, хотелось сказать «Пожалуйста, улыбайся только мне». Он был одержим им, понимаешь, и сходил с ума от этой истиной красоты, которую невозможно… – Сергей не успел договорить. Олег смотрел ему в глаза, когда прижимался к губам. Всего секунда-две, а Волкову казалось – минуты три, как минимум. А у Сергея глаза удивленные, раскрытые, а губы не двигаются. Олег отстранился быстрее, чем Сергей успел как-то отреагировать.       Волков только смотрел в сторону и думал, как ему прокомментировать собственные действия. Свести к шутке? Признаться, что сам понятия не имеет, что нашло?       – Придурок ты, Олег, – а в голосе ни капли злости. Только кулаком толкнул в плечо и повернул к себе, быстро клюнув в щеку и продолжив говорить, словно ничего и не было. Только щеки слегка горели, так, что веснушки трудно разглядеть.       Первые дни в общежитии, еще до того, как началась учеба, Сергей буйствовал. Олег не сомневался в том, что он стремился попробовать все до того, как учеба начнет занимать все его мысли. Возможно, сказывалось то, что они и впрямь наконец-то вырвались из детского дома и теперь могли делать то же, что и любые другие подростки. Без каких-либо преград и запретов. Общежитие, порой думал Волков, едва отличалось от детдома: разве что, никто не готовил тебе трижды в день и не запрещал то и вон то.       Сергей попробовал практически все, что было доступно: начиная от едва ли не каждого вида алкоголя, который можно было пронести в общежитие (понемногу, повторял он, не хотел ведь напиться, как свинья), и заканчивая сомнительными играми. Вроде бутылочки.       Олег не привык к людям (Олег ощущал себя диким – таким, наверное, воспринимали его и все вокруг, глядя на него, смотрящего исподлобья, всегда молча находящегося рядом с Сергеем, не позволяющим себе слишком громко смеяться, скалящимся и жадным до впечатлений). Олегу казалось, что компания в комнате просто огромная. Пришлось отодвигать стол, чтобы все уместились на полу (но Олег помнил, что пара людей сидела на кровати). Правила элементарные: крутят бутылочку, и на кого она укажет горлышком, тот должен выполнить желание крутившего.       Сергей опирается об его плечо, делая глоток из пивной банки (Сергей признавался – пиво терпеть не может, но иногда атмосфера обязывает), когда горлышко указывает на… как же ее звали… Света? Вика? Не суть.       – С кем из этой комнаты ты бы переспала? – парень Черт-его-помнит, пьяный уже в стельку, дрожащей рукой придерживающий бутылку, задает вопрос громким голосом (Олег морщит нос и смотрит на дверь – черт знает как намекнуть Сергею, что им куда комфортнее было бы веселиться вдвоем; так и слышит: «Олег, ну мы ведь не в детдоме, давай уже расслабимся, а?»).       – Разве что со своей рукой, – компания хохочет, когда девушка Черт-ее-помнит шлепает парня по ладони, беря бутылочку пальцами, и крутит ее. Волков зевает в кулак, когда горлышко останавливается совсем рядом с ним. И понимает это только тогда, когда Сергей отстраняется, локтем толкая его в бок.       – Сереж, а поцелуй самого красивого человека в этой комнате, – Черт-ее-помнит улыбается, но вряд ли флиртует (Олегу все сложнее понимать эмоции – в комнате такой запах, что можно опьянеть, не сделав и глотка).       А Сергей футболку отряхивает, ставит банку в сторону, кашляя и нарочито спокойно говоря:       – Ну, самого себя поцеловать, к сожалению, не выйдет, – Волков фырчит под нос. – Так что… – Волков уже не дышит, когда чувствует дыхание у своего уха. – Правила есть правила, Олег.       Хватает за подбородок и поворачивает к себе, под громкие общие улюлюканья забираясь прямо на колени Волкову и затыкая только открывшийся для возражений рот своим. Олег думает, что это второй его первый поцелуй – по-взрослому, с языком и руками на шее (и гулом голосов фоном – ебать голубки!).       Сергей отстраняется, улыбаясь широко, с оскалом, как делал это всегда, рот вытирает запястьем и все смотрит на него, не отводя взгляд.       – Продолжим игру? – а глаза-то как горят.       Олег ненавидит себя большую часть своей жизни. Ненавидит именно из-за Сергея. Никто не умеет манипулировать Олегом так, как это делает Сергей. Олег думает, что, может быть, Сергей делает это уже неосознанно – что-то вроде рефлекса с самого детства. Что-то вроде дурной привычки, от которой никак не избавиться – пластырей, как от никотина, к несчастью, не изобрели.       – Олег, пожалуйста. Открой дверь.       Олег слышит это в сотый раз за день. И в сотый раз за день ему приходится сжимать стол руками покрепче, чтобы не сорваться и не побежать открывать дверь. Горло болит. И тело тоже. Особенно в груди и ребрах. Словно на пять болевых точек больше.       – Олег. Пожалуйста, прости меня.       Олег мотает головой и смотрит в одну точку перед собой. Сергея едва слышно – дверь железная, мощная, но внизу сантиметра два до земли.       – Олег.       Олег думает, что ненавидит себя. Сергей здесь всего пару дней, а Волков даже не может уйти от него. Из привычки. Псу сказали охранять – пес переносит будку ближе и охраняет (и ненавидит себя все сильнее). Олег думал, Олег представлял, Олег видел во сне, как он выскажет Сергею все, может, хорошенько врежет ему, разобьет его самодовольное лицо, сожмет волосы покрепче и пару раз приложит лбом о каменную стену – и ничего. Замахнулся один раз – ударить не смог. Смотрел в синие глаза, неподдельно испуганные, неподдельно раскаявшиеся и полные отчаяния (совсем немного – надежды). Не мог даже врезать покрепче. Хотя бы за пять новых болевых точек по телу.       – Ради бога, Олег.       Ради бога, Олег, ненавидь себя сильнее за то, что не можешь даже отомстить по-человечески. Ради бога, Олег, ненавидь себя сильнее за то, что терпишь его даже сейчас и не готовишь его любимую пасту с грибами только из-за того, что поблизости нет нормальной плиты. Ради бога, Олег, ненавидь себя сильнее за то, что ждешь ночи для того, чтобы войти в его комнату – тюрьму – и убедиться, что он еще жив.       Ради бога, Олег, ненавидь себя за то, что еще что-то смеешь чувствовать к нему.       Олег жмется губами к его лбу, когда убеждается, что Сергей точно спит – почти уверен, что мастерски притворяется, – думая, что первый поцелуй после смерти на деле куда менее романтичный, чем принято показывать в кино.