на коленке

      Сжать его руку покрепче – прижать к груди плотнее. И зарыться носом в рыжие волосы, и сжимать его плечи рукой, пока дыхание – прямо в шею, такое горячее и частое, что крышу сносит (скорый поезд сердце≠разум никуда не едет – разбился на стеклянные осколки – какая трагедия). Сжимать его ладонь, дрожащую, цепляющуюся пальцами, и слышать, как он – совсем тихо – повторяет имя, и понимать, что конец давным-давно настал.       В темноте едва видно подрагивающие ресницы, светлые на самых концах. Прижать ладонь к его щеке и почувствовать, как он подается ближе, и трется о нее, позволяя сжать волосы на виске, незабываемо и несравнимо.       Пока за окном метель, в комнате – самый разгар весны, а дыхание такое опьяненное и влюбленное. И к черту последнюю зиму вместе, к черту последний день рождения, всю жизнь, и к черту целый мир, пока он сжимает руку своими дрожащими пальцами, другими – аж ногтями – впиваясь в плечо (будто до самого мяса и прямиком к сердцу – ему можно, ему можно абсолютно все).       А глаза какие опьяненные, шальные, почти фосфорически блестящие – синие.       Любить всю ночь, любить до последнего и вопреки всему. Главное держать за руку крепче, а все остальное пережить.       Плевать, когда он выдыхает, так протяжно и громко – и соседи наверняка все знают, наверняка осуждают. Хочется послать весь гребаный мир далеко и даже дальше, лишь бы оставаться рядом всю жизнь. Когда он жмется плотнее и обнимает двумя руками, понимаешь, что нет ничего важнее этого момента.       И лишь на самом пике вдруг слышать – не уезжай. Никуда и никогда. Ведь зиму можно пережить – ведь ты же слышишь, как бьется в ритм? – и весь мир послать прямиком к дьяволу. И понимать – даже если не твой день и не твой год, – он твой. Горячий и без свитера, дрожащий, как от простуды, и такой чувственный – никто таким его не видит, и от этого не бабочки в животе, но целые стаи черных ворон, клюющие изнутри.       Ладонь – к ладони, и пальцы – к пальцам. И вдруг его – вверх. По запястью, по предплечью к плечу – и к шее. И сжимают покрепче, а губы возле уха снова повторяют о чем-то – не слышно. Слышно лишь дыхание и что-то о последнем празднике – к черту.       И губы – к губам, и не думать о том, что это скоро закончится. Пальцы на изодранных плечах, дыхание становится ровнее и тише. Не надо говорить, не надо даже думать – они оба все понимают по одним глазам.       Он не курит – ставит себя выше этого, – но сегодня можно. Сжимает сигарету ртом и наклоняется, прикуривая от чужой, не поднимая взгляда, так что слабый огонек едва озаряет поджатые губы. Он кладет пальцы поверх на его руку и поднимается ими – вдоль по венам. Даже если этот праздник в последний раз, не о чем жалеть, пока эти пальцы сжимают покрепче.       Скользнуть пальцами под ладонь и сжать. И держать, держать, держать. И просить одним лишь взглядом – и ты держи меня, держи.