на коленке

was it fun? well i hope you had a blast while you dragged me along.

      Грудь, ребра и бедро нещадно ноют каждый вечер, сколько бы дней ни прошло. Пять новых болевых точек – так называть их куда приятнее, чем говорить «пулевые ранения, которые мне оставил самый близкий человек за всю мою чертову собачью жизнь». Олег не больно-то любит жалеть себя. Он, все-таки, человек гордый. Он пережил – между прочим, крайне удачно для наемника – такое количество заданий, что собрал по шраму с каждого континента и остался, как принято говорить, в здравом уме после всего, что с ним случилось. Тут сложно не быть гордым.       Сложно.       Но, к несчастью для Олега, возможно.       Вся гордость куда-то испарилась, стоило появиться его близкому человеку на горизонте. Вся гордость куда-то исчезла, когда он увидел сообщение с неизвестного номера: «Вытащи из Крестов. Взамен проси что угодно. СР», и задание стало не таким уж и важным, и ножевое в боку не таким уж и критическим. Вся гордость куда-то исчезала каждый раз, стоило близкому просто посмотреть – утомленно, нарочито незаинтересованно – и отдать очередной приказ. Как щенок – сразу в бой. И неважно, кто перед тобой: игрушечный медведь или бойцовская собака, не проигравшая ни единого боя.       Олег знает – с этим пора покончить. Олег знает – им уже не семнадцать, и весь мир уже давно не на ладони и не ждет их с распростертыми объятиями. Олег знает – он уже давно не Сергея, а Сергей – не его. Прискорбно. Но не прискорбнее, чем тупая ноющая боль по всему телу – и где-то между ребер. Тоже от пули, не иначе.       Сергей говорит с ним каждый вечер. Старается говорить. Опирается спиной о дверь, садится на пол и говорит. В основном одно и то же: прости, это был не я, прости, может, начнем все с самого начала, прости, я знаю, что виноват. Прости, Олег, но ты тоже мудак. Прости, Олег, я не хотел называть тебя мудаком. Прости, прости, прости.       Простить не получается.       Олег старается не отвечать ему. Не столько из-за боязни того, что вся его гордость (и здравый смысл) в очередной раз испарится, а эмоции дадут сбой, сколько из-за того, что в последнее время говорить Олегу как-то сложно в принципе. Горло порой болит не хуже, чем все пять болевых точек вместе взятых. Иногда Олег боится, что повреждено еще и оно.       Глупый, глупый Сергей. Глупый дурацкий Сергей, из-за которого всегда были все проблемы. Первая серьезная драка в детском доме? Сергей шепнул ему, что Антон порвал его альбом. Первый – и любой другой – серьезный выговор? Сергей предложил побег; Сергей решил, что будет весело перемазать всех пастой; Сергей сказал, что те парни его задирали. Проблемы, драки, выговоры, синяки по телу и дыры в нем же – Сергей. Сергей занимал слишком много места в его жизни, и Олег знал – это ненормально. Это ненормально, когда тебе вот-вот тридцать (а может, стоит отсчитывать жизнь заново после пяти болевых точек?), а ты все еще не в состоянии не вилять хвостом при виде того рыжего мальчишки из детского дома. Это ненормально, когда ты ошибаешься в чужих спинах в абсолютно чужих странах, когда сжимаешь пальцами крепче чужие рыжие волосы (немного не тот тон, немного не та структура), когда закрываешь глаза, каждый раз, когда целуешь других и думаешь – не то. Не те спины, не те волосы, не те губы, не те руки. Не те люди. Это ненормально.       И так иногда хочется вернуться к самому началу. К тому дню в детском доме, к тому едва живому телевизору, к тому рыжему мальчишке в старом свитере. К тому рыжему юноше с горящими надеждой синими глазами, к тем рукам, сжимающим лицо, к тем бесконечным клятвам в вечности и запаху дегтярного мыла от шеи. Вернуться к самому началу и остаться там, когда оба слишком молоды для того, чтобы всерьез думать о том, что будет завтра, чтобы сжимать в руках в оружие, а не чужие пальцы, чтобы думать о том, что однажды захочется вернуться.       У Олега слишком усталое лицо для его возраста и слишком дырявое тело для живого. У Олега мешки под глазами и давным-давно угасший взгляд. У Олега слишком грубые руки для того, чтобы делать ими хоть что-то, кроме перезарядки оружия. У Олега слишком пусто внутри для того, чтобы всерьез жить, а не выживать.       Он слышит, как Сергей снова опирается спиной о дверь и сползает по ней на самый пол. Это означает одно – снова пришло время слушать его голос. Сергей, однако, молчит. Просто сидит спиной к двери, пока Олег не садится с другой стороны. Спиной к спине. Почти как в детстве, думает на мгновение Олег. Только в детстве не было стальной двери и двух усталых людей. Сергей молчит, но Олег почти уверен, что он наверняка чувствует, что за холодной дверью появилась знакомая спина.       Иногда так нестерпимо хочется распахнуть дверь и начать все заново. Бросить все, послать к черту гордость и обиды, приготовить его чертову любимую пасту с грибами. И снова стать тем глупым щенком, бегающим хвостом за хозяином.       Олег иногда думает, что, может быть, во всем с самого начала была лишь его вина. Недосмотрел, недослушал, недолюбил. Перелюбил? Может быть, стоило быть немного жестче. Может быть, стоило показать, что он знает слово «нет». Может быть, надо было хотя бы иногда давать по шее и приводить в чувства. Может быть, надо было всего лишь меньше любить.       Олег иногда думает, что он – самый жалкий человек на всей планете.       Сергей за дверью молчит. Ни извинений, ни просьб, ни исповедей. Может быть, Сергей тоже устал. Может быть, Сергей тоже все сам понимает. Может быть, немой монолог о жизни давно дошел и до Сергея. Может быть. Олег не хочет знать ответ. Олег не уверен, что он вообще хочет теперь хоть чего-то в этой жизни.       – Сереж, – он и сам не замечает, в какой момент называет его по имени. Почти как в детстве. – Не хочешь поговорить?       Олег знает – с этим давно пора покончить. Олег знает – он самый жалкий человек на планете, который никогда не сможет этого сделать.