на коленке

      – Не так, – Олег берет его за запястье, не поднимая взгляда. – Сильнее. Иначе тесто не поднимется.       У Сергея чудовищно дрожат руки – Олег старается делать вид, что этого не замечает. Он в принципе старается как можно меньше замечать Сергея (одомашенный волк внутри скребется о грудную клетку, машет хвостом, лая, как дворняжка, стоит рукам соприкоснуться).       – Тесто ведь липнет, – у него и голос тише стал. Не сломался еще (ни голос, ни он сам) – вот что удивительно. Олег видит, что ему тяжело, и потому аккуратно, касаясь одними пальцами, двигает его в сторону. Засучивает рукава повыше и моет руки в доисторической раковине – лучшего не найти. Кухня едва чем-то отличается от той, в которой приходилось периодически готовить в армии. Разве что менее просторная и более пустая.       Олег чувствует, как Сергей на него смотрит. От этого по спине мурашки (одомашенный волк скачет вокруг себя). Нормального разговора не получается: Волков постоянно затыкает самого себя после первых же фраз, а Сергей слишком устает от долгих монологов. И когда такое вообще было?       Олег месит тесто, чувствуя, как между лопаток упирается чужой лоб. Сергей давно перестал извиняться. Сергей, все-таки, прекрасно его знает (и знает, что Олег давно простил – или нет).       Олег пытается сосредоточиться на своих руках. Сергей сам попросился приготовить хоть раз что-то самостоятельно. За сорок восемь дней от одного только лаваша и салатов начинало тошнить – попросил хотя бы пирог. Олег ничего не ответил – если доисторическая духовка не осилит пирог, Сергей будет есть то, что придется.       – Черт… – Волков трет запястьем нос, надеясь не чихнуть, и продолжает месить. В готовке же главное сосредоточиться. Не отвлекаться на посторонние шумы и вещи. (Сергей сжимает руки вокруг груди и жмется к спине – совсем исхудал, и Волков едва не воет от осознания того, что сам его до этого довел.)       – Тут немного осталось. Попробуй еще раз, – главное не смотреть ему в глаза. Главное не видеть, как он смотрит. Главное смотреть только на тесто – может быть, еще на руки. – Сергей, ты слышишь? – кивает, но руки не разжимает. – Как хочешь.       Олег месит дальше, стараясь отогнать мысли (волк скачет вокруг, зубами хватая собственный хвост – хватит им вилять, не пес ведь). Сергей был поразительно несамостоятельным для того, кто буквально жил в замке, и за все то время, сколько Волков его помнил, высшим его кулинарным достижением была яичница, подгоревшая только с одного края. Может быть, Сергей прикидывался, что готовить все еще не умеет. Не маленький, все-таки. И хитрить любит.       – Хотя бы бумагу сможешь положить в форму? – головой мотает. Олег только вздыхает. С тестом приходится слишком много импровизировать. Он даже не уверен, что это съедобно, и с большим удовольствием отдал бы какой-нибудь собаке.       Когда Волков ставит то, что должно было быть пирогом, в духовку, Сергей уже сидит в стороне (Олег бросает осторожный взгляд – он сутулится, ковыряет сломанным ногтем кожу на запястье, глядя куда-то себе под ноги, и вдруг взгляд поднимает – Олег тут же отводит свой обратно, закрывая духовку). Это чудовищно – одна мысль в голове. Абсолютно все. Ощупывает грудь – ближайшая и первая болевая точка. Болит, но не критично – заживает все, как на собаке (одомашенный волк вдруг резко толкает лбом грудную клетку, заставляя поморщиться и согнуться, прижав к месту удара ладонь).       – Олеж, – Волков открывает глаза, поднимая взгляд, когда худые ладони с дрожащими пальцами сжимают лицо. Глаза почти угасли, а губы искусаны и слоятся, как от мороза. Ладони поднимают лицо ближе к себе, и изодранные губы прижимаются ко лбу. – Здесь нет магазинов, чтоб сбегать за чем-нибудь, да?       – Нет, – Олег опускает взгляд. Главное снова не встретиться глазами (одомашенный волк рычит и вгрызается в кости, заставляя стиснуть зубы поплотнее). – Не понравится – лаваша еще полно. Могу начинку запихнуть, если хочешь.       Сергей только головой мотает, и дрожащие пальцы поглаживают щеки с недельной щетиной. Еще немного, и оба будут выглядеть убого (волк лбом толкает в грудную клетку снова и воет – руки смыкаются на отощавшей спине).       Главное – в глаза не смотреть. О прощении ведь и речи быть не может – ни с одной, ни с другой стороны (волк вертится вокруг себя, сворачиваясь клубком, и глаза закрывает – полная чушь).