Mooning around

Бакуго ненавидит свою ебаную работу всем сердцем. Раньше все было проще и гораздо интереснее, если так можно назвать досуг мафиози. По крайней мере, нет ничего сложного в том, чтобы засадить пулю в чью-то голову за неповиновение, уничтожить улики, сопроводить босса на сделку, бегать на перестрелках и так мышцы тренировать, заканчивать вечер бокалом виски и начинать утро туша сигарету о чью-то белоснежно-молочную кожу. Были откровенные проебы, были сломанные кости, раны где только можно и много, реально много неприятных «сюрпризов», но ведь у любой работы есть свои минусы, да? Ничтожные, по сути — кости кое-как срастутся, пулевые и ножевые затянутся, сотрясение пройдет, и мозги встанут на место. Бакуго рычит, когда его гладят против шерстки «за преданность семье», и умирает в следующей же стычке между кланами так же, как он убивал других — пуля в голову, мозги во все стороны, верхней половины лица нет. Ему все равно. Бакуго ржет искренно, видя свой труп. Только гнев закипает из-за того, что так сильно проебался, а еще из-за того ублюдка, который его пристрелил. А жизнь все равно тупа и бессмысленна, да. Казалось, что смерть — это конец. Точка, и все. Блаженная пустота и отдых, растянутый на целую вечность. Нихуя подобного. Бакуго высчитывают каждый проеб, считая даже самый последний, смертельный, выдают блядские белые крылышки, скидывают с облаков на землю — падший ангел, ха-ха, оборжаться — и называют весь этот фарс «искуплением грехов». Да, теперь все работает так, а те светлые времена с джакузи в котле давно позади. Катсуки трет заболевшую от встречи с асфальтом голову и подбирает негнущимися пальцами разбросанные рядом бумажки. Удостоверение личности: «Бакуго Катсуки, ноль лет (это возраст от даты смерти, естественно), уровень опасности — четыре (хуй знает, что это значит), на испытательном сроке». Лицензия на блядские крылышки (твою мать, приехали, даже здесь одна бюрократия, хотя они ему нахер не сдались). Еще одна — на работу ангелом-хранителем. И ебучие данные на подопечного. Докатились. Тодороки Шото. Двадцать два года — вау, были бы ровесники, будь Бакуго живым. Группа крови — а нахуя? В месте работе какая-то тупая фирма с его же фамилией в названии. И еще какая-то хрень, которую Бакуго читать не намерен. С фотографии на него смотрит безэмоциональный — как будто для паспорта фоткался — фрик с двухцветными волосами, гетерохромией и шрамом. Рожа приметная, в общем. Двурожая. Легко найти, трудно потерять. Катсуки мог бы пролежать еще долго, но в сантиметре от распластанного тела останавливается, резко затормозив, машина. Водитель вываливается, красный и взволнованный толстяк, суетится вокруг и задает дурацкие вопросы о самочувствии. Бакуго выглядит как живой человек, и никаких ебучих крыльев за спиной нет. В лучшие времена он бы засадил жирдяю пулю в ногу, чтоб неповадно было доставать. Сейчас Бакуго может позволить себе только встать, оскалившись, и, матерясь, уйти, пиная какие-то камушки под ногами. А потом начинается самый хуевый месяц в жизни-смерти. Бакуго, блять, наивный, правда решил, словно жизнь богатенького ублюдка на сахар похожа: никаких опасностей, и делать ему ничего не придется. Ну да. В первый же день Бакуго находит Тодороки каким-то ебучим ангельским чутьем-магией-интуицией и тут же становится свидетелем того, как он чуть не попадает под автобус. И Катсуки, которому не очень хочется попадать под раздачу какой-то небесной хуйни, находит в себе новый ебучий дар: сильный порыв ветра толкает Двурожего в спину, тот падает в сторону и только локоть умудряется расцарапать, а железный монстр проезжает мимо. Бакуго орет: «Ублюдок, съеби с проезжей части, пока не задавили!» — и сам валит, растворяясь в толпе прежде, чем быть обнаруженным. Спустя всего сутки этого придурка вообще похищают, а Бакуго, нажравшись в тот вечер, это событие пропускает. На следующий день упырь, отец Тодороки, орет на весь дом, его сестра ревет, а везде бегают, как муравьи, полицейские, ускоренные пинком под зад, — у Энджи Тодороки, должно быть, тяжелые ботинки. Катсуки думает, нахера ему это надо, не лучше ли сгореть нахрен, с каких пор он по ту сторону и все равно подбрасывает копам «неожиданные» новые улики и зацепки (да, есть права и на это, а вот взять пистолет и вытащить ублюдка самому — нихуя). Но его все равно находят в этот же день «благодаря силам полиции». Всего лишь придурки, думавшие срубить бабла, толком не имеющие ни мозгов, ни плана. Бакуго думает, что Тодороки, похоже, сам им поддался, показывает средний палец небу и возвращается в город пить, пока вся вот эта хуйня не закончится. Из улик по делу пропадает пистолет, но это ему «на память». Этим же вечером Бакуго находит в кармане все той же любимой куртки сраную визитку с номером поднебесного колл-центра и звонит, чтобы спросить: нахуя, какого черта, за что, почему и когда это, блять, закончится? Девушка спокойно отвечает, мол, за вашу полную грехов жизнь, такие порядки теперь, прошлый ангел-хранитель Тодороки Шото свихнулся — Катсуки совершенно не удивляется таким сведениям, — и позарез понадобился новый, пусть даже самый хуевый (ну охуеть спасибо), договор ведь уже заключен, а продлится все до самой положенной смерти Двурожего; если умрет раньше, то полагается наказание и новый подопечный более низкого уровня. Бакуго хотелось бы сказать, что уровень здесь уже дно пробил, срывая голосовые связки и используя весь обширный матерный запас слов за всю жизнь, вот только звонок прерывается без дальнейших объяснений, и злость приходится срывать на каком-то пьяном убожище. Чуть не грохнулся с балкона третьего, мать твою, этажа. Чуть не утонул. Чуть не попал под машину — опять, блять, да, светофоры же для отбитых делают, ага. Чуть ножом не пырнули. Чуть не отравили. Чуть не. Чуть не. Чуть не. Когда он еще на крышу "Тодороки Энтерпрайз" забрался на вид, твою мать, посмотреть, Бакуго понял, что больше выносить все это не может. У него все еще есть пистолет, и да: когда ты ангел, пробраться куда угодно во имя спасения чужой задницы становится слишком легким. А вообще, небесам не понравится то, что он задумал, да и похуй. При жизни Бакуго вообще не верил ни в одного бога. Полуприкрытую дверь он вышибает с ноги, тут же привлекая к себе внимание: двухсторонний ублюдок поворачивается к нему, отвлекаясь от вида вонючего заката, продолжая стоять на самом краю. Бакуго не хочет потом ловить летящую со сто двадцатого этажа тушу, пытаться оживить мясной паштет, поворачивать время вспять и срочно искать не палящий его выход или другие способы, которые были ему доступны только с мощными ограничениями, а против них не шло само его тело — это как натянутый до удушения ошейник с бриллиантами. Хотя нахуя Катсуки бриллианты? Не сдались, блять, совсем, как и эти его силы «свыше», которыми нормально воспользоваться не может. Катсуки не может избавиться от ошейника, просто идя напролом, как обычно, но он уже заколебался быть сучкой на привязи, поэтому к очередной проблеме находит человеческий уже подход — Тодороки удивленно смотрит на него, не понимая, а Бакуго наставляет на него дуло пистолета. — От края, блять, отошел, урод! — слова вырываются каким-то рычанием дикого волка, что вот-вот набросится на добычу; Тодороки все так же не понимает нихрена, но делает несколько шагов вперед, послушно отходя от края. Позади него тлеет последними всполохами закат, впереди него неуравновешенный психопат с кровавыми глазами — романтично, да? Бакуго делает движение свободной рукой, подзывая к себе, словно собаку. — Сюда иди. Кусать не буду. И никаких выкрутасов. Шаг. Еще. Тодороки подходит так близко, что дуло почти упирается ему в грудь. Бакуго шипит: «Суицидник чертов» — и за шкирку толкает на выход, причем уебок чуть не падает с лестницы, в последний момент остановленный сильной рукой. Катсуки сам выходит и закрывает за собой дверь на заранее стыренный у ушедших на «пять минут на кофе» двадцать минут назад охранников ключ. Кидает его Тодороки, отворачивается, засунув руки в карманы брюк, и уходит. Уже на середине первого пролета Шото останавливает его своим уверенным: — А что, если я позову охрану? Бакуго усмехается: — Не позовешь. — А... — Телефон ты забыл дома, придурок. Отцу не расскажешь, потому что ненавидишь, а сестре — чтобы не волновалась. Приходится даже повернуться, чтобы получить лучшую награду за свои труды: удивление в чужих разноцветных глазах (в одном плещется океан, в другом раскаленный асфальт, и Бакуго не знает, что ненавидит больше), перемешанное с легким налетом страха. И снова это непонимание-непонимание-непонимание, словно они на ебучем уроке математики. Одно мгновение, всего одно мгновение — лицо ублюдка снова становится каменным, непроницаемым и равнодушным словно бы даже. Эта жизнь научила его ничему не удивляться. И Катсуки не удивляется уже давно ничему тоже. — Кто ты такой? И что тебе нужно? — Твой ебучий ангел-хранитель, — Бакуго отвечает почти сразу, хотя он честно думал над ответом секунду-две. Но нахуй ему скрываться, когда ясно: хочешь скрыть правду — кинь ее в лицо, как вонючую тряпку. Да Катсуки даже и не хочет ничего скрывать. Срать ему уже хотелось на правила, против которых он при жизни и шел упорно и упрямо, до последнего выстрела. — Буду следить, чтобы ты не убился и не покалечился. Не понятно разве? Тодороки молчит. Поджимает губы. Сжимает кулаки до побелевших костяшек. Хмурится и смотрит прямо, глаза в глаза. Наверное, решил, что это опять отец подсуетился. Глупый невзрослеющий подросток — срать на настоящий возраст. Бакуго вот ноль лет от даты смерти. Тодороки вот шестнадцать шесть лет подряд. — А если со мной все-таки что-то случится? Что тогда? Уебок действительно разозлился — его выдает не столько «грозный» рассерженный вид, сколько опять какая-то хуйня у Бакуго внутри. Как считывающий индикатор, что ли. В несколько шагов Катсуки пересекает лестницу и оказывается так близко, что у Тодороки дыхание спирает — инстинкт самосохранения у этой амебы все-таки срабатывает, и он орет прямо в ухо: «У него все еще пистолет!» Но пес отца не станет в него стрелять, да? Вот только тот же голос продолжает уже спокойнее, обреченно-устало скорее, что Шото конкретно так проебался со своими выводами. Об этом говорит как минимум рука, сжимающая горло. — Из могилы достану и выебу. Ясно? Нихуя ему не ясно, раз поднимает руку и бьет первым. Бакуго сплевывает на пол алую кровь и касается горячей ладонью саднящей щеки, на которой вот-вот расцветет синяк. Отнимает через несколько секунд — ничего уже нет. Ни раны, ни кровоподтека, ни-че-го. Шото не верит своим глазам и даже двинуться не может, а Катсуки, никогда не имеющий тормозов, уже прет напрямую. Что там про ангельское-небесное-хуесное «оберегай и защищай»? Никто ничего не прописывал в правилах, что и от себя оберегать тоже надо. Теперь даже необязательно доставать Двурожего из-под земли, чтобы исполнить угрозу. На месте отомстит. За все, блять, хорошее и нет. За ненавистную ебаную работу и самый хуевый месяц в жизни-смерти.