Лабиринт Смерти

Постепенно ночь вкрадывалась в город. Вместе с ее мрачными тенями выступила впитавшая отблеск рубиновых цветов луна. Ее кровавый свет косо падал на постель Виргилова. Вместе со сверканием царицы ночи в комнату через наполовину открытое окно пробирался удивительно теплый ветер. Он приносил с собой пьянящие ароматы, вдохнув которые, невозможно было сдержать упоенного тихого смеха. Нотки свежей травы, росшей на склоне возле дома, смешивались с благоуханием диких роз. Нежность каждого лепестка касалась темных стен комнаты, разбивалась о гладкую поверхность и, рассыпавшись на сотни осколков мягкого запаха, исчезала, словно сладкий детский сон. Она меркла в сравнении с другими ароматами, навечно завладевшими комнатой адвоката. Шоколад. Его запах за несколько десятилетий впитала спальня. Его сладко-горьковатый шлейф тянулся по полу из красного дерева. Он пробирался сквозь крошечные, незаметные для человеческого глаза, трещины в каждой доске. Там запах замирал и с каждым новым дождливым днем воскресал. Он впитался не только в ладони мужчины. Он стал частью этого дома. Книги. Три стеллажа, занявшие место в комнате напротив огромной кровати, дарили комнате частицы своей души. Строка старой или новой книги вырывалась из тесного переплета и растворялась в воздухе. Их запах – терпкие нотки мертвого белоснежного дерева. Они бросались за дверь и метались по длинному темному коридору. Шелест каждой страницы запомнила спальня. Бумага источала свой пленительный аромат. Кружила голову. Пудра. Сложенная в небольшом комоде возле кровати, она ждала легкого порыва воздуха, чтобы бежевой пылью разлететься по комнате. Ее покупали не для пользования, а для получения сухого запаха, мучительно медленно проникающего в легкие и вызывающего трепет во всем теле. Эта шероховатость, с которой аромат касался носа. Этот возбуждающий оттенок, что можно встретить еще только в прожженном солнцем песке. Ощущение, как крошечные золотистые частицы рассыпаются между пальцев и немного режут кожу. Зависимость. Безумное желание вновь и вновь вдыхать эти сладкие, лишенные всякой наскучившей цветочной свежести, ноты, подобные пыли с побережья, – вот дар пудры. Дождь. Он почти каждый день и ночь вторгался в комнату. Прохладная влага разбавляла иные запахи, сливалась с ними, как краски в палитре художника. Ее светлые холодные тона вступали в схватку с матовыми оттенками золота, с молочно-кофейными цветами. Свежесть терзала шершавую сладость. Сверкающие капли лизали широкий подоконник и шелковые шторы, бились о пол. В кресле возле окна сидел Виргилов. Его изящные руки едва сжимали переплет новой книги. Внимательный холодный взгляд скользил по строчкам, не смея замереть на каком-либо слове. Никак не получалось сосредоточиться. В мысли то и дело врывался один хрупкий образ, сотканный из десятков воспоминаний. Лишь от этого ничто не могло отвлечь: ни ветер, забирающийся под расстегнутую белую рубашку и скатывающийся до темных брюк, ни напоминание старинных часов с маятником о том, что стрелки стремительно рвались вперед. Ничто. Только нежное личико постоянно мелькало перед глазами, только ласковые игривые движения юных пальчиков, что так запомнило тело. Мелодичный смех до сих пор звенел в ушах. Нужно было скрыться от этого чудесного призрачного воспоминания. Но хотел ли Аркадий Иванович это? Нет. Иначе бы он не питал свой разум каждый день новыми встречами с ангельским созданием. Тогда, какой смысл пытаться забыть, отвлечься? Ухмылка. Резко закинул ногу на ногу. Не было особого желания читать книгу. Томный вздох разрывал грудь мужчины. Он, возвращая книгу на полку, думал лишь о том, как не позволить Михаилу Алексеевичу узнать, в какую игру он ввязался. Подбитые сонливостью шаги строгим ритмом разносились по комнате. Тишину резал каждый вздох адвоката, его каждое движение. Даже тихий шорох быстро снятой и брошенной на подлокотник кресла рубашки звучал отчетливее барабанной дроби. Резкая, подобная мелкому удару тока, боль надавила на затылок. Поверхностный сон. Ветер, бьющийся о гладкую поверхность окна. Неудобная подушка. Сколько еще отговорок он мог найти, будучи не в силах признать самый жестокий факт – ему было необходимо ее присутствие. Манящий аромат длинных густых волос. Пьянящий металлический привкус ее крови на губах. Воспоминания порождали самые развратные желания. Вслед за ними, соответственно, кусалась бессонница. Аркадий Иванович крадущимися шагами приблизился к высокому круглому зеркалу. Медленно по привычке зачесывая назад темные волосы, он смотрел на свое отражение. Тяжелый вздох, будто рассыпавшийся по полу жемчуг. Кто был в зеркале? Еще не старый мужчина, чьи коротко остриженные виски не зацепило смертельное серебро. Но, увы, уже не молодой. Жалкая пара мелких морщин, застилавшая лоб при первой же улыбке, ничуть не отравляла шарм. Но это только пока пара морщин. При данной мысли по спине Виргилова пробегала дрожь. Глупое порождение разума! Нет, старость ближайшее время не обнимет его. Не уколет она выпирающие ключицы. Не потреплет бледный подтянутый торс. Не ударит в дышащую сладострастием грудь. Единственными ее предвестниками были постепенно темнеющие с годами шрамы на левом плече и спине. Затянувшиеся почти пятнадцать лет назад раны напоминали о себе. Попытки прикрыть глаза в надежде забыть навсегда о проклятии былых лет. Больно. Безнадежно. Безумно. Ногти впивались в ладони при каждом коротком видении, проносившемся перед глазами, словно кадры из кинофильма. Невозможно забыть, как холод подкатывал к спине, как жар исступленно лизал лоб. Сотни иголочек вонзались в ноги. На какие-то секунды отрезвляли крики пуль, удары свинца о железную поверхность. Грохоты. Раскаты молний. Глухие приказы его, молодого командира. Стоны. Куски металла пронзали плоть. Смех. Тогда он смеялся. Безумие ласкало, вгрызаясь в горло… – Аркадий Иванович, – голос в дверях разорвал тишину, как уставший от жизни поэт превращает черновики в куски бумаги, – я могу поговорить с вами? – Миша? – поворачиваясь к нему, сладким, неестественным голосом произнес адвокат. – Конечно, можешь, дорогой мой! Тебя что-то не устраивает? Больница? Хочешь сменить место работы? В его глазах, в которых светилась сумасшедшая пляска снежинок, и отражалось их белоснежное сверкание, застыла непонятная доктору надежда. Не успел Михаил Алексеевич опомниться, как мужчина взял его под руку и усадил в кресло. Мрачные приступы заботы не могли не настораживать. Виргилов сел на край постели, не смея отвести глаз от молодого человека. – Нет, что вы, дядя! Меня все устраивает. – Доктор окунул обреченным взглядом спальню. Эстетично. – Я лишь хотел узнать… Может быть, это не мое дело, но все же… – Миша, будь так любезен – говори внятно. – Адвокат раздраженно перебил его. Неловкая пауза воцарилась. Тут же решил исправиться. – Извини, я очень устал за сегодня. О чем ты хотел узнать? – Аркадий Иванович, где вы были сегодня, пока я находился в палате? – доктор едва сумел спросить его об этом, глядя в бездонные залитые белым свинцом глаза. – У мистера Бекера. Я же говорил тебе. – Мистер Бекер был у пациентов вместе со мной. – Странная смелость пьянила ум. – Где вы были? – Ах, да! Точно. Я хотел поговорить с мистером Бекером, но потом передумал и решил прогуляться по саду. Там такой замечательный сад! Фонтан великолепен! Виргилов крутил в руках ловко снятый с указательного пальца серебряный перстень с печатью неизвестного доктору общества. Как уверенно звучал в эту минуту его бархатистый голос! Сколько равнодушия сияло в холодных глазах! Гордо задранная в надежде унять голодную боль голова. Приподнятая бровь в каком-то насмешливом выражении. Опущенные смесью надменности и усталости веки. Все это заставляло доктора верить адвокату. Михаил Алексеевич собрался уйти, признавая свое поражение в этой игре надменности, как вдруг его остановил властный тон мужчины: – Ты не веришь мне, Миша? Покрасневшие за день глаза распахнулись. Теперь доктора прожигали эти стеклянные белые очи, обрамленные темными ресницами. – Верю… Аркадий Иванович… – молодой человек вздрогнул, когда первый раскат грома пронзил тишину. – Замечательно! Хотя, должен заметить, дорогой мой, все-таки тебя что-то тревожит. Томная улыбка, подобная мягкому оскалу, упала на сухие губы мужчины. Вмиг обнажились белые ровные передние зубы и немного длинные клыки с островатыми концами. Он ждал. Нужно было что-нибудь ответить. Рассказать про ту девушку в башне? Спросить о ней? Может быть, Виргилову что-то известно о судьбе ее? Что, если он ничего не знает? Не хотелось смутить этого привыкшего к странностям проницательного человека. Не удосужившись услышать ответ доктора, Аркадий Иванович прикусил вмиг заалевшую сухую нижнюю губу. Острый кончик языка прошелся по потрескавшейся поверхности. Мужчина, словно слышал мысли Михаила Алексеевича, отчаянно старался сдержать рвущийся из самого сердца порок. Как может столь распутное поведение принадлежать строгому, уверенному в себе адвокату? Во всяком случае, именно таким запомнил его молодой человек перед отъездом. Таким же Виргилов и остался. Он расслабил все время выпрямленную спину и рухнул на кровать. Взгляд доктора пробежался по достаточно заметным на светлой коже ребрам мужчины. Мгновенно белая крепкая рука с отчетливыми голубыми венами скользнула, замерла внизу плоского живота. Тонкие пальцы расстегнули ремень на темных брюках. Желание Михаила Алексеевича отвернуться, уйти, вызванное, скорее всего, врожденной склонностью к соблюдению приличий, было остановлено любопытством. Ему безумно хотелось узнать, научился ли Виргилов читать мысли за столько лет. Он, вздохнув, прикрыл глаза. – Я до сих пор не смог понять одно: как тебе удалось унаследовать чопорность моего брата? – даже не глядя на него, произнес адвокат. – И не смей оправдываться, что перенял этакое поведение от матери. Я прекрасно знал ее. Даже лучше, чем Алексей… – О чем это вы говорите? – молодому человеку показалось, что кто-то облил его невидимой холодной водой. – Давай так: я завтра вечером после работы тебе расскажу про маму. Договорились? – Виргилов вздохнул. – Сейчас я намерен лечь спать. – Как вам угодно… – И я не рекомендую тебе лазить в столь позднее время по комнатам и коридорам: этот дом хранит множество тайн. – Услышал доктор вслед. Нельзя было не обернуться. – О некоторых тебе лучше не знать, дорогой мой. Спокойной ночи! Легкий немного пренебрежительный взмах руки заставил доктора удалиться. Ночь пропитала воздух теплым дождем. Блеск молний ласково озарял комнаты. Гроза почти стихла. Прошло где-то полчаса – она и вовсе прекратилась. Остался лишь дождь. Можно было услышать, как сверкающие лунным молоком капли ударяются о каждый фронтон, о темные ворота, о песок близ берега. Какая прекрасная атмосфера, чтобы заснуть! Но возможно ли было это сделать? Стрелки часов мучительно медленно ползли. Полночь. Хрусталь лунного света рассыпался по комнате доктора. Какая-то ледяная звонкая мелодия разносилась по дому, ударялась о стены коридора и через них долетала до Михаила Алексеевича. Мягкие шаги на лестнице? Скрежет острого лезвия по железу? Шорох падающей на пол одежды? Десяток хриплых голосов, сливающихся в молитве? Что-то сливалось с ночной тишиной и касалось слуха. Сон прерывался, растворялся в этом легком, едва уловимом шуме. Слишком любопытно. Слишком мучительно. Пришлось проснуться. Только Михаил Алексеевич открыл глаза, как яркая вспышка озарила комнату. Молния не угомонилась. Содрогаясь внутри от давнего страха, молодой человек встал с постели, наспех накинул халат. В памяти воскресли те тепле минуты, когда Виргилов, зная, что ребенок до смерти боится грозы, приходил к нему ночью. Он не мог забыть крепкие объятия, холодные пальцы, скользившие по спине, сухие губы, едва касающиеся макушки. Самое главное – он был рядом в такие моменты. Всегда. Что-то шептал на ухо, рассказывал какие-нибудь удивительные истории. Эту привычку не погубил даже уход Аркадия Ивановича на фронт в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Десятилетний мальчишка каждый раз во время гроза забирался под одеяло и сочинял письма. Ему нужен был этот человек, заменивший отца. Без него трудно было заснуть в такую погоду. Теперь все повторялось. Ожидание, что Виргилов вот-вот войдет в комнату, как много лет назад, врезалось в сердце. Михаил Алексеевич просидел на постели минут пять, ожидая его. Никто не пришел. Лишь неясная молитва прерывала шум дождя. Что-то творилось на первом этаже. Что-то странное. Михаил Алексеевич схватил в руки новую, видимо, на днях купленную лампу. Зажигая ее, спотыкаясь в темноте, он дошел до двери. Открыл. В коридоре царила тьма. Освещая себе путь, доктор неуверенно двинулся к спальне Аркадия Ивановича. Ему хотелось верить, что все странные звуки, что пронизывали ночь, были лишь плодом его воображения, еще не привыкшего к забытой обстановке. Он легонько толкнул дверь, поборов некое смущение, сковавшее сразу руки. Взгляд пал на пустую кровать. В этот молитва стихла. Михаил Алексеевич кинулся вниз, едва не оступаясь и не падая на верхних ступеньках. Тихие голоса и шорохи вновь ворвались в дом. Теперь он мог лучше расслышать их. Они раздавались где-то под лестницей, в чулане, который Аркадий Иванович после своего возвращения с фронта в тысяча девятьсот пятнадцатом году стал запирать. Теперь там был кто-то. Люди. Любопытство тянуло доктора под лестницу. Он ничего не мог поделать с собой. Стараясь идти медленнее, чтобы не дать полу выдать его скрипом, Михаил Алексеевич увидел льющийся из-за приоткрытой двери свет. Причудливые тени мелькали в чулане. Вскоре он пожалел о том, что решил заглянуть в щель. Пугающая и одновременно завораживающая сцена открылась перед ним. Тринадцать неизвестных ему мужчин в темных плащах с накинутыми на голову капюшонами окружали большой овальный стол. Алое сверкание свеч скользило по атласной ткани, желая обнажить лица ночных гостей. Один из них держал в руках книгу и что-то читал вслух, остальные повторяли за ним. Взгляд доктора столкнулся со столом, на котором, прикрыв от стыда или от блаженства глаза, лежала обнаженная молодая девушка. Ее светлые длинные волосы падали вниз, кончиками касались пола. Руки девушки обхватывали плечи нависающего над ней также обнаженного темноволосого мужчины. Присмотревшись, Михаил Алексеевич не поверил своим глазам. Виргилов! Плавными движениями он толкался в тело девушки, утыкался носом в ее шею. Однако, изрезанные дневным ветром плоские губы, которые безумно жаждали только одного – каплю воды, не смели прикоснуться к ее коже. Мужчина не смотрел на миленькое личико девицы, словно оно было лишено всяких изящных черт и походило на лик строй ведьмы с бородавками на щеках. Но это же было не так. Чудный купидон был полностью подчинен его власти. Движения адвоката, медленные, явно для наслаждения, а не для ритуала. Пламя ласкало бледную мужскую кожу, цеплялось за каждый изгиб. Приглушенный свет метался по комнатушке, врезался в стены, отскакивал, летел в стекло крошечного окошка в углу, возле потолка, и возвращался обратно. Шипение юной жертвы, подобно крику змеи, тянулось по полу и долетало до Михаила Алексеевича. Страшный сон. Сон! Хотелось верить в это. Доктор закрыл глаза, потер переносицу и вновь посмотрел на стол. Ничего не исчезло. Отблески огня падали на широкую спину адвоката, покрытую почти незаметными каплями пота. Этой ночью в доме, действительно, было очень душно, как летом. Искусанная покрытая кровью нижняя губа девушки свидетельствовала лишь об одном – ей нельзя было кричать. Охваченная рвущимся из груди трепетом, она сдерживалась. Очевидно, из последних сил. Ночная сладострастная пытка под молитву незнакомцев продолжалась больше четверти часа. Ноги Михаила Алексеевича подкашивались. Глаза покраснели: он забывал моргать. Голова начинала кружиться. Виргилов, оставив девушку на столе, отошел в сторону. Его пальцы задевали тонкую кожу незнакомки. Через пару мгновений в руках у него заблестел кинжал. Доктор встрепенулся: он не желал становиться свидетелем убийства, особенно ритуального. Зажмуриться он не смог. Аркадий Иванович поднес острие к ладони. В следующее мгновение алые капли, подобные распускающимся бутонам роз, упали на покрывшуюся мурашками грудь девушки. Молитва прекратилась. Адвокат поднял с пола темно-синий мягкий халат, набросил его на плечи. Этого не могло быть! Невозможно! На какое-то мгновение доктору показалось, что Виргилов заметил его, окинув возмущенно-насмешливым взглядом. Но ему было уже все равно. Глаза закрывались. Как бы он не пытался устоять на ногах, это не вышло у него. Слабость подкатила к телу, ударила под коленки. Он рухнул возле двери. Лишь золотой свет из чулана лизал его… Хмурое мерзкое утро бестактно врывалось в жизнь горожан. Серые бинты тумана, гонимые свежим ветром, волочились по земле. Дождь на некоторое время прекратился, уступив место серебряным шелковым шалям, проникающим в спальню доктора через наполовину открытое окно. Прохладные порывы воздуха обвивали ножки кровати, поднимались вверх. Михаил Алексеевич, ощущая это, с неохотой проснулся. Вспомнив вчерашнее, он гляделся. Вид светлой комнаты отрезвил доктора. Все показалось ему безумным глупым сном. Даже лампа стояла на своем месте, на тумбочке, возле шкафа с одеждой. – Приснится же такая глупость… – пробурчал под нос Михаил Алексеевич. Все-таки что-то грызло сознание, неустанно твердило о том, что сон был тонкой нитью реальности. Доктор с трудом поднялся: правое плечо пронзила боль. Второпях расстегивая маленькие скользкие пуговицы на рубашке, он боялся обнаружить след из дурного сна. Взгляд пал на синеватое пятно на коже. Не сон! Михаил Алексеевич быстро спускался по лестнице, забывая о боли, ударяющей и в плечо, и в бок. Рука плыла по скользким перилам. Он, как маленький ребенок, надеялся застать адвоката дома. Доктор в силу своих лет не научился просчитывать «ходы». Он думал лишь об одном – поймать Виргилова в зале или в какой-нибудь другой комнате. А как спросить у мужчины про вчерашнее? Как объяснить то, что он не смог сдвинуться с места и просто нагло позволил себе наблюдать за ритуалом? Об этом он задумывался? Даже, если Михаил Алексеевич допускал подобную мысль, то только на одно мгновение. Ее тут же забивал азарт. Он застал Виргилова на кухне. Бледные костлявые пальцы мужчины перебирали широкую виноградную кисть. Острые ногти постукивали по хрустальной ножке бокала, наполненного вином. В полумраке, что создавала темно-синяя штора, наполовину задернутая, адвокат казался на лет десять моложе. Он всегда молодо выглядел, но сегодня, сейчас… Мужчина заметил застывшего возле камина доктора. Невозмутимое сияние серебряных глаз впилось в расстегнутую рубашку, под которой виднелся след после падения. Аркадий Иванович до сих пор видел в нем маленького мальчика, которого любил с той вечной нежностью, из-за которой отец готов отказаться от важных дел, чтобы провести время с милым комочком счастья. И смотрел он на него так же. Снисходительно. С желанием обнять. Не мог Виргилов упрекнуть его в чем-то. Только не теперь. Не сегодня. Не сейчас. Нужно было открыть ему глаза на одну семейную тайну. Вчерашнее обстоятельство было не к месту. Скандал порождает недоверие, а оно за считанные секунды уподобляет жизнь пыли. Адвокат вздохнул, закусил губу и обратился к молодому человеку: – Как спалось? – Аркадий Иванович, ночью вы… – голова закружилась. Глухой шум, постепенно нараставший в ушах, кольнул виски. – Что «ночью»? Пауза. Левая бровь адвоката подскочила в привычной для него надменной манере. Удивление? Умело сыгранная роль коварного актера. Не более. Белые зубы впились в фиолетовую кожицу винограда, в глубине которого переливалось всеми цветами радуги солнце. Тишина плясала на кухне. Лишь через пару минут, подобных вечности, шелест листьев, влетевший в помещение из окна, плавно прошелся по столу. Он вызвал трепет в бокале, что был наполнен бордовой жидкостью с алеющими искрами терпкого пламени на дне. Мягкие губы коснулись хрустальной поверхности. Вмиг рубиновая капля окрасила их. Доктор внимательно смотрел на одежду адвоката. Черная шелковая рубашка, притесненная к торсу бордовой жилеткой с серебристыми пуговицами, почти сливалась с мраком за спиной мужчины. Взгляд полз вниз, пока не столкнулся с темно-коричневыми новыми туфлями. Казалось, за ночь с Аркадием Ивановичем не произошло серьезных изменений: манера изысканно одеваться осталась. – Миша! О чем ты хотел спросить? Ты что-то видел ночью? В стальных глазах не было намека на смущение. Лишь игривый огонек разврата, не истлевший за долгие годы, все плясал в глубине крошечных черных зрачков. – Я… не знаю. Просто спал плохо. – Доктор стоял возле камина. Он не мог пошевелиться. Властный взгляд адвоката управлял им. Сознание вдруг взбудоражила одна интересная деталь, на которую он доселе никогда не обращал внимания. В доме, почти в каждой комнате был камин. На кухне тоже. Черный каменный камин с резными краями из красного дерева. Он еще источал жар потухшего пламени. Рука доктора вцепилась в выступающие деревянные узоры. Ему не удавалось отвести глаза от Виргилова. Мужчина, встретив в его лице тень лукавства, резко поднялся со стула, держа бокал. Быстрые шаги. Мгновение – холодная ладонь пала на полуобнаженное плечо молодого человека. Пленительное горячее дыхание скользнуло по шее. В смятении наивном доктор прикрыл глаза, как делают это обычно люди в безвыходном положении. Бежать было некуда. Бессмысленно. Длинные пальцы скользнули под рубашку. Их кончики едва касались кожи, под которой прощупывались ребра. Боль. В глазах потемнело. Подушечки пальцев надавили на участок, где виднелось синеющее пятно. – Что вы делаете, Аркадий Иванович! – крик беспомощности вырвался из груди доктора. – Ты уверен, что ничего не помнишь? Ничего не видел? – с улыбкой истинного сладострастника произнес адвокат. – Выпей-ка! Мужчина поднес бокал к губам Михаила Алексеевича. Слабая попытка вырваться была сразу же пресечена. На больное плечо сильнее надавили. Молодой человек с отвращением взглянул на бокал. Запах железа летал где-то рядом, слишком близко. Стоило только вновь заглянуть в глаза адвоката, как в них промелькнула явная насмешка. Дьявольская ухмылка ласкала губы. Доктор вздрогнул, как только одна мрачная догадка зацепила его разум. – Аркадий Иванович, а в бокале вино? – Как знать, Мишутка! Как знать… – Шепот зацепил ухо. Белые зубы, подобно щелоку, разъедающему плоть, впились в мочку. Мерзко. Влажный язык прошелся по покрасневшему месту укуса. Запугивал… Молния пронзила голову доктора. Это прозвище! Мать всегда рассказывала ему в детстве, после самоубийства Алексея Ивановича, как отец стоял возле его колыбели и называл его так. Это была тайна. Только их тайна. Иногда Михаилу Алексеевичу казалось, что он помнил, как мужской голос шептал над его ухом это прозвище. Но тогда ему было года четыре, не больше. Потом так называла его только мать. – Откуда вы… – Знаю? – нетерпеливо прервал его адвокат. – У каждой семьи есть свои скелеты в шкафу. У кого-то они покрыты пылью, а у кого-то – блестят от полировки. Думаешь, мне нравится молчать, создавая иллюзию о честности твоей мамы? Нет! Все люди сотканы, в первую очередь, из плоти. Только потом стоит вспоминать о разуме и чувствах. – Мужчина достал часы из кармана. – Однако, мне уже пора на заседание. Поговорим об этом вечером, дорогой мой. – Нет! Мы поговорим об этом сейчас! – вскипел Михаил Алексеевич. Он схватил Виргилова за локоть. – Как вы смеете говорить в подобном тоне о моей матери! Аркадий Иванович тут же прижал его к стене. Левая рука впилась в шею доктора, сжала ее так, что сонная артерия, словно раненная птица, забилась под горячей кожей. Правой, поборов сопротивление, он сжал запястья молодого человека. Адвокат склонился над его ухом. Усмешка. Пламя коснулось кончика уха. Острый кончик носа уткнулся в висок. – Я больше Алексея имею право так говорить о ней! До вечера, Мишутка! – прорычал Виргилов и поспешил оставить его.

***

Холод сырой земли, еще покрытой страстными поцелуями дождя, пробирался сквозь подошву туфель, стоило только наступить на блестящую дорожку. Свинец лился с неба в виде редких слез густых облаков. Больница все кидала мрачные тени на ухоженный садик, что был скрыт от посетителей на заднем дворе. Хотя стоило ли прятать его? Посетителей почти не было. Лишь Аркадий Иванович, как замечала миссис Вуд, появлялся слишком часто – раз в два дня он обязательно посещал их. Со временем женщина перестала обращать внимание на него. Равнодушно протягивала ему нужные ключи, которые всегда хранились только у нее, и сразу же исчезала. Не ее это дело было. Не ее забота. Вот только засыпать с мыслями об этом с каждым разом становилось сложнее. Ни храп забывшего о ней старого супруга, ни треск высыхавших досок в комнате, ни лай собак, доносившийся с соседнего двора – ничто из этого так не мешало ей. Только ее посредничество отравляло жизнь. Невозможно было выспаться. Слабость. Она мешала работать, падала камнем на веки. Работа? Она, бесспорно, осознавала всю ответственность за свои действия. Но сейчас ею владела одна из самых сильных жажд на свете, то, с чем не может бороться ни один человек – желание выспаться. Нельзя было точно сказать, что внедряло дрожь в ее руки: слабость или сырой холод, что висел на каменных стенах, сползал вниз к полу и бил по лодыжкам. В один из таких моментов поднос со шприцами выскользнул из ее ладоней. Грохот пронесся по кабинету, вылетел в коридор и ударил в уши главврача. Лицо мистера Бекера изуродовала премерзкая гримаса, каковая обычно бывает или у человека в бешенстве, или у жертвы мучительной агонии. Он ворвался в кабинет и, не умея сдерживать себя, как обычно, принялся угрожать миссис Вуд увольнением. Уже который год он запугивал ее подобным образом. Молодая пугливая женщина с характером обиженной девочки все время терпела его крики. Лишь ее поджатая нижняя губа была знаком протеста. Михаил Алексеевич в это время почти завершил утренний обход. Только последний пациент задержал его. Доктор, войдя в крошечную палату, поспешил поздороваться с еще незнакомым ему пациентом. Мужчина шестидесяти семи лет, как только услышал его голос, с необычайной живостью распахнул глаза, навечно опаленные слезами. Он увидел нового доктора, и на устах его выступила самая искренняя улыбка, каковую только доводилось видеть молодому специалисту. Он учтиво кивнул и сел на край постели, так скромно и послушно сложив руки на коленях, как обычно это делают очень воспитанные и тихие дети. Восхищение коснулось Михаила Алексеевича. Та аккуратность, с которой старик носил больничную одежду, была неясна ему. Многие пациенты в знак протеста могли рвать на себе белую ткань, с треском превращающуюся в лохмотья. Старик же всегда был спокоен. На лице его, исцарапанном морщинами, не сверкало ничего, кроме доброты. Ею сияли бледно-голубые напоминающие оттенок свежей морской волны глаза. «Пациент №8» – так его обычно называли в больнице. Так же было указано в его истории болезни. Этот человек ничего не помнил о себе: ни имени, ни фамилии, ни место, где жил. Горе вытеснило эту информацию из его головы. Все, что значилось в истории болезни, – краткое описание того, как он попал в больницу. Года четыре назад, в конце октября его подобрал сторож. Ночь к тому моменту уже окутала улицы. Старик лежал, свернувшись, недалеко от клумбы, где еще летом распускались алые розы. Старик лежал на сырой земле, после чего его одежду было невозможно носить: камни исцарапали ее, грязь въелась в ткань. По сей день старик не говорил ни с кем. Только иногда, сквозь рыдания, вырывающиеся из его широкой груди, мелькало одно нежное женское имя «Лиз». Михаил Алексеевич, убедившись, что с больным все нормально, собрался уже уйти. Вот только его остановила скромная просьба, возможно, первая фраза, произнесенная стариком в больнице: – Извините меня, пожалуйста… – Тихий голос пронесся по комнате. – Вы не могли бы заходить ко мне почаще? Я вижу, что вы – хороший человек. Понимаете ли, беда у меня здесь только одна. Но, уверяю вас, она – самая ужасная участь, которая только уготована человеку… Одиночество! Мне ужасно хочется хоть с кем-то поговорить здесь. – Конечно. – В какой-то момент сомнения подкрались к разуму. Стоит ли? Ответ сам сорвался с губ. – Я зайду к вам завтра. Доктор, выходя от старика, понял одну вещь: пациент не сошел с ума. Он мог разговаривать с людьми. Просто никому не было до этого никакого дела. Как порою человек слеп по отношению к другим! Как жесток он в моменты чужих гонений и бед! Старик казался ему таким несчастным. Не мог доктор поступить иначе. Михаил Алексеевич надеялся незаметно прокрасться на второй этаж, чтобы отыскать палату, где содержалась та очаровательная девушка, с которой он уже второй раз встречался взглядами. Сегодня, стоя на пороге больницы, он вновь увидел ее возле окна. Красавица! Она сидела на мягком подоконнике, очевидно, отделанном под диванчик. Смотрела в темнеющую даль, где лес окутывал седой туман, а землю покрывал черный пепел. Будто ждала кого-то. Надеялась. Ее пальчики касались холодной поверхности окна. Тонкие ноготки проходились по стеклу, оставляя невидимый рисунок. Доктор всматривался в ее личико и не мог понять, кого же она напоминала ему. Была в ней какая-то до боли знакомая черта. Тепло. Нежность. Беззаботность. Сколько чудес тонуло в ее бездонных глазах, таких близких и прекрасных. В коридоре Михаил Алексеевич столкнулся с миссис Вуд. Ее медленный скованный шаг привлекал особое тревожное внимание. Ноги казались такими тяжелыми, словно кто-то набил их стеклом, что подскакивало при ходьбе и резало кожу. Она не шла. Она ползла, будто детский кораблик на веревочке, тащилась вслед за невидимой нитью. Миссис Вуд постаралась не смотреть в глаза доктора: боялась, что он заметит ее слезы. Но замедленное дыхание, со всхлипом вырвавшееся из груди, предало ее. – Кэри, постойте! – Михаил Алексеевич замер перед нею. Он не позволил ей пройти дальше. Мгновение. Его ладони легли на запястья молодой женщины, слегка сжали их. Онемевшие пальцы миссис Вуд терзали судороги. Стоило только поднести их к губам, как боль начала вырываться из-под кожи, сковывать кости и ломать их изнутри. Она хотела отнять руки по привычке, но силы окончательно покинули ее хрупкое тело. Михаил Алексеевич приобнял медсестру за плечи, надеясь унять трепет, колотивший ее. Ледяные пальцы уперлись в его грудь. Настолько холодными они были, что доктору показалось, будто тонкой ткани его рубашки коснулась не женская кожа, которая, как он считал, всегда должна разжигать пламя внутри мужчины, а стайка острых переломанных ветром снежинок. – Пожалуйста, не надо!.. – единственное, что смогла вымолвить она. – Кэри, прошу вас… помогите мне. – Михаил Алексеевич прижался губами к ее горячему лбу. Жар. Он душил ее. – Умоляю, Кэри! Мне нужно узнать, кто та девушка, что находится в палате на втором этаже. Кэри, вы слышите меня? – Он всматривался в ее равнодушные ко всему глаза. – Хотя бы скажите, как пройти к ней? – Зачем вам это? – опомнившись, встрепенулась миссис Вуд. – Вам-то? Оставьте все ее! Монстры. Здесь больница, а не притон! Тираны! Она не заслуживает такого отношения. Нет! Не заслуживает… Женщина задрожала еще больше. Ее лицо, доселе охваченное бледностью, окрасил жуткий пунцовый оттенок. Если сначала из ее горла выскальзывали хриплые выкрики, то теперь последние слова она повторяла шепотом, как помешанная. Уставшая от вечной работы, от равнодушия окружающих ее лицемеров, от всей жизни в целом, миссис Вуд не могла больше сдерживать в своем рано потухшем сердце эту истерику. Паника. Ей надоело быть свидетельницей страданий хорошенькой девушки, попавшей в сумасшедший дом не по той же самой причине, что все остальные. Постоянный страх из-за того, что ее могут упрекнуть в соучастии в этом грязном преступлении, уже постепенно раздавливал ее психику. Михаил Алексеевич, опасаясь, что их могут услышать, оттащил почти несопротивляющуюся женщину под лестницу. Ей было все равно, кто прикасался к ее рукам, целовал в лоб. Мысли о красавице стерли с ее языка все протесты. Только слезы катились по щекам, обжигая губы. Так доктор простоял с ней минут пять. Когда же миссис Вуд пришла в себя, он склонился к ее уху и прошептал: – Пожалуйста! Я должен знать. Расскажите о ней. – Она понравилась вам? – без привычного оттенка равнодушия спросила медсестра. – Вы с таким пылом интересуетесь… Губы ее надулись. Во взгляде застыла некая мольба. О, нет! Это был взгляд женщины, лишенной всякого семейного счастья, обездоленной и забытой. Она смотрела на молодого доктора, боясь самой себе признаться, что он привлекал ее. Вдруг ей захотелось вновь ощутить его поцелуи, таящие на лице, его прикосновения. Хотя бы одни раз. Отсутствие ответа тяготило ее. Он не мог утаить изумление. Да и был смысл? – Хорошо, Михаил Алексеевич. – Коснувшись его плеча, кивнула медсестра. – Сегодня вечером у меня смена. Оставайтесь со мной. Я расскажу вам про эту девушку. Если не заснете, сами все увидите. Но готова предупредить: вы разочаруетесь в нашей больнице, во мне…