Лабиринт Смерти

      Ночь слагала сказки. Шорохом дождя она нашептывала удивительные сны на ухо смирившимся со своей судьбой пациентам. Прах седого дня рассеивала тонкая лунная дорожка, молочной лентой врывающаяся в окна. Жуткий топот мышей на крыше, оглушающий треск неугомонных стрелок старых часов – жестокая пытка сознания. Особенно для наивного хрупкого ангела.       В тусклом рыжеватом свете стоявшая у небольшой полки с книгами очаровательная незнакомка казалась доктору маленькой девочкой, которая преданно ждет возвращения сбежавшего котенка. Михаил Алексеевич уже полчаса любовался ею, несмотря на мрачную капризную погоду, превратившую его одежду в одну сплошную мокрую тряпку. Промок халат. Промок пиджак. Вода впиталась даже в рубашку. Вскоре дождь принялся смело забираться под тонкую холодную от влаги ткань. Ботинки размякли, как только вокруг них образовалась лужа: участок перед больницей затопило. Дождь? Ливень!       Доктор все стоял. Красавица, заметив его в момент очередного удара молнии, решительно, по-хозяйски открыла окно. Михаилу Алексеевичу показалось, что она вот-вот соберется прыгать. Он инстинктивно шагнул вперед, будто успел бы подхватить ее. Девушка же осторожно взобралась на край, свесив стройные ножки, каковые случайно обнажила белоснежная ночная сорочка. Молодой человек замер, опомнившись и осознав, как глупо выглядел в ее искрящихся нежностью глазах. Одна ее улыбка в ответ на смятение тут же вернула его в прежнее состояние. Настойчивый ветер донес до него легкий смех красавицы, подобный звону колокольчика. Не получалось у доктора отвести глаза от столь завораживающей картины: дождь лизал ее изящные ступни, падал на острые коленки и вздымающуюся от эмоций грудь.       Она играла с ним. Дразнила. Было что-то замечательное в этой юной кокетке. Только сейчас Михаил Алексеевич заметил, что на шее у нее алел, словно капли невинной крови, красивый кулон-феникс, очевидно, из рубина. Откуда мог взяться такой дорогой подарок? Ответ упрямо напрашивался, вползал в мысли, будто коварная змея. Оставалось только дождаться подтверждения этого рокового вывода. А требовалось ли? Все равно было понятно, что она обратила внимание на него только, чтоб развеять мимолетную тоску. Ждала на самом деле другого. Скорее всего, того, кто подарил ей украшение.       Красавица, видя, как холод начинал бить его тело предательской дрожью, манила его пальчиком. Почему-то не видел он в этом жесте ни капли того дурмана, что заставляет людей желать друг друга. Лишь забота. Или страх быть виновной? Она не хотела, чтобы из-за нее заболел молодой доктор. Михаил Алексеевич, казалось, не замечал ее приказ. Взгляд был прикован к ее розовым губкам, растянутым в томной улыбке.       Серебряная нить молнии, сорвавшаяся с затянутых черными бинтами небес, озарила лицо доктора. Ненависть к больнице, к мужчине, которого ожидала молоденькая любовница, к ее судьбе, и, в первую очередь, к самому себе – все это выцарапало на нем недовольную гримасу. Еще и погода несколько дней подряд прогоняла тянувшееся к городку летнее дыхание. Мерзко. В этот момент самые разные мыслишки врывались в голову. Что же будет, если затопит подвал в больнице? Сырость доползет до первого этажа, змеей извиваясь, поднимется по стенам и сырым языком облобызает палату интересной пациентки. Холод и влажность. Этот дуэт вытравит подвальных крыс, каковых, бесспорно, было немало во всеми забытой больнице. Что же будет, если они в поисках укрытия полезут вверх? Забавное, однако, шоу ожидает и пациентов, и весь медицинский персонал.       Странная, пугающая ухмылка изобразилась на губах Михаила Алексеевича. Она увидела это, по глазам прочитала, о чем думал молодой доктор. Скорее всего, девушка хотела отскочить, как это делают испугавшиеся дети. Скользкий подоконник мог завершить забавную на первый взгляд игру. Едва не падая, красавица зацепилась за штору слабыми руками, не поднимавшими ничего тяжелее вазы с цветами или пары книг.       На какое-то мгновение Михаилу Алексеевичу показалось, что она не удержалась, поскользнулась и все-таки скатилась вниз, как кошечка, цепляясь попутно пальчиками, ноготочками за темно-зеленую черепицу, за окно первого этажа. Крик. Не прошло и десяти секунд, как красавица оказалась на мокрой вымазанной чернилами ночи траве. Он слышал, с каким щемящим душу хрустом ее нежное тело встретилось с землей. Вздрогнул. Ноги не слушались. Не могло же такое произойти! Доктор, не помня себя, подбежал к ней. Устремленные в пустое небо глаза дивного фиалкового цвета застыли. Пухленькие губы окрасила капля крови. Темные волосы с легким кофейно-рыжеватым отливом рассыпались по траве. Он опустился на колени, касаясь ее запястья, нащупывая пульс. Ничего. Взгляд пробежался по очертанию хрупких плечиков. Право было неестественно выставлено вперед, будто предсмертная судорога разрядом тока промчалась по мышцам. Под тонкой ночной сорочкой он заметил, как выпирали сломанные ребра. Кровь тут же выступила на белой порванной костями ткани.       Что делать? Только что на его глазах прекрасный погиб прекрасный юный ангел. Что же будет, когда явится главврач? Скандал! Его обвинят в убийстве, осудят. Придется обратиться к Аркадию Ивановичу. А там последуют нравоучения. Заседания распалят в талантливом адвокате вечный грех – гордыню, позволяющую ему до конца дней вмешиваться в дела племянника. Нельзя это допустить. Нельзя!       Неожиданно рука миссис Вуд легла на его плечо. Серый зонт укрыл его от ударов дождя. Ласковое обращение вмиг вернуло его к жизни. Михаил Алексеевич посмотрел на подоконник, с которого, как он считал, мину назад сорвалась незнакомка. Взгляд скользнул чуть выше. Окно было открыто, штора – слегка помята и неаккуратно отдернута в сторону. Только красавица все стояла возле книжной полки. Молодой человек встрепенулся: на земле уже никого не было. Лужа крови также мгновенно исчезла. Страшное видение. Всего лишь видение… – Михаил Алексеевич! – медсестра схватилась за его локоть. – Заходите уже в здание, хватит мокнуть под дождем! Заболеете же. Прошу вас!..       Доктор поддался ее напору, не такому мягкому, как прежде. Женщина тащила его за руку, как обычно мать ведет за собой провинившегося ребенка. Красавица, с которой он не сводил глаз, схватив новенькую, судя по обложке, книгу, подбежала к распахнутому окну и подмигнула ему. Ему не показалось: она на самом деле тогда едва не сорвалась. Только удержалась, видимо. Жуткие игры разума вернули его в тот страшный день из детства, когда погиб самый близкий человек в его жизни, никогда не тянувшийся к смерти. Мать. Одним изящным шагом она разбила то зеркало сладких иллюзий, в которое так долго не мог насмотреться одиннадцатилетний мальчишка.       Михаил Алексеевич не запомнил, как медсестра отвела его в небольшую комнатку на втором этаже, где обычно она проводила время на дежурстве. Вечный холод гулял по серому потолку, обнимал зеленоватые обои в широкую желтую полоску. Посередине находился небольшой диванчик, на который миссис Вуд усадила молодого человека, отобрав у него мокрый халат, пиджак и рубашку. Развешивая одежду на стульях, она пыталась уговорить его снять брюки. Вскоре, осознав, что это бесполезно, опустилась на диванчик, рядом, и протянула ему чашку чая. Доктор едва успел поднести к губам фарфоровый краешек, объятый седым пламенем, что так искрится над горячей водой, как она тут же накинула на его плечи темно-коричневый клетчатый плед. Кутая его, как младенца, женщина что-то бубнила про мужскую вредность, про глупую затею с расспросами о той незнакомке. – Кэри, вы обещали рассказать о ней. – Михаил Алексеевич поставил на край старого столика чашку, перехватил ее ладони с пальцами, ласкаемыми трепетом соблазна.       Она нескромно закинула ногу на ногу, как это обычно делают дамочки, чей ум пьянит мысль о предстоящей близости. Влажными губами, истосковавшимися по пламенным поцелуям, миссис Вуд коснулась щеки доктора. Его сдержанный вздох зацепил голубую тоненькую вену, выступившую на бледноватой шее. От безысходности он позволил ей забраться ищущими руками под теплый плед. Утыкаясь носом в растрепанные волосы миндального оттенка, Михаил Алексеевич совсем забылся. Приторный запах ее духов кружил голову, кусал рассудок. Разрывая пьянящий поцелуй, она ловко расправилась с кожаным ремнем, с темными пуговицами. Ухмыляясь своей маленькой победе, медсестра довольно прошептала: – А говорил, что не станешь снимать штаны!       Молодой человек взглянул на нее, в который раз за несколько дней ощущая себя наивной жертвой. То Виргилов с вечными загадками и пугающими сценами, то она со своими женскими уловками. Как этот мрачный город портил людей! Конечно, он мог возмутиться, потребовать ее прекратить все эти приступы заботы. Но хотел ли? Глядя в ее ясные глаза, в глубине которых сверкала роса, и всеми сухими оттенками переливалась осенняя трава, Михаил Алексеевич с трудом признавался себе в том, что был готов подчиниться вполне простому желанию. Она хотела позаботиться о нем. Почему бы не позволить ей это? Хотела привлечь его внимание. Почему бы не удостоить ее этакой почести? Он не мог насмотреться на ее чудесные веснушки, в тусклом свете казавшиеся рыжими. Эта невинная черта уподобляла ее хитрой девчонке с задорным характером. – Я все-таки жду рассказ. – Доктор внимательно следил за миссис Вуд, когда она вешала на стул возле пиджака его брюки. – Я не смогу… нет! Это слишком бесчеловечно…       Слезы могли бы вырваться из ее потухших глаз, но был ли в этом какой-то смысл? Ей не хотелось рассказывать о том, что творилось почти каждую ночь в больнице. Ничего уже нельзя было изменить. Зачем вообще тогда думать об этом? К тому же, кто она такая, чтобы что-то менять в судьбе молодой пациентки?       Сколько счастливых жизней было загублено тенью фатализма! Безысходность. Ее эхо, сплетенное с нерешительностью, до сих пор душило мир. – Вы обещали рассказать. – Доктор коснулся пальцами ее коленки. Опомнившись, быстро отнял руку. – Что ж… – Она закусила губу. – Полгода назад эту девушку привез к нам один очень влиятельный человек… – Кто? – молодой человек продолжал пить уже остывший чай. – Я не могу назвать вам его имя! Мне запрещено. – Очевидно, запуганная до полусмерти миссис Вуд сама убедила себя в этом. – Просто так привез и оставил, хотите сказать? – Большинство наших пациентов были отправлены в больницу родственниками. – Она села к нему на колени и прошептала на ухо. – Хотя, смею заметить, Михаил Алексеевич, лучше бы он просто оставил ее, забыл о ней. – Простите? Он навещает ее? – нельзя сказать, что доктор был удивлен. Он не предполагал, что подобное происходит здесь. – Мягко говоря, да.       Щеки медсестры загорелись. Не требовалось лишних слов, чтобы объяснить ему, что имела она в виду. – Что же… он часто «посещает» ее? – молодой человек был готов в любой момент выбежать из комнаты и броситься на поиски палаты, дабы убедиться самому. – Почти каждый вечер. Вот только прошлой ночью он не приехал… – Вы ему ключи даете?       Невольно Михаил Алексеевич представил, как прок медленно окутывает это прекрасное создание, рожденное для первых ошибок юности: для питающей хрустальное сердце наивной любви, для веры в чудеса, способной возродить забытые мечты. Ужасно! Вместе с, очевидно, поруганной честью умерла душа. Запертое в темной обители, грязной и давящей на подсознание, опороченное дитя ныне было очередной мрачной тайной. – У него свои, вторые. – Миссис Вуд неожиданно прижалась к нему, обнимая его плечи. – А первые… Он мне доверил: разрешил заходить к ней, чтобы еду приносить. – Она у вас содержится, как зверушка, да? И вы так просто к этому относитесь! А как же директор? – доктор с нескрываемым презрением взглянул на нее. – Этот господин хорошо знаком с мистером Бекером, да и платит он немалые деньги.       Что-то в глубине души перевернулось, разбилось и разлетелось на крошечные осколки, подобно первым расколовшимся стеклянным каплям росы. Михаил Алексеевич резко поднялся, отталкивая медсестру и отступая от диванчика на пару шагов назад. Все оказалось так просто! Знакомый главврач помог какому-то мерзавцу спрятать в сумасшедшем доме молоденькую любовницу. Наверняка, у девчонки-то и диагноза никакого нет. Странная, но вполне допустимая догадка, въелась в мозг. Оставалось лишь задать один вопрос: – А сегодня он должен явиться? – Скорее всего, да… – Миссис Бекер бессильно опустилась на диванчик, уже не сдерживая слез. – Ах, Михаил Алексеевич, зачем же я вам рассказала! Вы теперь покоя лишитесь. Какая же я глупая!       Она уткнулась носом в маленькую темно-коричневую подушку, задыхаясь от рыданий. Доктор опустился рядом с ней, надеясь успокоить ее. – Кэри, успокойтесь… – сухо произнес он. – Михаил Алексеевич, простите меня… Я не знаю, что со мной происходит. Мне так стыдно! – Он трепетала в его объятиях, словно загнанная охотником в угол лиса. – Это все незаконно. Ужасно! Я ведь всегда мечтала о другой жизни!.. – Вы мне расскажите?       Его губы настойчиво исследовали уголки ее рта. Мягко. Соблазнительно. Так, как никогда раньше. Неизвестное доселе чувство спокойствия окутало ее, обещая навеки стать проклятием. Ласка – самый сильный дурман на свете. Сколько чистых и юных сердец она возбудила? Сколько она излечила душ, израненных жестокостью серого мира, что людьми был утоплен во лжи. Удивительно! Нежные слова, целомудренные поцелуи и теплые распростертые объятия могут вернуть человека к жизни. Да, прекрасно. Только вот никто не думает о том, что ласка способна подчинять себе людей. Познанная однажды по воли случая или из любопытства, она превращает в пленников наивных жертв. Стоит только расстаться с ней, как несчастный тут же взвоет. Коварное оружие. Самое беспощадное в мире.       Михаил Алексеевич взглянул на медсестру. Перед ним была не та улыбчивая дамочка, что встретила его в первый день. Он видел другую, убитую бессмысленной жизнью, несчастную молодую женщину. Ей все надоело, наскучило. Брак, видимо, заключенный ради выгоды, превратил все надежды на счастье в прах. Работа, ставшая сплошным унижением, толкала на соучастие в отвратительном преступлении. Стоило вообще спрашивать о ее жизни? – Вам интересно? – миссис Вуд, казалось, начинала приходить в себя. – Да. – Молодой человек улыбнулся. Пожал плечами. – Я так мало знаю о вас. Право, не могу простить себе эту ошибку. – Не знаю даже, с чего начать… – медсестра прильнула к нему, заставляя лечь на диванчик. – Например, с того, что заставило вас выйти замуж или устроиться в эту больницу. – Он приобнял ее за плечи. Мгновение – женщина опустила голову ему на грудь. – Замуж? – почему-то этот вопрос не удивил ее. – Как вам сказать… понимаете ли, мои родители были заядлыми картежниками. Увы, невезучими.       Однажды они проигрались по-крупному. Стоит заметить, что маменька моя при этом была жадной дамой и, конечно же, не согласилась отдавать квартирку. Ну, долго раздумывать они не стали: просто выдали меня за того самого человека, которому задолжали. Вот так пять лет назад я вышла замуж за человека значительно старше. – Сколько же ему лет? – накручивая на палец желтоватый короткий локон, поинтересовался Михаил Алексеевич. – Ему шестьдесят семь. – Без тени смущения ответила она. Заметив, как забавно в непонимании изогнулась бровь молодого человека, рассмеялась. – Увы, Михаил Алексеевич, не всегда люди живут счастливо с любимыми. Теперь, думаю, вы догадываетесь, почему я устроилась в больницу. Здесь я скрываюсь и днем, и ночью: другого выхода нет. – Вы считаете это справедливым? Родители проиграли вашу жизнь. Теперь вы, как мышь среди пшеничного поля, пытаетесь скрыться!       Миссис Вуд вздохнула. Действительно, она походила на мышку, такую маленькую рыжеватую полевку, над которой постоянно кружат вороны, готовясь вот-вот заклевать. Только сейчас у нее открылись глаза: именно брак уподобил ее милому грызуну. Сразу же после свадьбы поджались ее костлявые плечи, опустел когда-то давно серебрившийся надеждой взгляд, поникла забитая девичьими мечтами голова. Скромная и забитая, она ныне не смела возразить кому-либо, будь то мистер Бекер, постоянно придирающийся из-за всяких, даже незначительных мелочей, будто раз в два года вспоминающий о своих правах супруга мистер Вуд. Медсестра, ранее смеявшаяся над куклами, которых буквально выкупают изнеженные властью мужчины, стала такой же. – Вы никогда никого не любили? – спросил вдруг Михаил Алексеевич, засыпая.       Сложно было пропустить этот вопрос мимо ушей. И все же она молчала. Нечего ответить. Зачем он спрашивал, когда сам мог догадаться о ее чувствах? Страшно признаться. Был ли какой-то смысл в этом глупом героизме, если на него не будет ответа? Невозможно смириться. Можно ли было дальше терпеть и «равнодушно» относиться к его заинтересованности прекрасной пациенткой? Нет… – Едва ли вы, дорогой мой, – миссис Вуд коснулась его щеки кончиками пальцев, убеждаясь, что он заснул, – знаете, почему я согласилась помочь вам. Как же вы забавны! Юность. Сладкая наивная вера в чувства!..       Голову кружил сон, разрываемый глухим тиканьем часов. Забавное безумие крутилось за пределами тесных стен. Эхом гром влетал в окно, растворяясь среди тишины. Он вместе с дышащим дождем ветром приносил хрупкие загадочные вести ночи. Злобный шелест зеленеющей листвы, словно шушуканье насмешливых старух, таял, прикасаясь к крыше. Молния билась меж облаками, подобно хлысту, била небо и иногда освещала узкую тропинку от недавно подъехавшего автомобиля до самого порога больницы.       В темный зыбкий сон тончайшей нитью вплеталось воспоминание, одно из тех, каковые обычно принято сразу же забывать навсегда. Лето. Где-то в просторном бору шуршали прошлогодние ржавые, не истлевшие за зиму листья. Пропитавшийся солнцем воздух плавил песню соловья, что разлеталась по округе. Сквозь легкий шум осторожных детских шажочков прорывался жалостливый писк. Трепет крыльев, бьющихся о потрескавшуюся от жары кору старого дуба, кусал слух. Вдалеке был заметен полет вырванных перьев, в которые с отчаянием врезался сухой ветер. Мальчик шел в ту сторону. Невидимая рука, сотканная из громкого птичьего голоса, подобного скрежету металла, вела его вперед.       Над поляной, осыпанной искрами седого солнца, гордо возвышалось огромное дерево. Между двумя извилистыми ветками, напоминавшими высохшие руки жадного старикашки, что застыл в предсмертных судорогах, располагалось пустое гнездо. Рядом виднелись виновники шума. В густой траве, опаленной хрусталем и золотом утра, над молоденькой ласточкой нависал скорчившийся от съедающей изнутри злости ворон. Его острый клюв с особым наслаждением впивался в окровавленное крыло крошечного дитя весны. Ее тихая мольба, которую никто не слышал, постепенно затихала. Она, сдавшаяся, уже не ожидала пощады, когда черные когти впивались в ее тельце, и лишь покорно ждала своей гибели.       Вдруг крепкая мужская ладонь, не надавливая, осторожно легла на плечо ребенка. Подпрыгивая от страха, мальчишка резко обернулся. Знакомое красивое лицо склонилось над ним, губы коснулись вспотевшего лобика. Не его он ждал. Ребенок, с самого утра искавший по всему дому отца, так надеялся, что обнаружит его здесь. Мгновение – его взяли за руку и повели куда-то в сторону соседней поляны, приговаривая: «Не на что тут тебе смотреть. Давай-ка погуляем еще: домой тебе нельзя пока возвращаться…» Невозможно было забыть эти слова, обрамленные бархатным голосом адвоката.       С дрожью в теле Михаил Алексеевич проснулся. Сил не было, чтобы подняться с постели, облизанной прохладным дыханием каменных стен. Голова резко закружилось, стоило только слегка приподняться на локтях. Доктор протер глаза снова и снова: все силуэты сливались в одно черное пятно. Рукой он наткнулся на скрытую от него под одеждой женскую талию. Рядом спала миссис Вуд. Ее руки едва обнимали плечо Михаила Алексеевича. Не хотелось вставать. Если бы он не вспомнил, что именно разбудило его, то, возможно, лег обратно на диван, но память встрепенулась. Из коридора донесся томный тихий стон юного прекрасного создания. Такой же он слышал сквозь сон.       За дверью комнаты он оказался слишком быстро, чтобы запомнить последовательность своих действий. Лишь боль в ушибленной в темноте коленке подсказывала, что реакция была неожиданной. Доктор шел по коридору с некой опаской, словно кто-то мог услышать скрип старых высохших досок. Он приближался к отдаленной комнатке, которая, судя по всему, была той самой палатой.       Остановившись возле приоткрытой двери, из которой широкой золотой лентой выползал приглушенный свет, Михаил Алексеевич застыл, схватился за круглую ручку. Взгляд невольно пал на широкую белую постель, на которой сидел юный ангел, ласкаемый изящными прикосновениями неизвестного мужчины. Как очаровательна была она в этом сладостном томлении! Медленно выгибалась, то позволяя бледным рукам ласкать уже налившуюся белоснежную грудь, то решительно беря в ротик тощий палец. Как по-плутовски ее язычок скользил по острым ногтям, выпирающим под прозрачной кожей голубым венам, что оплели тыльную сторону ладони. Чистые глаза с собачьей преданностью были устремлены на стоявшего перед нею человека. Михаил Алексеевич прожигал взглядом, полным отвращения, его широкую гордо выпрямленную спину, узкие обнаженные бедра.       Звон в ушах заставил его зажмуриться. Очередной страшный сон? Придя в себя, доктор вновь взглянул на них. Незнакомец властным коротким жестом приказал ей повернуться к нему спиной. Обхватив тонкую талию красавицы, он придвинулся ближе, устроился между разведенных ножек и резко толкнулся. Стон, больше похожий на шипение. Хрупкие ручки уперлись в холодную темно-серую стену, покрывшуюся пятнами от постоянных дождей, впитавшихся в воздух, что бился в палатах. Ногти скользнули вдоль потрескавшейся штукатурки, царапая и пытаясь впиться в нее. Движения, плавные и постепенно ускоряющиеся, подобные сладострастной пытке, выбивали из ее горла тихие вскрикивания. Мужчина постоянно склонялся над ее ушком, очевидно, что-то нашептывая.       Михаил Алексеевич никак не мог расслышать его голос. Также никак не удавалось рассмотреть его лицо: господин не поворачивался в сторону двери, утыкаясь носом в плечико терзаемого им ангела. Он продолжал входить юную плоть размеренно, будто смакуя, проверяя, не прикасался ли кто-то к ней. Вскоре мужчина впился губами в ее шейку, прикусывая нежную кожу, оставляя на ней новый багровеющий след. Она, рассмеявшись, поддалась его безумному напору, вскользнула пальчиками в ладони, доселе лежавшие на ее бедрах. Их скрещенные руки, подобно языкам пламени, слились воедино. Было в этом что-то болезненное, что-то вплоть до хруста фаланг.       Молния, влетавшая в окно, озаряла постель. Гром никак не унимался: он заглушал томные стоны молоденькой пациентки. Уже не пыталась подавить их, закусив окровавленную губу. Сама двигалась навстречу, желая утолить вспыхнувший внизу плоского живота развратный голод. Вспышка. Огонь. Мрак. Бессильно уперлась лбом в холодную стену. Ей было необходимо спасение от жара, поглощающего не только тело, но и рассудок. Блаженная улыбка растеклась по пухленьким губкам. Гибкая, прелестная она отдавалась во власть столь ожидаемой судороги, крепче сжимала ладонь мужчины.       Бежать. Странное гнетущее ощущение схватилось за горло Михаила Алексеевича. Нужно было срочно вырваться из этого места, подальше, чтобы не видеть и не слышать все, что происходило в спальне. Почему-то именно так он мысленно назвал эту проклятую палату. А почему бы нет? Ведь место, где есть постель, скрипящая под безумными ласками любовников, сразу же превращается в спальню. Мерзкая мысль! Мерзкая больница! Мерзкий человек!       Доктор выбежал на улицу. Только сейчас заметил, что успел надеть лишь брюки. Холодные капли, словно ножи, резали горячую кожу. Постепенно сознание растворялось в шуме дождя. Но лишь на пару мгновений. Он начинал приходить в себя, с ужасом осознавая, свидетелем какой сцены только что стал. Она, такая красивая, нежная отдается мужчине прямо в больнице в такой пошлой позе, как опытная блудница. Все оказалось правдой: у нее есть господин, который оплачивает содержание в этом аду.       Ночь казалась каким-то мучительным бредом, в который сложно было поверить. Хотя, быть может, он и сам убедил себя в том, что в подобных заведениях не случаются сладострастные преступления? Увы, Михаил Алексеевич обеспокоенный лишь одной мыслью, терзающей ум, что так устал за день, не мог ответить на этот опрос. Необходимо было узнать, кто тот неизвестный человек, ни разу не посмотревший в сторону двери. Где-то доктор уже видел его затылок, не так давно. На перроне в день приезда? Возможно…       Определенно. Наверное, даже где-то возле больницы мог встретиться с ним: обычно такую красивую содержанку не оставляют надолго одну. Слишком опрометчиво. Вдруг она решит сбежать? Михаил Алексеевич по горевшим безумием глазам понимал, что девушка способна на ненормальные выходки. Да что там «понимал», видел, лично убеждался! Надо же было взобраться на скользкий узкий подоконник.       Зачем она сделала это? Пыталась привлечь внимание нового доктора? От скуки решила выброситься в окно? Может быть, была какая-то другая причина, явно связанная с этим мужчиной. Все-таки полгода жизни, больше похожей на судьбу красивой дорогой куклы, скрытой от других, должны принести какие-нибудь неожиданные плоды.       Доктор вздрогнул. Скорее всего, не из-за капли, упавшей на затылок. Нет. Вспомнился один вполне стандартный случай из разряда врачебных сплетен. Молоденькая беременная дамочка, боясь огорчить богатого любовника, решила избавиться от ребенка. Вот только операция толкнула ее в руки смерти – обычный процент. Еще пару минут назад он бы не вспомнил об этом, если бы не одно предположение. Что, если и красавица попадет в этот самый «обычный процент»? Все сводится именно к подобному итогу: наверняка, для господина очаровательная девушка совсем ничего не значит. «Да, просто развлечение, чтобы насытить извращенное распутной эпохой либидо. – Подумал Михаил Алексеевич, садясь на мокрую, сверкающую от дождя каменную скамейку. – Он-то наиграется, а потом… Вероятно, она ему наскучит, и решит вернуться благодетель к жене. Должна же быть у него семья!.. А с девушкой что станется? Явно ничего хорошего не произойдет. Вскоре узнает, что развратник ей подарочек оставил, покой потеряет, постарается прекратить это безумие… Повезет, если в будущем просто не сможет стать матерью. А если умрет? Нет, конечно, глупо осуждать подобное решение: дело это сугубо личное. Только жалко ее…»       Жалость ли испытывал доктор к красавице? Конечно, нет. Боялся признаться саму себе: гордость не позволяла принять чувства к девушке, принадлежащей другому мужчине. Принадлежащей или продающейся? Это уже не имело особого значения.       Вещь. Это слово, как казалось ему, идеально подходило для нее. Очень редкая и бесценная. Судя по всему, привыкшая к прихотям своего хозяина. Как несправедливо! Деньгами можно забить рот человеку, чтобы он и пискнуть не смог. Деньгами можно откупиться от скуки. Казалось бы, все прекрасно. Но стоит приглядеться, как вдруг начинаешь осознавать, что ничего особого не представляют эти деньги. Бумажки, управляющие пустым сознанием! Не больше. Ими можно оплатить лишь временную свободу, а настоящую, неподвластную сделкам с совестью, нельзя. Ее лишь вечный покой дарует.       Перед глазами мелькали чернеющие во мраке ночи пятна. Лунная дорожка вспыхивала серебром и постепенно догорала. Михаил Алексеевич, падая на скамейку, успел заметить только небольшую фигуру возле входа.