Лабиринт Смерти

      Скрип полов, подобный скрежету расстроенной скрипки, рассыпался на тысячу мелких шорохов. Кто-то был рядом, медленно, будто крадущийся хищник, расхаживал по комнате из стороны в сторону. Он так методично перемещался, как обычно это делает следователь на роковом допросе или опытный юрист в зале суда. Шаги были легкими, но в то же время четкими. Этот человек постепенно похищал молодого доктора из самого светлого сна в его жизни, с которым невозможно было расстаться. Словно медные извилистые ветки виноградника, оплетающие стены почерневшего старого дома, в ночные грезы вкручивались чудесные воспоминания.       Михаилу виделось то лето, когда он встретился с вороном. Только вот на этот раз он видел совсем другую сцену, на несколько часов опережающую случай в лесу. Он, трехгодовалый мальчишка, никак не мог смирно сидеть на маленьком стульчике, пока мать зашнуровывала легенькие коричневые ботиночки. Ребенок не мог насмотреться на нее, почему-то казалось, что она – прекрасная фея, способная в любую минуту исчезнуть, возможно, навсегда. В утреннем полумраке, созданном благодаря задернутым черным шторам, изысканно темнели ее обрезанные до плеч карамельно-каштановые волнистые волосы. Кружевные узоры, что едва пропускали хоть одну белую песчинку солнечного света, не могли исказить аккуратные черты ее лица, будто высеченного из мрамора великим скульптором. Очаровательны были и ее в удивлении изогнутые темные брови. Она всегда так делала, когда раззадоренный мальчишка не мог успокоиться. Стоит заметить, это действовало: он сразу же подчинялся волшебной власти ее глаз, в глубине которых, как под стеклянным колпаком, цвели редкой красы фиалки.       Казалось, ничто не могло отвлечь в эту мину его от созерцания столь великолепной картины. Ничто. Даже ссора в отдаленной комнате казалась ему ничтожным свистом вредного апрельского ветра. Была ли там ссора? Скорее всего, эмоциональный разговор: кричал только отец, Аркадий Иванович же с удивительным спокойствием отвечал на такие вопросы, о которых приличным людям и думать не приходится. Слыша их, мальчик жмурился, словно в рот ему положили кусочек лимона, открывал глаза и вновь смотрел на маму. Она плакала: ее выдавали судорожные вздохи. По щекам, конечно, не скатились десятки слез, но две, самые густые и болезненные, застыли на подходе к ресницам и никак не смогли сорваться вниз. Ее тонкие руки дрожали и не справлялись со шнурком.       Так продолжалось до тех пор, пока крик не стих, и в комнату, постучавшись, не вошел Аркадий Иванович. Он осторожно, боясь спугнуть, приблизился к женщине и опустился на колени перед мальчишкой, рядом с ней. Вмиг ее дрожащие ладони оказались во власти его рук, сильных и невообразимо бледных. Она осторожно отняла их, одарив его тем самым взглядом, что вселяет в любого мужчину чувство собственной необходимости. Виргилов парой ловких движений завязал темный шнурок и вполне спокойно, так, словно ничто не могло помешать ему, коснулся губами лба мальчика. Затем легонько провел пальцами по плечу женщины и отошел к двери. Она проследовала за ним. – Он тебя обвинил во всем, да? – спросила встревоженная женщина. – Я так и знала. Ах, за что же тебе-то такое наказание! Ведь я виновата…       Мужчина указал на ребенка, заставив ее замолчать. Она стыдилась разговаривать об этом в присутствии сына. Да, он-то маленький – не поймет и не сможет обвинить. И все-таки слишком это было неправильно, мерзко.       Аркадий Иванович запустил пальцы в ее волосы, сомкнул их на затылке и сделал короткий шаг, наклонив голову. Этого было достаточно. Теперь его губы находились соблазнительно близко, почти касались кончика ее слегка вздернутого носа. – Варя, послушай меня! В этом нет твоей вины. Слышишь? – его настораживала некая отрешенность в ее глазах. – Он же и раньше мирился с тем, что я с тобой…       Она не успела договорить: во дворе послышался странный хруст и хриплый стон. Оба бросились к окну. – Ах! Повесился. – Воскликнула Варвара, цепляясь за руку Виргилова. – Ужас!       Мужчина выбежал из комнаты. Было слышно, как он скользкими быстрыми шагами спускался по лестнице, надеясь добежать, успеть. Женщина еще несколько минут не могла прийти в себя. Отвлек ее сын, который нерешительно, с явным страхом схватился за край ее темно-синего платья, украшенного длинными алыми и бежевыми полосами, пересекающимися в маленьких квадратах. Она ахнула, подхватила его на руки и принялась целовать пухлые щечки, словно в бреду. Ничего Варвара не видела, кроме испуганного ребенка. Она, заставляя его отвернуться от окна, все смотрела на высокую осину, росшую прямо на поляне перед домом. Мальчик слышал, как с губ ее срывалась молитва…       Михаил ощутил прикосновение чей-то холодной ладони на согретой дыханием ночи щеке. Мягкая кожа, тонкие пальцы, окутанные пленительными сладкими нотками. Просыпаться не хотелось. Возможно, он и не поддался, если бы кто-то не вошел в комнату, стараясь тихо прикрыть дверь. Не вышло. Оглушающий скрип, словно крики сгорающего заживо человека, разнесся по полу, взметнулся до потолка и зацепил диван.       Доктор подскочил, нервно обхватывая плечи. Сразу же он оказался в объятиях Виргилова. Опухшие глаза распахнулись, округлились и чуть не вылезли из орбит. Последний раз в подобной ситуации он оказывался лет двадцать назад. Михаил аккуратно, будто привыкая, уткнулся подбородком в плечо адвоката. Глубокий вдох – легкие наполнились удушающим запахом дорого одеколона. Сухая усмешка, каковая обычно срывается с губ строгого отца, наблюдающего за милыми шалостями ребенка. – Проснулся? – ласковый шепот ударил в висок. – А я уже беспокоиться начал. Все хорошо, Мишутка? – Д-да… – впервые в жизни заикаясь, ответил доктор.       Нужно было отстраниться от этого человека. Немедленно. Отпрянуть и ни за что не смотреть в его глаза цвета утренних осенних облаков, предвещающих неминуемую грозу и холодный дождь. И все-таки эти объятия, знакомые с самого детства, подавляли всякое сопротивление разума, омытого моралью. Где-то в глубине покалеченной общением с людьми души застрял тихий мальчишка лет шести, который безумно нуждался в отцовской заботе. Пережитый в детстве и ныне воскресший во сне кошмар пронесся по телу острой дрожью. После того дня он боялся, что Аркадий Иванович исчезнет из его жизни, как и отец. С годами страх притупился. Все забылось. И только этой ночью ожил тот самый испуганный мальчишка.       Михаил не опомнился, если бы не заметил возле дивана миссис Вуд, которая с подозрительной нежностью во взгляде смотрела на них. При этом в ее глазах исчезла тень вчерашнего доверия, что побуждало ее рассказывать о несчастливом браке. Ныне в них сверкало равнодушие. Умиление, как заметил доктор, было неумело соткано из мыслей, не имеющих отношение к ситуации, что бы скрыть явную неприязнь. Медсестра прожигала спину адвоката этим ледяным туманом, застилавшим взор. – Простите… что произошло? – Михаил слабо уперся в грудь мужчины, отстраняясь от него. – Вы ночью выбежали на улицу, под дождь попали. – Миссис Вуд поднесла ладонь к его лбу, раскаляющемуся, скорее, от воспоминаний, чем от болезни. – Вы ничего не помните? Совсем? Вы по коридору метались с пугающим шепотом, словно в лихорадке. По лестнице вообще с полукриком спускались. Я испугалась, бросилась за вами… – А потом? – доктор, будто не веря, раздраженно прервал ее. – Вы на улице стояли, все в окно какое-то косились на втором этаже. Затем сознание потеряли. – Вы одна меня дотащили до дивана? – с неохотой приподнялся на локтях.       Эти слова Михаил выплевывал резко, с явным намеком. Она пыталась вбить ему в голову, что он постепенно начал сходить с ума: не мог запомнить то, что делал. Шепот? Полукрик? Сразу не поверил в это. Подобного быть не могло: больше всего доктор в тот момент боялся, что его услышит тот господин, посещавший красавицу. И все-таки он слышал в ту ночь, убегая прочь от палаты, свой голос, хоть не так отчетливо, как стоны юного ангела. В тот час в коридоре сплелось около десятков звуков: гневные удары капель дождя, погибавших при встрече с окном, глухой скрип старых полов, напоминающих доски гробов, копошение на крыше мышей, чей бег напоминал топот слонов, и сладостное шипение незнакомца. Его голос почему-то рассеялся в удивительной симфонии.       Виргилов поднялся с дивана и отошел к холодному от стеклянных капель утреннего дождя окну. На мгновение его взгляд встретился с окутанным нелепой тревогой взором медсестры. Улыбка блеснула на сухих губах адвоката, как только Кэри нависла над доктором, не веря, что он почти не может поднимать веки. Инстинкт, неоправданное желание позаботиться о Михаиле не оставляло ее. Смыслом ее жизни была та самая женская глупость, что заставляет заботиться о других, желание быть нужной. Об этой слабости молодой медсестры знал Аркадий Иванович. Знал и не единожды насмехался. – Не одна, не одна. – Прошептала миссис Вуд. – Только, пожалуйста, лягте и поспите еще немного. – Я помог ей, Михаил. – Вновь бархатный голос разнесся по комнате. – А вы-то что делали в больнице ночью, Аркадий Иванович? – молодой человек вскочил с дивана. Голова закружилась. В глазах потемнело. Он едва успел схватиться за руку медсестры. – Ах, Михаил! – вскрикнула она. – Немедленно вернитесь на свое место. – Миша! – адвокат быстро пересек комнату, схватил его за плечо и, надавив, заставил лечь обратно. – Ничего я не делал. Я переживал: тебя не было ночью дома. Дежурство-то твое только на следующей неделе. О чем, дорогой мой, я должен был подумать? Приехал, только вышел из машины, гляжу – ты на земле лежишь… – Не слишком ли вовремя вы прибыли? Что на это скажите? Случайность? – Доктор взглянул на миссис Вуд. Она закивала. – Не бывает случайностей! – выпалил он и, упав на подушку, вновь проваливаясь в сон.       Или ему так показалось? То состояние, в которое он впал, больше походило на выходку любопытного ребенка, решившего притвориться спящим, чтобы подслушать чужой разговор. Тело его обмякло на диване, по затекшим локтям пробежала сухая судорога в виде сотни иголочек. Веки упали, словно на них лили свинец. Дыхание, сбившееся от быстрой речи, стало ровнее. Вот только сознание никак не могло затащить его в царство Морфея. Вскоре доктору пришлось пожалеть об этом. – Придирчивый мальчишка! – такая равнодушная оценка, такой уверенный тон. – Хотя, стоит признать, я был таким же в его годы: каждую мелочь критиковал, в споры постоянно влезал, истину искал. Мой мальчик. – Вы так и не сказали ему? – миссис Вуд опустила на лоб молодого человека смоченную в холодной воде мягкую ткань. – О чем именно, Кэри? – Судя по его реакции, обо всем. – В ее голоске заплясали нотки вялой насмешки. – Мистер Беккер рассказывал, что Михаил удивился, когда он назвал вас его отцом. Как можно молчать столько лет?       Тут доктор не устоял перед соблазном и приоткрыл глаза. Никто этого не заметил. Миссис Вуд на тот момент замерла, прислонившись к стене в паре шагов от дивана. Она, скрестив руки за спиной, заламывала дрожащие пальцы до невыносимого глухого хруста. Напряженный взгляд, который застилало пугающее ожидание, скользил вниз вдоль бордового двубортного пиджака адвоката. Виргилов сдержанно рассмеялся, подошел к ней вплотную и, забыв обо всех правилах приличия, щелкнул бескровными пальцами перед носом медсестры. Она, словно, цирковая собачка, подпрыгнула. Его руки добрались до светлых маленьких пуговиц темно-синего платья. Одна, две – миссис Вуд схватилась за запястья, под тонкой кожей которых медленно билась жизнь. – Не надо, пожалуйста… Не здесь! – язык не слушался. Хотелось позволить ему продолжить эту забаву, но мысль о спящем докторе отрезвила ее. – Аркадий Иванович… – Я не собирался. Просто, позвольте заметить, так намного лучше. – Адвокат довольно хмыкнул, скользнув взглядом между открывшихся его взору округлостей, что усыпали редкие веснушки. – Во-первых, замечу, что собирался рассказать ему прошлой ночью, вот только ты уговорила его остаться на дежурство. Во-вторых, дорогая моя, не смей мне читать нотации: это не твое дело. В противном случае, Кэри, мне придется добиться твоего увольнения. Настоятельно рекомендую обратить внимание на тот факт, кто именно помог тебе устроиться в эту больницу. Скрываться больше негде. Ты не переживешь и дня в компании «любимого» мужа. – Вы все насмехаетесь! Соблазнили, подстроили ту игру, потом свадьбу!.. – Она задыхалась. Слезы застыли на коротких ресницах. – А теперь еще смеете угрожать мне. Так вот, будьте уверены, если сами не расскажите ему вашу вторую тайну, то я возьму это на себя! Все равно же уволите, так хоть с чистой совестью уйду.       Виргилов резко схватился за ее затылок, заставив задрать голову вверх и посмотреть ему в глаза. Она, очевидно, надеявшаяся, что ничего большего, кроме увольнения, мужчина придумать не сможет, равнодушно вздохнула. Ошиблась. От этого пренебрежения, адвокат распалился еще больше. Вот только миссис Вуд не сразу заметила это: никогда Аркадий Иванович не выставлял напоказ свои истинные эмоции до определенного момента. Обнажив в коварной улыбке белоснежные зубы, он показался доктору демоном. Никогда прежде эта ассоциация не вкрадывалась в его разум так неожиданно и так ярко. – Дорогая моя, какая глупая ошибка! Я ведь знаю, что именно ты не стерпишь. Хочешь, чтобы я на прощание привязал тебя к кровати в палате того пациента, к которому ты боишься подойти? Я же знаю, все знаю… – Вы – сумасшедший!       Только и сумела пролепетать медсестра. Щеки зарделись пунцовыми пятнами. Она отрицательно закивала головой изо всех сил. – Не хочешь. – Подавая ей небольшую круглую шкатулочку, произнес он. – Тогда будь хорошей девочкой – передай. Сам бы отнес, вот только опаздываю на встречу с клиентом.       Мужчина отступил назад и взял со столика черную шляпу. Он ненавидел этот резко возросший интерес к головным уборам, вытеснившим привычный цилиндр. И все-таки, поддаваясь той прекрасной страсти к изыскам и следованию моде, что не заслуживает осуждения, адвокат порою мирился с новыми веяниями. Конечно же, только с теми, которые не так сильно раздражали его, как надоевший бесформенный тип женской фигуры. – Надо же было додуматься: откопать любовницу, похороненную пару дней назад! Угадайте, с какой целью. Более того, надо же было попасться сторожу на самом пике… – уже в дверях рассказывал Виргилов. – А ты, Кэри, еще меня называешь сумасшедшим.       Аркадий Иванович вышел, тихо прикрыв дверь. Миссис Вуд вздрогнула, опускаясь на стул возле дивана и поглаживая по голове доктора. Он не верил. Не хотел поверить. Никто не признался ему. Ни Виргилов, ни мать. Хотя ее он мог простить, сам не понимал, почему. Может быть, потому что рассказывать подобное ребенку до одиннадцати лет – затея не самая лучшая. Может быть, потому что Михаил просто не мог осудить эту, как он прежде считал, святую женщину.       Медсестра в это время вертела в руках небольшую шкатулочку из черного мрамора. Вещица, искусно украшенная пятью рубинами, застывшими на гладкой поверхности, будто кровавые слезы. Очередной подарок: не лучше и не хуже предыдущих. Миссис Вуд уже встала, чтобы отнести шкатулку, но ее остановил доктор, схватившись за руку. – Я все слышал. – Пробубнил он в бреду. Даже глаза не открыл. – Это мерзко! Как я понял, ты тоже с ним… Мерзко! – Тише. – Она опустилась перед ним на колени. – Это было лишь пару раз до моего брака… неважно. Бред. Спи!       Она выбежала из комнаты, стараясь не уронить шкатулку. Слова Михаила, будто шумные пляски осеннего прибоя, бились в висках. Он осуждал ее? Имел ли он хоть какое-то право подслушивать их разговор, подглядывать за ними, чтобы теперь обвинить ее в связи с адвокатом? Ему ведь не была известна предыстория ее падения. Зачем же было так жестоко оскорблять ее чувства? Миссис Вуд вздрогнула: эмоции, какие невозможно отравить равнодушием, до сих пор жили в ее душе.       Пять лет назад Виргилов сыграл в ее судьбе ту самую роковую роль, после которой не каждая девушка сможет вернуться к прежней спокойной жизни. Да и была ли у нее такая жизнь? Нет. Ее семья, конечно, была не самой благополучной в городке, но не такой, каковой она описывала ее доктору. Да, отец часто проигрывался в карты, в то время как мать – обыкновенная официантка в местном ресторанчике целыми днями пропадала на работе. И вот однажды летом, в очень жаркий июльский день Кэри в новеньком беленьком платьице, подаренном матерью на день рождения, впорхнула в небольшой уютный зал старого заведения. Посетителей в тот день почти не было, лишь за столиком возле окна сидел представительный мужчина. Кэри хотела присесть где-нибудь в уголку, чтобы дождаться матери, но женщина неожиданно вышла в зал, неся на темном потрескавшемся от старости подносе сырный суп и горячий чай. Подавая заказ господину в бежевом дорогом костюме, официантка слегка зацепила его ладонь, облаченную в шелковую белую перчатку. – Вы же знаете, что я прихожу в это заведение только с одной целью. – Мужчина схватил ее за руку и притянул к себе. Ей ничего не оставалось, кроме того, как сесть к нему на колени. – К чему все эти любезности? Вам, дорогая моя, ведь известно, что я не интересуюсь дамами старше двадцати пяти. Но ради вас, смею заметить, делаю редкое исключение.       Кэри, которая собиралась подойти к матери сразу же после того, как та покинула бы клиента, остановилась на расстоянии пары столиков от них. Она не верила: ее мать, привлекательная замужняя женщина тридцати семи лет вот так просто разместилась на коленях чужого мужчины, без стыда гладившего ее чуть ниже талии. Официантка обвивала тонкими руками его шею и слегка наклоняла голову, вдыхая приторный дурманящий аромат одеколона. – Вы подождете меня, Аркадий Иванович? – она отстранилась, как только его пальцы добрались до ее юбки и стремительно потянули ткань вверх. – Я сейчас оставлю знакомой ключи, чтобы та передала их моей дочери. Ах, пожалуйста, не здесь! – мужчина несдержанно укусил кожу на ее тонкой шее.       Вдруг она заметила Кэри, с изумлением наблюдавшую за происходившим. Женщина соскочила с колен господина, подбежала к дочери. Она трясла ее за плечи, что-то шептала, стараясь привести ее в чувства. Ее всегда пугала мысль о том, что Кэри станет свидетельницей мерзкой измены матери. Страхи воплотились в жизнь. Девушка опомнилась, когда Виргилов поднялся и медленными, грациозными шагами приблизился к ним, сжимая в руке черную лакированную трость. Круглый серебряный набалдашник, словно пронизанный слезами льда, коснулся ее подбородка. Невольно Кэри приподняла голову, впервые взглянув в его белеющие в золотой тени солнца глаза. – Хорошенькая дочь. – Заключил Виргилов, подхватывая ее под руку и оттаскивая в сторону выхода. – Послушайте, вы же говорили, что вам денег не хватает. Уверен, после наших свиданий в гостинице вы не очень богатеете. Так? У меня есть предложение: давайте-ка я прямо сейчас вам заплачу, – он достал из кармана брюк кошелек и протянул ей несколько крупных купюр, – только сегодня вместо вас со мной прогуляется это милое дитя?       Женщина ничего не успела сказать, как в ее руках оказались деньги, на которые ее семья могла довольно-таки неплохо пожить пару месяцев. И что от нее требовалось? Отдать ему на вечер молоденькую дочь? Не такая уж высокая цена – так казалось официантке, уставшей от вечной работы и разоряющего ее супруга.       С тех пор Кэри навсегда запомнила этого коварного развратного человека. Невозможно было забыть то, как ловко он обходился с белоснежными ленточками, обнимавшими ее вьющиеся волосы, как крепко он сжимал ее запястья. Его язык так бесцеремонно врывался в дрожавший от страха ротик. Пальцы впивались коленные чашечки, надавливая и смещая немного в сторону. Постоянно менялись его движения: сначала медленные, немного сдержанные, а потом резкие, терзающие.       Не выдержав сладострастной пытки, она, сама того не ожидая, чуть дернулась и тут же замерла. Стыд разжег щеки пунцовым пламенем. Кэри попыталась закрыть глаза, но какой-то бес в самом потаенном уголке разума заставил ее посмотреть в лицо мужчине. Дьявольская красота, вселяющая в сердце тревогу. Мгновения сплелись в мучительные минуты, в одну из которых в голову ворвалась мучительная мысль. Этот развратный мужчина, одаривающий ее расчетливыми, слишком жесткими ласками, разрушил сладкую мечту о нежном первом опыте.       Нужно было прекратить это, оттолкнуть его и вырваться. Но могла ли она сопротивляться? Волю подавлял его взгляд, даже не тронутый тенью сладостного тумана. Наверно, он получал от этого особое удовольствие, что заставляло зрачки постепенно расширяться. Со временем тьма заслоняла серебряные осколки в глазах мужчины.       После ночи, проведенной с ним в гостинице, Кэри так и не смогла избавиться от мысли о собственной продажности. Он потом еще один раз позвал ее, заплатив такую же приличную сумму. Так же нетерпеливо порвал ее тонкое светлое платье. Так же сильно сжал ее затылок. Все повторилось. Только теперь Кэри успела привыкнуть к боли, разлетающейся томной судорогой внизу живота. Даже не заметила, как отдалась трепетному порыву, как не сдержала стон.       А что было потом? Через три недели, очевидно, наигравшись с новенькой куколкой и устав от нее, Виргилов подстроил ту самую игру в карты с участием старого знакомого.       Миссис Вуд, выполнив поручение адвоката и закончив обход больных, вернулась через несколько часов к Михаилу. К тому моменту он покинул комнату. Медсестра кинулась искать его. Она с ужасом представила, куда мог направиться молодой человек. Рука, хваченная дрожью, потянулась в широкий карман платья, где всегда хранился ключ от палаты, в которой находилась прекрасная пациентка. Женщина закрыла глаза, попыталась нащупать под тканью холодное железо. Ничего там не оказалось.       «Украл… сумасшедший! – подумала Кэри, заламывая от досады руки. – Пойдет же сейчас к ней и узнает обо всем. А виновной буду я!..»       Она медленно приблизилась к палате, дверь в которую была открыта: тонкая лента белого дневного света вырывалась из щели и извивалась в коридоре. Тень доктора сливалась с этой лентой и также падала на темный скрипучий пол. Миссис Вуд остановилась возле двери и осторожно заглянула в палату.       Михаил застыл возле входа и никак не смог решиться приблизиться к находившейся справа от него узкой кровати, впитавшей армат ночного безумства. Аккуратно заправленное постельное белье источало неуловимый для человеческого нюха запах похоти. Лишь жар, исходивший от мягкого пледа, до сих пор взлетал до потолка. Это не мог не ощутить доктор. Или ему показалось, что он почувствовал дыхание сладострастья. Он внимательно осматривал все, что находилось рядом с постелью: теплый светлый ковер и небольшую новую тумбочку, верхний шкафчик которой был слегка выдвинут. Ему удалось рассмотреть то, что хранилось там. Несколько скрученных кожаных ремней и десяток темных шелковых лент. Михаил судорожно сглотнул, осознав, для чего предназначалось все это.       Его взгляд пробежался по комнате. Голова закружилась. Перед глазами мелькнули широкие книжные полки, дубовый шкаф, ярким пятном выделявшийся на фоне светло-серой стены. Отдельное внимание привлекла дверь, возле которой на гвоздике висело полотенце. Очевидно, там была ванная комната. Наконец слева от себя он увидел открытое окно и стоявшую возле него красавицу. Длинные каштановые волосы обрамляли чудесное бледное личико и спадали с узких плеч. Легкий ветер влетал в комнату и приподнимал почти до коленок подол ее бежевого шелкового платья. Михаил видел, как обнажались ее тощие лодыжки и не мог ничего с собой поделать. Прекрасна! Настолько, что он не сразу заметил испуг в ее глазах.       Пухленькая нижняя губка задергалась и на мгновение коснулась верхней. Писк, каковой обычно рождается, когда мужчина вламывается без разрешения в комнату женщины и застает ее обнаженной, вырвался из горла девушки. Она отступила назад, уперлась спиной в холодную стену и заскользила дрожащими пальчиками по ней. Ее немое возмущение постепенно выскальзывало из едва приоткрытых губ в виде трех новых писков. Вскоре нежный голосок прорезал тишину: – Вы? Что вы здесь делаете?       Михаил опомнился. На пару секунд он задал себе такой же вопрос. По какому праву он вошел в ее комнату? Может быть, потому что это помещение все-таки официально считалось палатой, а он являлся врачом. Что он надеялся выяснить, посетив ее? Его интересовало ее самочувствие? Скорее всего, нет. Он хотел узнать, что за человек посещал ее прошлой ночью? Скорее всего, да. Сжимая в руках историю ее болезни, в которой было ничтожно мало информации, доктор не заметил, как шагнул вперед, протянув к ней руку, словно к очаровательному призраку. – Нет! Не подходите ко мне! – девушка постепенно отступила вправо, схватившись за край шкафа. – Нет! Как вы вообще смогли открыть дверь? – У меня ключ… вот. – Он достал его из кармана халата и показал ей. – Не бойтесь меня, пожалуйста. Я не причиню вам зла.       Доктор заметил, как соблазнительно приподнялась в судорожном вздохе ее грудь. Не стоило обращать на это внимание. Она, ощутив его взгляд, сразу скрестила руки на груди, а потом обхватила слабыми ладошками остренькие плечики. Молодой человек сделал еще несколько шагов в ее сторону, заставив красавицу от страха запрыгнуть на кровать, схватившись за плед, как за единственное спасение. Она, укутываясь в плед, забилась в угол, когда Михаил остановился у края постели, и обреченно запрокинула голову назад. Макушка встретилась с шершавой штукатуркой. Какое-то слово, которое не расслышал доктор, сорвалось с ее губ. Имя. Девушка шептала его, закрывала глаза, не желая видеть то, что, согласно ее предположениям, могло вот-вот произойти. Ее осыпанное мертвым солнечным светом тело содрогалось в беззвучных рыданиях. – Маргарита? – Михаил коснулся ее ножки, скрытой под темным пледом. Она вскрикнула и дернулась. – Вас ведь так зовут? Это имя указано в вашей истории болезни. Вы, если пожелаете, можете называть меня Мишей. Послушайте, Маргарита, я лишь хочу узнать больше о том, как вы здесь оказались: в бумагах указан лишь диагноз – эротическая паранойя, пара симптомов и дописка «навязчивые страхи». Чего вы боитесь?       Она впала в то состояние, когда женщина не способна услышать человека, без очевидных причин, только из-за опасения, ставшего, по ее мнению, угрозой. Красавица уже приготовилась к самому страшному для нее развитию событий, представила, как начнет вырываться, кричать, а потом, если это не поможет, вымаливать прощение у любимого мужчины. Ее глаза распахнулись через минуту, когда ожидаемое не произошло и Михаил лишь сел на край постели, наблюдая, как отчетливо выступила вена на ее шейке. Он вздохнул, решил встать и выйти из палаты, как вдруг она ответила: – Людей. Я боюсь людей… – Людей, значит. – Доктор повторил за ней. На глаза ему попалась та самая тумбочка. – А его вы не боитесь? Вы не боитесь продавать свою юность, нежность тому мужчине? Я все знаю… видел.       Маргарита вспыхнула. Она не продавалась. Не могла она так низко пасть в своей страсти к нему. Тут же воспоминания о прошлой ночи вихрем пронеслись в ее голове, сладкой истомой отозвались в груди и пламенем внизу живота. Рука соскользнула с плечика и невольно потянулась вниз, замерев на впадине между ног. Легкое забытье, в которое провалилась красавица, рассеялось. Она взглянула на Михаила, заметившего ее несдержанное движение. – Продавать? О, нет! Вы ничего не знаете. – Уверенность впервые прозвучала в ее голосе. – Вы не знаете, что он спас меня от всей жестокости, окружающей нас! Он скрыл меня не только от мира за стенами больницы, но и от ужасов медицины. Вам едва ли известно, каким кошмарным, мерзким осмотрам хотели подвергнуть меня!       Слезы подступили к прекрасным глазам. Только сейчас доктор заметил, что ее веки были подведены черным карандашом. Хрустальная капля застыла на пушистых ресницах и через мгновение скатилась вниз, влажной дорожкой прорезав темную нить. Маргарита, смахнув ее с белоснежной щеки, продолжила: – Он… запретил. Забрал ключи. Теперь посещает меня только он и миссис Вуд!.. – А взамен что он требует от вас? Повиновения? – Михаил схватился за ручку шкафчика, выдвинув его. – Дайте ваши руки. Немедленно!       Она выполнила его приказ. Молодой человек схватил ее ладони и притянул ближе, разглядывая следы от ремней на запястьях. – Он связывал вас. Да? – она лишь опустила глаза, не смея даже посмотреть в сторону шкафчика. – К кровати привязывал? – Ему иногда нравится подобное… – Ему… – Михаил отпустил ее руки. – Кто он? Не ваш же муж? – Почему вы так решили? – Маргарита улыбнулась, словно это была глупая ошибка. – Догадался. Молоденькая красивая пациентка, которую по ночам посещает состоятельный, судя по обустройству палаты, мужчина. Это не похоже на брак. Ах, несчастное дитя! – он опустился перед ней на колени. – Вам ведь девятнадцать. Так? – почему-то, будто не веря больше всему, что происходило в больнице, переспросил доктор, ожидая ее подтверждения. – В карте написано, что девятнадцать. Я не могу видеть, как вы губите себя! Не могу! Я увезу вас. Хотите?       Ему начинало казаться, что ради нее стоило оставить и работу в больнице, способную дать прекрасные практические знания, и замечательный дом адвоката. Он наивно верил, что с ней сможет пережить любые гонения и неудачи. А думал ли о том, до каких крайностей подобная жизнь сможет довести прекрасную девушку, не созданную для тяжелого труда? Безусловно, нет. В глазах молодого человека, правда, этот ответ так и не вспыхнул. – Нет, нет! – красавица уперлась ладошками в его плечи. – Даже не думайте об этом. Зачем вам такие проблемы? – Мне кажется, что я люблю вас, Маргарита… – Михаил принялся исступленно целовать ее ладонь. – С самого первого дня, с того момента, как я увидел вас! – Лжете! Любви нет. Уйдите, оставьте меня. Моя жизнь – не ваша забота! – Маргарита быстро отняла руку. – Не прикасайтесь ко мне! Вы не имеете права! – А он имеет? – Вас это не касается! Вам неизвестно, что это такое, когда ты сходишь с ума из-за мужчины. – Ее голос срывался: нотки плача вплетались в него. – Вы когда-нибудь были готовы на все ради человека, отдавали свое тело в его власть, позволяя ему вытворять все, что только угодно, чтобы увидеть сдержанную улыбку на его губах, доставить ему удовольствие? – Вы слепы, Маргарита! – доктор отстранился от нее. Страсть, окутавшая разум, испепелилась. – Вы отдаетесь человеку, которому нравится причинять вам боль. Вы – его вещь. Он использует вас, вашу слабость и красоту. – Прекратите! Хватит! Не смейте так говорить!       Плед, доселе согревавший плечи девушки, коснулся ее шеи. Она куталась в него, надеясь унять подступивший к телу трепет. Ей было холодно? Маргарита пыталась убедить себя в этом. Просто бросающийся осколками ледяного дыхания ветер зацепил ее, поэтому и к горлу подкатил ком обиды, и от досады жемчужные зубки впились в нежную губу. Это никак не было связано с высказыванием доктора. Ей хотелось верить в эту маленькую болезненную ложь, призванную лишь для того, чтобы сдержать крик отчаяния.       Михаил схватился за ручку двери, наблюдая, как красавица сняла с руки серебряный браслет, усыпанный маленькими изумрудами, и положила его в черную шкатулку. В ту самую мраморную шкатулку, которую Виргилов передал миссис Вуд. Шум врезался в уши, словно совсем рядом, в паре метров от него, молния, сплетаясь с мелодией грома, ударила в дерево. Доктор внимательно осмотрелся по сторонам: все полочки небольшого шкафа, находившегося возле окна, были оставлены разными дорогими безделушками: шкатулками с украшениями, фарфоровые статуэтки. На небольшом резном столике в пастельно-желтых лучах солнца сверкала хрустальная ваза с алыми розами.       Все это напомнило молодому человеку какой-то жалкий фарс. Пустая и жестокая шутка! Казалось, прошло бы еще несколько секунд, и Михаил, не сдержав безумный смех, выбежал бы из палаты. Это не произошло. Маргарита, заметив, как он покосился на ее коллекцию, подбежала к доктору и вцепилась в его плечи. Ее чистый не тронутый блеском разврата взор пленил его. Она оказалась такой хрупкой: невысокая и худая, но при этом не лишенная аккуратных округлостей, скрытых под тонкой светлой тканью. – Вы догадались. Да? – девушка смотрела ему прямо в глаза. – Умоляю вас! Ничего не говорите ему при встрече. Ваш отец запретил рассказывать вам об этом. – Ее руки вмиг соскользнули с его плеч. Она отскочила в сторону, нервно поправляя упавший на лоб темный локон. – Простите меня… я не должна была… – Успокойтесь, Маргарита, – уже выходя из палаты, произнес доктор, – я постараюсь не говорить с ним о нашем сегодняшнем знакомстве. Только, пожалуйста, забудьте мое упоминание о прошлой ночи. Я не должен был, не хотел подсматривать за вами. Я не успел ничего осознать, когда замер возле двери…       Больше он не мог разговаривать с ней. Омерзение застыло в глазах прекрасного ангела. Он стал невольным свидетелем ее сладостного преступления. Он все видел, все слышал. От этой мысли щеки красавицы залились краской, она отвернулась от него и рассмеялась. В ее голосе слились воедино трепет, боль и яркая нотка безумия. Вдруг она успокоилась, а через минуту приказала холодным тоном: – Выйдите, пожалуйста, Михаил…       Он подчинился ее справедливому требованию. Иногда странные мысли являются самыми верными, ибо в них кроются ответы на самые сложные вопросы. Именно такая, как показалось доктору, вползла в его разум: это очаровательное создание невозможно любить. Он встречал уже таких красавиц. Все они, обладая неплохим умом и внешностью, с которой никакая богиня не могла сравниться, были наделены абсолютно пустой душой.       В коридоре доктор, закрывая дверь, даже не посмотрел в сторону миссис Вуд, которая стояла рядом. Он знал все, что она могла сказать ему. Бессмысленный упрек читался в ее глазах. Ей ли, женщине, участвующей в этом безумии, осуждать его? Как она могла не рассказать ему, кто посещал Маргариту?       Михаил передал ей ключ, не смея даже встретиться с ее взглядом. Ему предстояло обойти своих пациентов. Ни на беседы о прошлой ночи, ни на выслушивание обвинений за кражу ключа у него не было времени. И все же он позволил Кэри задержать в ладошках свою руку на пару мгновений. – Я не хотела, чтобы ты узнал обо мне и твоем отце… – она забилась в темный угол возле двери, прижимая к груди его ладонь. – Извини! – С чего вы все взяли, что этот коварный человек – мой отец? – раздраженно спросил Михаил. – Лучше у него спроси. – Медсестра так и не решилась застегнуть пуговицы, которые чуть не оторвал тогда в комнате Виргилов.       Это «ты» звучало в ее голосе слишком резко. Михаилу показалось, что она была готова отстаивать интересы адвоката. Более того, она будто намеренно распаляла в нем два неконтролируемых желания: первое – ворваться в кабинет Аркадия Ивановича и потребовать от него объяснений, второе – затащить ее прямо сейчас в комнату и, забывая обо всем, овладеть ею. Сдерживаясь из последних сил, он оставил миссис Вуд.       Но уже через пару часов эти идеи, подобно двум скользким ядовитым змеям, извивались в его голове, вгрызались в разум и подчиняли волю. Какой дерзкий вызов, очевидно, давно спланированный Виргиловым. Только для чего? Чтобы молодой специалист сам прошел через отвратительный лабиринт сумасшествия и стал доктором, не только изучающим, но и понимающим пациентов? Чтобы он решил: нужна ли ему медицина? Это, конечно, было в духе адвоката: доводить людей до отчаяния, ибо только в таком состоянии, можно принять единственное правильное решение. Теперь Михаил смог убедиться в действенности этого метода. Постепенно он начал сходить с ума.