Лабиринт Смерти

      Седеющий день окрашивали огненные оттенки заката. Его золотые нити сплетались со свинцовым небом, пронзали мертвенно-серые, подобные пеплу, облака. Рыжие локоны сверкающего вдали пламени расплывались при малейшем дуновении ветра. Алое солнце пылало на горизонте и медленно скользило вниз, чтобы обнять замерзшую сырую землю. Время, неумолимо разрушающее мечты, надежды, жизни, тушило этот безумно прекрасный пожар. Оставался лишь бледно-розовый дым, сливающийся в страстных объятиях с темно-синей шалью ночи. Вечер, что казался таким близким и таким долгим, таял в одно мгновение. На сияющей от влаги траве, на черной дороге и на пропитанном дыханием непогоды парапете оставалась лишь его хрупкая тень, которой было суждено погибнуть через полчаса.       Едкие мыслишки не оставили доктора. Стоило ему, почти забывшемуся в работе, вернуться домой, как они плавно и почти незаметно влезли в голову. Ни холодный воздух, ворвавшийся в просторный зал через окно, ни уютный аромат корицы и шоколада – ничто не смогло отвлечь его, успокоить. Все оказалось намного хуже: даже такая незначительная деталь как алая шелковая ленточка на камине возродила воспоминания об увиденном. Вмиг воскресли мысли о Виргилове, о его отношениях с Маргаритой, о ее признании. Наверняка, когда-то адвокат привел ее в этот дом, сорвал ленточку с волос и овладел ею. Михаил не смог подавить власть памяти. Не получилось забыть ту завораживающую сцену в больнице. Вздохнув, он бессильно опустился в кресло, ожидая возвращение Аркадия Ивановича.       Сегодня он почему-то задерживался, будто догадывался обо всем и знал, что ему предстоял утомительный и неприятный разговор с молодым человеком. Доктор, впиваясь пальцами в мягкие подлокотники, постепенно засыпал. Вернее, пытался заснуть. Все время слышалось звонкое постукивание черной трости по мраморному полу и отзвуки каблуков кожаных туфель. Все время виделась ему картина, свидетелем которой он никогда не был. Как наяву, прямо перед глазами Виргилов затаскивал в дом очаровательную девушку. Михаил был уверен, что в первый раз Маргарита отдавалась адвокату не по своей воле. В ее глазах во время разговора поблескивали слезинки, отражался некий необъяснимый тщательно контролируемый страх перед этим мужчиной. Не была она похожа на то наивное дитя, что с первого взгляда готово исполнять любые прихоти своего господина. Она, скорее всего, создание, которому пришлось подчиниться воле рокового события. И вот сцена мерзкого насилия оживала в воображении доктора.       Красавица металась из угла в угол, кричала и вздрагивала от малейшего прикосновения мужских изящных рук к своей мягкой коже. Ее кулачки ударялись о твердую холодную дверь. Ее голос разлетался по залу, хрустальным эхом разбивался о стены и никак не мог вырваться наружу. Прекрасная пленница, оказавшаяся во власти жестокого и, должно быть, равнодушного к ее мольбам мужчины. Его пальцы, медленно забиравшиеся под тонкую ткань ее юбочки и скользившие по нежной коже бедер вверх, наверняка, казались ей тонкими языками пламени, которое вот-вот испепелит ее. Как мелодичен был шорох ее одежды, упавшей на пол! Как соблазнительны были открывшиеся жадному ледяному взору очертания ее юного тела!       С трепетным вожделением адвокат приникал сухими губами к ее груди, прикусывал поочередно то правую, то левую крошечную вершинку. Отстранялся от разгоряченного стыдом личика девушки, чтобы развернуть ее к стене и упереться твердеющей плотью в аккуратные округлости. Рука скользила меж сведенных ножек. Ногти касались влажных складочек, еще нетронутых до этого момента мужчиной. Доктор был уверен: Маргарита боялась, что к ней прикоснется другой человек, соответственно, не знала ласк другого и не представляла, как можно было бы обмануть опытного любовника. Большой палец надавливал на быстро найденный комок нервов, вырывая из горла красавицы крик. Вторая ладонь, до этого сжимавшая бледные запястья, уже зажимала требовавший ласки ротик.       Она не была той послушной девочкой, с которой Виргилов развлекался в больнице. Дикая, как маленькая летучая мышь, разъяренная борьбой, развернувшейся по пути в дом, девушка пыталась укусить его. Когда Аркадий Иванович хватал ее бедро, толкаясь в бархатную мякоть и задавая ритм, она особенно оживлялась: вскрикивала, шипела и по велению инстинкта, привитого женщинам за много веков, подставляла шейку под его болезненные укусы. Душу терзал огонь, каковой нельзя было потушить ничем, кроме того пика наслаждения, что достигается лишь в двух случаях: в самом развратном, поэтому и сладком, насилии над хрупким созданием или в подчинении человеку, утоляющему жажду первым способом. У Маргариты выбора не было.       Подчиниться – вот единственный выход для нее. Опуститься с ним на черный диван, закусить губу, чтобы не пискнуть, развести ножки и принять его вновь. Тогда, возможно, он смилуется, и руки, до синяков надавливавшие на плечики, расслабятся и пройдутся теплым дуновением ветра по спине. Возможно, высохнут дорожки из слез, извивавшиеся от нижних век до подбородка. В подчинении – ее спасение и покой. В подчинении – ее проклятие и боль.       Тишину разрывал треск объятых тленом дров в камине. Тепло окутывало помещение: каждую складку новой узорчатой бордовой шторы, каждую невидимую щель в отделке стены из красного дерева, каждый миллиметр стоявшего рядом обитого бархатом кресла. Черные матовые краски ночи разбавляло рубиново-золотое сияние пламени. Барабанная дробь за окном, подобная разбивавшимся о невидимые могилы кровавым слезам, сплеталась с протяжной мелодией скрипки, самой восхитительной, каковую только доводилось слышать человеку. Музыкальный стон переливался всеми оттенками: от мягкого затишья до бурного восклицанья. Нечто хриплое, нечто болезненное, нечто надрывное было в той мелодии. Эти нотки были обручены навеки с зыбкой тенью светлой грусти.       Михаил приоткрыл глаза, как только музыка стихла, и последнее дыхание прекрасного эха не растворилось во мраке, сковавшем комнату. Всполох ветра, заглушив плач дождя, ударился о стеклянную поверхность. Вместе с ним погас огонь в камине. Его алые, рыжие пляшущие ленты погибли. Зал окутала темнота. И все-таки доктору удалось рассмотреть во мраке профиль сидевшего на широком мягком подоконнике Виргилова.       Мужчина кутался в теплый клетчатый плед и утыкался кончиком длинного носа в одну из трех небольших подушек, в ту, которую он осторожно сжимал в руках. Казалось, что запах, впитавшийся в шелковую ткань, был для него дурманом. Самым желанным ядом на свете. Адвокат иногда бросал равнодушный ко всему взгляд на столик, стоявший возле окна. На нем располагался поднос с заваренным свежим чаем и двумя чашками. Седой пар гордо возвышался над столиком и, будто змей, извивался в серебряном свете луны, которой редко тучи уступали место на небе. Густой запах чабреца кружился по залу в страстном вальсе с ароматом каких-то легких женских духов. – Вы вернулись. – Словно не слыша себя и не веря всему, что происходило, произнес Михаил. Он, как ребенок, уточнял любую информацию, чтобы не ошибиться в выводах. – Что ж… я жду рассказ. – О чем же? – бархатный голос ласкал слух.       Виргилов спрашивал его не с той целью, с которой обычно наглые франты общаются с наивными людьми. Нет, он не смеялся над ним. Во взгляде не было ни насмешки, ни высокомерия. Аркадий Иванович был подавлен какими-то тревожными мыслями, терзавшими разум. Он, не отрываясь, смотрел на луну. Ее шелковая лента света, напоминавшая пролитое на землю свежее молоко, отражалась в свинцовых глазах адвоката, ныне ставших идеальным зеркалом ночи, черной, как редкий агат, и мрачной, как взор умирающего старика. Пара мгновений – и он уже ловко разливал чай и подавал его молодому человеку. – О ваших отношениях с моей матерью. – Михаил заметил, как затряслись его руки, сжимавшего кружку с чаем. – Пожалуйста, мне нужно знать! Аркадий Иванович вздохнул, сделал еще один, последний глоток чая и поставил его на место. Он с завораживающей тенью лени потянулся к обитому алым бархатом футляру, в котором хранилась дорогая, приобретенная на аукционе скрипка. Его пальцы изящно легли на лакированную деревянную поверхность и соскользнули вниз.       Иногда Виргилов играл на инструменте: оставаясь один на один со своим вечным проклятием – одиночеством, он не мог отказать себе в единственном оставшемся удовольствии, кроме чтения книг, для которого ему не требовалось общение с людьми. Скрипка спасала адвоката от безрассудного желания поговорить с кем-нибудь, обсудить ту или иную новость в городке. Как известно, сплетни быстро подчиняют людей. Они похищают их волю, их сердца и разумы. Аркадий Иванович это не любил. Каждый раз невыносимое желание задушить очередного самоуверенного сплетника хваталось за его мысли и надолго задерживалось в памяти. Так один из лучших адвокатов начинал осознавать, что люди для него – лишь бездушные куски плоти, оскверненной самыми неумелыми и бессмысленными деяниями.       Часы пробили полночь. Мужчина осторожно положил скрипку в футляр и, встав с подоконника, отнес инструмент на камин. Он подбросил пару дров в почти потухшее пламя, схватился за тонкую железную кочергу и, перемешав еще неостывшую золу, взял лежавшие рядом спички. Короткий шероховатый звук – рыжая искра пронзила темноту и упала в дрова. Тусклый свет, подобный сиянию меди, пал на лицо Виргилова, золотыми каплями прошелся по его статной фигуре, облаченной в белую рубашку и черные брюки. Михаил никак не решился отвести глаза от расстегнутых серебристых пуговиц.       В мыслях он до сих пор видел, как адвокат намеренно долго снимал одежду, наблюдая за паникой, объявшей красавицу. После увиденных сцен в доме и в больнице перед глазами отчетливо возникали образы двух обнаженных слитых в сладострастном томлении тел. Восхищали и травили стыд постепенно меняющиеся движения бедер: то резкие и жадные, то размеренные и терпеливые. Напряженные мышцы спины и рук, должно быть, хватала робкая сладкая судорога. Доктор уже видел достаточно, а разум все-таки не успел насытиться и воссоздал не менее возмутительную картину, чем слияние Маргариты и Виргилова, охваченных вихрем разврата. Мать. Она тоже отдавалась ему? Михаилу начинало казаться, что он знал ответ на этот вопрос. Страшно было услышать подтверждение. – Замерз? – приблизившись к нему сзади, спросил адвокат. – Ты пей, пей чай!       Молодой человек отрицательно покачал головой, желая слиться с креслом. Аркадий Иванович улыбнулся и отошел обратно к окну, устроившись на своем месте. Забывший за пару минут тепло человеческого тела плед источал более сдержанные ароматы меда, горечь шоколада и нотки коры дуба. Его широкие края доставали до пола и черпали оттуда прохладу. Адвокат смотрел прямо в глаза доктору, будто тот мог прочитать его мысли. – Почему свет выключен? – озираясь по сторонам, бубнил Михаил. – Что произошло? – Во всем городе нет электричества. Скорее всего, ветер, главный враг современного человека, оборвал где-то провода. Забавно! Меня такая дождливая погода только успокаивает. – Мужчина закинул ногу на ногу и по шею укутался в плед. – Тебе же известно: здесь дожди и ветры – вполне обычное явление, даже зимой. Хотя, что это я… зимы-то у нас теплые. Снег выпадает редко. Прекрасный климат! – Вы никогда не жалели, что покинули родину? – вдруг вырвалось из самого укромного уголка сердца доктора. – Миша, не по своей прихоти я покинул родину. – В голосе Виргилова не звучала нотка сожаления. – Едва ли тебе известно, что за мысли питали народ. Я так поступил только потому, что беспокоился за вас с мамой. Вам было не место там: год, два – случилось бы нечто страшное! Миша, я хотел, как лучше. И знаешь, что? На мой взгляд, все удалось! Ты нуждаешься в чем-то? Прошу заметить, здесь не так уж плохо. Сразу на меня тоже все давило в этом городке, а теперь все как-то свыклось.       Аркадий Иванович вдруг рассмеялся и, запрокинув голову, уперся макушкой в холодное запотевшее стекло. Пара капель застыла на темных густых волосах. Он, ощутив возле камина невыносимый жар на своих щеках, искал эту прекрасную спасительную прохладу. Вот она уже ласкала его и распаляла в груди безумие. Сумасшествие итак горело в его душе: его дым давно закоптил сердце, когда-то способное биться для других. Смех, словно шелест высушенной летним зноем и осенними ветрами листвы, со временем нарастал. Демоническое эхо вливалось в бархатный голос. – А мама? А отец? Они так же считали? – доктор, не выдержав, подскочил с кресла и решительно приблизился к мужчине.       Бешенство закипало в бледневших жилах. Он не хотел больше терпеть, по его мнению, издевки этого человека. За несколько дней, проведенных в этом доме, любая, хитрая или искренняя улыбка, любой, даже самый заботливый отцовский взгляд – все это стало вызывать лишь отвращение. Ныне Михаил задавался одним вопросом: «Могло ли все быть иначе, если бы не его любопытство?»       Безусловно, нет. Рано или поздно занавес падает и обнажаются даже самые непристойные тайны, которые принято уносить с собой в могилу. Не вмешиваясь в дела Аркадия Ивановича, молодой человек, конечно, не стал бы свидетелем чувственных волнующих разум и тело актов. Но где гарантии, что он бы не встретил Маргариту? Их роман с адвокатом не уподоблялся какой-то мимолетной интрижке, нет. Мужчина был расчетливым: не стал бы преподносить столько подарков временной любовнице.       Доктор едва успел заметить, как Виргилов устремил на него совершенно другой, строгий и прожигающий насквозь уверенностью взгляд. Смех, так напоминавший шорох в осеннем лесу в середине октября, когда даже самые крепкие листья срываются с веток, стих. Тонкие пальцы сжали подушку, отчего на шелке остались не сразу заметные следы ногтей. – Ты хочешь узнать о матери? Хорошо. Я расскажу тебе всю правду!       Мужчина поднялся, поравнялся с Михаилом и вцепился в его подбородок, надавливая подушечками пальцев на кость и не позволяя отстраниться. Он принялся высматривать в его голубоватых, как холодное апрельское небо, глазах ту самую общую черту, которая должна была проявиться к двадцати пяти годам. В самой глубине серовато-синих красок, таких же бледных, как акварель, Аркадий Иванович отыскал тонкую мертвенно-бледную нить. Сразу же доктор заморгал, не в силах больше вынести это. Адвокат оставил его, довольно ухмыляясь, и с третьей сверху полки книжного шкафа достал небольшую книжку с бежевой тканевой обложкой. Через мгновение Виргилов, держа в руках зажженную свечу, схватил за руку молодого человека, и его довольный шепот разнесся по залу: «Мой милый мальчик!» Он оттащил его к зеркалу в прихожей.       Пока он внимательно искал что-то между старых страниц, осыпанных красивым разборчивым почерком, Михаил пытался разглядеть надпись на обложке дневника. Во мраке ему показалось невозможное. На дневнике матово-черными круглыми буквами сияло имя «Варвара» До боли знакомое, родное оно согревало душу.       Аркадий Иванович достал старую небольшую фотографию и передал ее доктору, закрывая дневник и пряча его за спиной. Бумагу окутывал уже забытый пряный аромат, каковой доктор упоенно вдыхал, будучи еще маленьким ребенком. Адвокат взял его руку, в которой он сжимал фотографию, и заставил поднести ее к лицу. Шероховатый край уперся в щеку и немного резко прошелся по скуле. Зеркало отразило не только плясавший огонек свечи, но и то, во что сразу не захотел поверить Михаил, ощутивший рядом дыхание Виргилова.       В тусклом свете оба смотрели на отражение, пристально и долго. Доктор не пытался унять дрожь: бесполезно было отрицать, что он был похож на запечатленного на фотографии прекрасного молодого человека. Высокий статный, но слишком худой, судя по костлявым рукам, он показался ему одним из самых красивых людей в его жизни. С годами этот человек не особо изменился, разве что чрезмерная худоба исчезла. Взгляд падал на подпись адвоката в правом нижнем углу. Он мог узнать ее из сотни других. Сомневаться не пришлось. – Похож, ведь так! – прошипел над ухом Аркадий Иванович и достал вторую фотографию, на которой был совсем другой человек: полноватый и светловолосый. – А это, милый мой мальчик, фотография брата моего. Убедился? Понимаешь, какие отношения связывали меня и твою маму? Думаю, на твой вопрос я ответил.       Через пару минут он забрал фотографии, подсвечник и оставил Михаила одного в залитой ночными чернилами прихожей. Собирался ли мужчина еще о чем-то разговаривать с ним? Можно сказать уверенно, что не планировал. Привыкший к точности и не любящий лишних подробностей, каковыми всегда интересуются люди, зависимые от тщательно скрываемой информации, Виргилов предпочитал сразу же оставлять собеседника после всех разъяснений. Он остановился в коридорчике, соединявшем зал и прихожую, возле лестницы и осторожно сжал в руках дневник. – Как вы жестоки! – едкая фраза послышалась за спиной. – Вы соблазнили несчастную женщину, заставили ее изменить супругу!..       Глубокий вдох. Легкие до раздирающей боли наполнил прохладный воздух, тянувшийся в коридор со стороны двери, что вела в подвал. Сердце, словно чувствуя приближение смерти, чья тень давно разгуливала на фоне мрачных стен дома, забилось медленнее. Дыхание остановилось, с ним замерло все вокруг: ветер, гнувший и ломавший ветки деревьев, дождь, хлеставший по крыше, пламя, лизавшее дрова. Лишь вены еще отчетливее выступили под бледной кожей. Почему-то исчезло всякое желание дышать. Это обвинение было слишком несправедливым и отвратительным. Михаил приблизился к адвокату, положил руку ему на плечо и тревожно взглянул на него, как провинившийся мальчишка. Мужчина выдохнул и, не смея даже взглянуть на сына, погладил его по голове, шепча: – Жесток? Знаешь, мальчик мой, самое жестокое, что только может сделать человек – подарить великую отраву под названием надежда, а затем – отнять ее. Когда женщина клянется любящему мужчине, что после кошмара, который невозможно забыть обоим, она будет жить как прежде, а через пару дней выпивает яд – это жестоко! Она на золотом блюдечке, выплавленном из молитв и слез, преподносит ему надежду. Потом оставляет одного с ребенком. – Разве она не умерла от болезни? – изумление сковало доктора. – Нет, Миша. – Виргилов изящным жестом приказал ему следовать за ним в зал. – Твоя мама последние четыре года была больна лишь одним неизлечимым горем – чувством вины, способным погубить любую женщину. – В чем заключалась эта вина?       Вопрос догнал адвоката уже в зале, когда он, объятый тревожными воспоминаниями, устроился на подоконнике, листая дневник. Михаил опустился на колени перед мужчиной, в порыве, рожденном союзом отчаяния и усталости, способным подчинить любой разум, сжал его холодную белую, словно обескровленную, руку и по-детски уткнулся носом в почему-то пахнувшее дождем запястье. Обычно Аркадий Иванович в такую погоду разъезжал на автомобиле. В этот раз, очевидно, попал под дождь, а, возможно, намеренно прогуливался на улице. Пленительный аромат окутал и блестящий от стеклянных капель воды черный зонт, что сушился возле камина.       Виргилов закусил нижнюю губу, когда его взгляд замер на единственной записи в дневнике от июня одна тысяча девятьсот десятого года. Некоторые буквы, окропленные слезами, расплылись и побледнели. Доктору показалось, что желтая бумага уже начала протираться до дыр, потому что запись постоянно перечитывали. Края страницы покрыли тонкие резкие морщины, каковые обычно остаются после нестерпимого желания вырвать ее, скомкать и бросить в камин, позволив пламени поглотить мерзкое напоминание о позоре. Очевидно, подобные попытки повторялись довольно часто: нижний правый угол был оторван. На его месте выросла причудливая бумажная бахрома.       Аркадий Иванович протянул дневник сыну, вытащив из него маленькую синюю ленту, служившую закладкой. В это время к нему на колени запрыгнул кот, свернулся клубочком и, мурча, заснул. Молодой человек не смог разобрать почерк: это были не те аккуратные круглые буквы, которые старательно выводила его мать. Слова скосились, строчки срастались, стремительно упали вниз. Некоторые буквы уподобились клиньям. Человек, что писал это, или торопился, надеялся поскорее закончить свою исповедь и отбросить дневник в сторону, или страдал параличом, вызвавшим сильную лихорадку. – Я не понимаю… не могу разобрать. – Доктор так и не поднялся.       Адвокат все это время играл с лентой, зажимал ее между пальцев, потирал в руках, будто пытался согреться. Стоило ли рассказывать о подобном сыну? Скорее всего, да. Ведь он был уже не тем маленьким мальчишкой, бегавшим возле поросшего густой изумрудной травой обрыва. Должен понять. – Понимаешь ли, Миша, ты, наверняка, не помнишь все, что связано с этим периодом. Это даже к лучшему. – Мужчина отвернулся к окну и вздохнул. – Я тогда к врачу тебя водил на сеансы гипноза. Ты многое забыл. Зачем же вспоминать? – Мне нужно знать. От чего умерла мама? Почему она чувствовала себя виноватой? Зачем вы лгали мне все эти годы? – взгляд Михаила напоминал щенячий, такой же наивный и жалкий. – В конце концов, как вы познакомились? – Святое любопытство! – Виргилов запустил пальцы в черную шерстку кота. – Что ж… это очень долгая и не самая лучшая история для разговора отца и сына. Но, если ты так желаешь, я расскажу тебе. В молодости я любил цирк, часто посещал разные представления, устраиваемые гастролирующими артистами. Твоя бабушка, должен признать, терпеть не могла разные упоминания о подобном виде искусства, поэтому деньги я копил сам: учился и подрабатывал в суде. Такая должность «мальчишка на побегушках». Мало кто знал тогда, что я учился не только на юриста, но и на врача. Даже практиковал медицину под руководством одного талантливого доктора. – Вы практиковали медицину? И по какой специальности? – Патологоанатом. – Аркадий Иванович заметил, как округлились глаза сына, и улыбнулся. – Вот так же на меня посмотрела твоя мама, когда узнала. После ее просьбы я оставил медицину. Знаешь, не жалею. Но, думаю, стоит вернуться к теме нашего разговора. Когда было скучно одному ходить в цирк, я приглашал брата. А скучно мне бывало редко. Скрывать не стану: сам знаешь, видел же, чем я занимаюсь в свободное время по ночам. – Он рассмеялся, когда краска выступила на лице доктора. Не было в этом смехе ничего язвительно. – Вот и тогда я частенько проводил время в компании молоденьких девиц из цирка. Там же я встретил твою маму. Она выступала в цирке, была воздушной гимнасткой. Мне удалось уговорить ее оставить эту работу: гастроли заканчивались, и время отъезда стремительно приближалось. Я снял ей пару комнат в доме на окраине Петербурга. Только не подумай ничего непристойного: она оказалась приличной девушкой… девственной. – Не удержавшись, добавил адвокат. – Я понять не могу: если вы первым познакомились с ней, то почему она вышла замуж не за вас? – молодой человек невольно начал листать дневник, оценивая, сколько места было занято разными заметками. Так он постарался сделать вид, что не расслышал последнее слово. – Ах, мой наивный мальчик! Женщины не всегда выходят замуж по любви. – Мужчина посмотрел на камин: рядом на ковре грелся пес. – Варя была сиротой, без приданного и особых перспектив. Бабушка твоя, желавшая подыскать достойную пару мне, своему внебрачному сыну, которого почему-то признавала единственным наследником, не могла согласиться на подобный брак. Стоило мне отказаться, как тут же предо мной закрылись многие позолоченные двери. Мой брат, Алексей Иванович, долго ждать не стал и убедил красивую девушку, оказавшуюся в безвыходном и крайне унизительном положении, выйти за него замуж. – В каком положении, простите? – Михаил сел на пол, не выдержав, когда колени затекли и подкосились в судороге. – Миша, право, это такой вопрос, ответ на который тебе не понравится. – В светло-серых, белеющих глазах Виргилова мелькнула привычная искра разврата. – Твоя мама была для меня всем, и чувства к ней просто ослепляли. Что ожидать: мы были молоды, ее возбуждали мысли о возможности зачать ребенка. Она была созданием прекрасным и ненасытным. В захлестнувшей буре эмоций она хотела научиться всему. Мог ли я отказать ей? В результате вскоре выяснилось, что Варя беременна. – Если вы так любили маму, то почему допустили ее брак с другим мужчиной? – слабые бунтарские порывы, сопровождающие молодость, зацепили разум доктора. – В выборе между Варей и карьерой у меня не было возможности схитрить. Понимаешь? – на мгновение серебристая вспышка озарила лицо адвоката. Молния хлыстом покалечила небо и, сорвавшись, упала и утонула в море. – Миша! Люди мнительны и, к сожалению, не слепы. А мама твоя, смею заметить, была очень хрупкой и впечатлительной особой: не пережила бы такой позор! – А потом вы перебрались в другую страну, перевезли с собой нас с мамой? За это она чувствовала вину? – Миша, она винила себя за бездействие совсем иное… – Аркадий Иванович ткнул пальцем в дневник, ногтем скользнул по старой бумаге. – Давай-ка по порядку. Через пару лет умерла твоя бабушка, и, соответственно, я мог свободно распоряжаться ее имуществом, отписанным только мне. В тысяча девятьсот шестом году… – сомнение вгрызлось в мысли. – В шестом же? Ну, да. В шестом! Я перевез семью в Берлин. Там мы прожили относительно недолго: через год твой отец повесился, а мама не захотела жить в доме, напоминавшем об этом. Потом мы путешествовали по Европе несколько месяцев, твоей маме очень понравилось здесь. Вскоре я вложил все сбережения в постройку этого дома. Только не осуждай Варю: помнишь же, что она не любила моего брата. Вот и не оплакивала его. – И вы сразу же переехали в этот город? – молодой человек открыл середину дневника. – Но здесь же написано, что мы с мамой переехали в эту страну без вас осенью тысяча девятьсот девятого года. – Он быстро перелистнул несколько десятков страниц. – А здесь указана дата вашего возвращения – май тысяча девятьсот одиннадцатого года. Где вы пропадали все это время? – Вот в этом, признаю, моя главная ошибка. – В глазах цвета перистых облаков, покрывших седое небо, засверкал хрусталь. Мужчина тут же зажмурился и впился ногтями в ладонь, царапая ее почти до крови. – Милый мой мальчик, понимаешь ли, после такой покупки денег в семье почти не осталось. Мне пришлось задержаться в Берлине: многие талантливые юристы отправлялись туда, надеясь поживиться. Действительно, на тот момент мне удалось не только заработать, но и завести множество полезных знакомств. Правда, я не учел самое важное: не стоило отпускать вас одних. Красивая женщина живет одна с ребенком в чужом городе – все это звучало слишком заманчиво… Заметив, как голос Виргилова впервые за долгие годы дрогнул, доктор положил руку ему на плечо: – Что произошло?       Он не слышал его. Горячий ком, подобный расплавленному свинцу, подступал к горлу и медленно душил адвоката. В пустой груди, в которой почти не билась жизнь, что-то вспыхивало, и, сгорая, едким дымом отравляло сердце. Он не мог говорить об этом. Слишком больно. Слишком жестоко. Даже времени не удавалось замести в памяти следы того ночного кошмара, что когда-то молотком ударил по тонкой стеклянной переливающейся на солнце всеми цветами радуги шкатулке семейного счастья. Как бы Аркадий Иванович забыл обо всем, если доказательство омерзительного преступления жило рядом с ним, дышало и редко улыбалось?       За окном уже начинало светать. Где-то совсем рядом с домом хриплый шум прибоя сливался со звонким пением парочки кардиналов, не так давно привезенной в эти края одним любителем диковинной природы. Трель долетала до небес, цеплялась за звезды и кубарем катилась вниз. Над темно-синей морской гладью розовела тонкая лента с рыжеватыми вкраплениями. Она расплывалась и смешивалась с чернеющим небосводом. Их разделяли десятки оттенков: спелые сливы сыпались с небосвода, скользили по пурпуру с распустившимися на нем цветками чертополоха и тянули за собой в мертвый костер утра лепестки васильков и фиалок.       В стеклянных глазах цвета серого шелка все краски мгновенно загорелись. Виргилов не заметил, как сильно надавил на ноготь. Легкий треск пронзил тишину.       Забавно! Раньше ему казалось, что нет ничего прекраснее дивного фиалкового тона, такого нежного, немного бледноватого и близкого. Как часто он засыпал, изучая пылающий фиалковым огнем взор! Как часто восхищался им и в порыве страсти не решался лишний раз моргнуть, словно вот-вот этот оттенок навсегда мог исчезнуть из его жизни. Исчез? Нет. Оставалось нечто похожее, но теперь уже цвет был более приглушенным, смешанным с нотками морской волны. Совсем другие глаза смотрели на него в секунды, рожденные исступлением. Прекрасные, бесспорно. Но уже не такие чистые и родные. – Миша, – болезненная улыбка свела губы Аркадия Ивановича, – должен ли отец рассказывать о подобном сыну? Милый мой мальчик, когда я вернулся к вам, еще на перроне мне показалось, что меня встретят какой-нибудь страшной новостью. Люди, которых я встречал, насмешливо поглядывали в мою сторону, перешептывались. Но, знаешь, никто так и не подошел, не объяснил, в чем дело. Как после такого можно нормально относиться к людям? – Что произошло? – раздраженно повторенный вопрос вызвал лишь внутреннюю дрожь. – Мама твоя имела одну вредную привычку – посещала церковь. О, она верила в Бога, молилась ему… А он как с ней обошелся? Что он допустил? Безумно! Он, если, конечно же, существует, в чем я лично сомневаюсь, как зритель под куполом цирка, смеется над людьми, что поклоняются ему! Так же он поступил с ней. Почему? Милый мой мальчик, как бы я не хотел признать это, дверь открыла мне другая женщина, не та, ради любви к которой я был готов возненавидеть весь белый свет. Она была опозорена, разбита и… беременна! Последний месяц страданий подходил к концу. – Как же?.. – доктор окинул его изумленным взглядом. – Разве мама могла так поступить? – Она не по своей воле. – Неожиданно для самого себя адвокат поцеловал в лоб молодого человека. – В тот день я впервые в жизни понял, что сладострастное насилие, каковым баловался все время, на самом деле омерзительно. Хотя, знаешь, в каждом мужчине этот дух заложен с рождения. Но, ответь мне, как человек, служащий Богу, может опуститься до подобного? Как он смеет подкарауливать после службы красивую верующую даму в угоду похоти? – Изнасиловал? – слово, сорвавшееся с губ Михаила, едва ли не выбило у Виргилова яростный крик. – Почему вы вернулись так поздно? – Думаешь, она писала мне об этом? – Процедил сквозь зубы адвокат. – Я до сих пор не понимаю, почему Варя тогда не упомянула об этом ни в одном письме. Знаешь, мужчина не должен узнавать подобную новость, вернувшись домой. – И вы смирились с этим? – Пришлось. Твоя мама боялась огласки, поэтому о мести пришлось забыть на какое-то время. – Бархат в голосе Виргилова окутала легкая хрипотца. – А потом... семейная жизнь, которую я так желал, рухнула, как карточный домик. С первого же дня Варя начала отдаляться. Каждый час, каждую минуту она сидела вот на этом месте у окна и вязала. Иногда она так сильно сжимала в теплых ладонях спицы, что потом на коже оставались багровые полосы, а затем вдруг с несвойственной ей злобой бросала на пол деревянные палочки, словно старый хворост. Она ненавидела себя только за то, что не могла вырваться в тот вечер. И эта ненависть убивала в ней ту мечтательницу, каковой я однажды испортил жизнь. Порою думаю, что было бы, если бы я не подошел к ней после выступления? Варя осталась с цирком и, наверно, сейчас была бы счастлива. Ах, Миша, если бы мы могли загадывать наперед!       Аркадий Иванович провел ладонью по мягкой бордовой обивке подоконника, вдавливая ладонь в гладкую ткань. Он до боли выпрямил пальцы так, что тонкие белеющие кости выступили и задрожали под голубоватыми венами. Приятная раздирающая мышцы судорога свела запястье, и послышался хруст до конца вытянутой руки. Костлявые пальцы невольно дернулись и массивный серебряный перстень с печатью сдавил фалангу указательного. Мужчина увидел, с каким непониманием на это посмотрел доктор. Ему, скорее всего, никогда не понять ту особую страсть к боли, что довольно редко, но страстно может впиться в разум. Боль. Причиненная себе или юному созданию, терзавшая днями или мгновенная – любая сумела возродить его к жизни. После того, как Варя, называя себя «грязной и недостойной заботы», заняла соседнюю спальню, боль стала единственным его лекарством. Чувствуя, как, подобно демону, явившемуся по зову старой ведьмы, сумасшествие призванное ночным одиночеством, уничтожило истлевшие угли светлых чувств в его душе, Виргилов перестал различать удовольствие и страдание.       Теперь он почти не разделял их. Первое не существовало без второго: будто на цепи, боль тащила за собой удовлетворение. Лишь война подселяла новое вождение – вид агонии, что легко можно было пресечь, и страх в наивных глазах. – Что же с беременностью? – Михаил заставил его опомниться. – Что? – впервые в жизни адвокат не слушал своего собеседника. Он надеялся, что его рассказ хоть немного утомит сына. – Ах… беременность?.. – Ребенок выжил? – Ну, милый мой мальчик, зачем тебе это? Право, даже не знаю, есть ли смысл говорить. – Встретившись с недовольным взглядом молодого человека, Аркадий Иванович устало закатил глаза. – Хорошо, расскажу! Только пообещай, что это будет последний твой вопрос на сегодня. У меня в обед много дел!       Доктор кивнул и вспыхнул. Резко поднялся и отошел к камину, залитому первыми сероватыми зыбкими лучами утра. Он знал, что ныне для адвоката существовало лишь одно важное ночное дело, которое он не решился бы пропустить. Заседаниями же Виргилов последнее время часто разбрасывался. Только за два дня он отказался от трех работ в соседних городах, куда обычно отправлялся с особым удовольствием. Имел ли этот мужчина право, предавая память любимой женщины, отказываться от разговоров о ней только из желания выспаться после очередного посещения своей маленькой пленницы?       На губах Аркадия Ивановича выступила сдержанная улыбка с заметным оттенком пошлости. Молодой человек посмотрел ему в глаза – в них разгоралось пламя, каковое никогда не отразилось бы в зрачках уставшего человека. Нет. Явно, он был полон сил и мог бы разговаривать о Варе до зари, но что-то раздражало его в последнем вопросе.       Само упоминание о ребенке, родившемся от другого мужчины, губило его, испепеляло в душе всякую жалость. Виргилов твердил себе не первый год: этого не должно было случиться. Все происходившее становилось слишком жестоким испытанием. В первый день казалось, что единственным верным решением будет избавиться от этой маленькой мерзости, от живого напоминания о случившемся. Он не мог забыть, как брал впервые на руки дитя, такое маленькое, беззащитное и милое. Чужое! Первый порыв заботы окутывала липкая и черная, как смола, мысль – опустить ладонь на крошечную тоненькую шейку и, медленно сжимая пальцы, услышать тихий звук, который не донесся бы до Вари, спрятавшейся от эха позора в другой комнате.       Но мог ли он поступить так? Она так хотела дочку: еще до переезда в этот проклятый городок, до рождения Миши и до свадьбы, только признавшись Аркадию Ивановичу, Варя не пыталась стереть такую чистую и, казалось бы, простую мечту. Разум, вероятно, рисовал ей самые очаровательные моменты, проведенные с маленьким ангелочком в белоснежном платьице. Порой она обнимала Виргилова и засыпала на его плече, шепча что-то про девочку и про кукол. Мечта, будучи оскверненной, все же сбылась – родилась дочка. Только Варя не дала ей той любви, о которой грезила. – Что ж, милый мой мальчик, – адвокат охрипшим от воспоминаний голосом обратился к нему, – через пару недель, омытых слезами, родилась девочка, бледненькая и, соответственно, болезненная. Варя и видеть ее не могла. Рыдала постоянно и, кормя, меня просила, как будто в бреду, избавиться от нее. Один раз в ванной попыталась утопить дитя. Прошу заметить, тогда ты ее и остановил: неожиданно вбежал, желая показать какой-то рисунок. Не помнишь? Я тогда еще в зале у камина газету читал. Право! А врач-то гением оказался: совсем ничего не помнишь! – И вы этим гордитесь? – Михаил приблизился вплотную к мужчине, подавляя желание схватить его за плечи и встряхнуть как куклу. – Как можно лишать ребенка воспоминаний о матери, чтобы он забыл о вашей трагедии! – А ты бы смог жить с осознанием того факта, что твоя мать, родив столь ненавистную дочь, начала сходить с ума и выпила щелок? – Виргилов устало вздохнул. – Миша, я прекрасно помню, как она равнодушием доводила тебя до слез каждый день! Так ты бы превратился в забитого заику. Не помнишь, как увидел ее с окровавленными губами на полу? Не помнишь, как ее тело тряслось в предсмертных судорогах? Радуйся, что забыл об этом!       Тишина. Ему нечего было ответить. Перед ним был мужчина, страдавший от воспоминаний не меньше, чем он. Слишком громким становился с каждым словом голос адвоката. Слишком много ноток боли звучало в этой фразе. Про себя доктор решил: Аркадий Иванович не хотел лишать его лучших воспоминаний о матери, просто пытался сделать, как лучше. Может быть, он правильно поступил. А, быть может, нет: про девочку-то ничего толком не рассказал. – Что было потом с дочкой? – Мы договаривались, что сегодня ты больше не задаешь лишних вопросов! – адвокат накинул плед на плечи и покинул зал.       Отзвуки его шагов, плавных и сдержанных, обратились грубым стоном каменного пола. В руках он сжал футляр, будто боялся выронить его. На какое-то мгновение мужчине показалось, что уже на лестнице на одной из верхних ступенек, голова резко закружилась, и ноги подкосились в неощутимой судороге. Просто так: пара шагов отозвалась болью под коленками. Раскрылся футляр, и скрипка выпала, покатилась вниз, ударяясь об угловатые выступы. Крик замер в груди, так и не выбившись. Камень покалечил лакированную поверхность. Из пронзившей твердую деревянную плоть трещины вылетел последний писк, умершей скрипки. Это был последний подарок. Ее подарок!       В глаза невидимый ветер занес песок, что резвый маятник старых часов безжалостно крошил на пол. Нижние веки задергались, притупляя резь в белеющих, как алмазы, глазах. Виргилов заморгал. В руках по-прежнему находилась скрипка. Странное ужасное видение, способное свести с ума, отступило. Невольно взгляд опустился на первую ступень, где замер Михаил. Молодой человек продолжил настойчиво следовать за ним, словно вдруг вспомнил что-то из детства и ныне пытливый ум потребовал больше информации. – Что? – тон показался самому Аркадию Ивановичу немного высокомерным, тем, которым он обычно обращался к представителю обвинения на заседании. – Я не успокоюсь! Ответьте, что стало с девочкой. – Доктор преодолел несколько ступенек и, вновь встретившись с раздраженным взором хищника, готового растерзать любого на кусочки, остановился. – Мишутка! – мужчина сел на лестнице, крепко стиснув футляр в правой руке. – Ничего с ней не стало. Ох, признаю, мне это надоело! Сам подумай, что могло случиться с ней? Все четыре года после того случая Варя не решалась лишний раз подойти к девочке: стоило ей взять на руки плод грязного преступления, как тут же дрожь цеплялась за ладони. Потом я снова оставил вас на год, подался на фронт. Много злости накопилось. К тому же, когда-то путешествуя по Европе, мне довелось познакомиться с одним очень интересным, бесспорно, талантливым человеком: он писал удивительные картины. Правда, многие видели в них обычные зарисовки и чертежи. Мы встретились с ним тогда. Он совсем не изменился!       О знакомом Виргилов рассказывал воодушевленно, как юный мечтатель делится своими историями с близкими людьми. Нечто светлое, подобное солнцу, засияло в глубине его объятых сединою глаз. Сразу можно было предположить, что война для Аркадия Ивановича была лишь радостной встречей с тем художником. Постепенно его рассказы о сражениях становились более мрачными. С пугающими подробностями он описывал кричавших от невыносимой боли раненных, чьи тела были забрызганы свежей кровью, смешавшейся с грязной травой и сырой землей. Сухая зелень впитывала запах пороха, тухлого мяса и холодной росы. Дорожная пыль разлеталась на сотни метров от малейшего выстрела, падала на поля и засыпала трупы. С невероятной подробностью, будто все было только вчера, адвокат описывал сентябрьский дождь, что иногда нападал на солдат с неба. Был случай, когда он лил целую неделю, обжигая подставляемое под ледяные капли лицо. Уже на третий день умиротворявший свежий аромат воды, ласкавшей землю, сменился смердящим запахом гнившей плоти. После очередного боя никто не избавился от тел: огонь невозможно было развести, потому что стройные линии дождя не разрывались. Каждая капля цеплялась за предыдущую и вместе с ней врезалась в грязную лужу, оставляя после себя мелкие брызги и круги на темной глади. Дождь затапливал окопы, уподобляя их небольшим речушкам с плававшими крысами. Хитрые туманные полосы воды звонко плясали на касках, отскакивали и норовили забраться под одежду. Это Виргилов помнил лучше всего: звуки, сыпавшиеся на голову, словно раскаты грома, и запахи смерти, осквернявшие дивное благоухание засыпавших цветов и трав. – Я вернулся в конце мая пятнадцатого года после ранения во время наступления на Восточном фронте. – Вспоминал мужчина, расстегивая рубашку и обнажая тянувшийся к шее глубокий серый шрам на левом плече. – По возвращении домой столкнулся с новым сюрпризом от твоей мамы – она отдала девочку на воспитание в другую семью, так и не сказав, в какую. Бросилась ко мне вся в слезах, на колени упала, шепча, что теперь все будет так, как раньше. Хотелось верить в это. Впервые за четыре года мы провели ночь вместе. Заснув, я не заметил, как Варя прокралась на кухню и выпила целый бутылек щелока. Меня разбудил звук бьющейся посуды… – Аркадий Иванович судорожно сглотнул. В горле совсем пересохло. – Варя умерла через пару минут. – Вы не искали ребенка? Вы же знали ее имя. – Молодой человек осторожно подсел к нему. – Имя? Не столь важно. Я не помню. – Адвокат, едва справляясь с головокружением, встал со ступенек и поднялся на второй этаж. Оттуда, хватаясь за перила, добавил. – Нет, не искал ее. Не до того мне было: я о тебе заботился. Да и какой из меня отчим?       Холодный смех, словно порвавшиеся жемчужные бусы, рассыпался по лестничному пролету. Услышав его, кот черным клубочком резво пронесся по ступеням и остановился возле хозяина. Две тени пали на молодого человека: высокая, тонкая и маленькая, кругловатая.       Подобная сцена на этой лестнице была в детстве, когда доктору довелось застать Аркадия Ивановича, обнимавшим маму на лестнице. Тогда тоже на мальчика лет восьми косо налетели две тени. Женщина, упершаяся спиной в холодную темную стену, слабо попыталась отстраниться, как только руки Виргилова проникли под подол платья и замерли на бедрах. В очередной раз она отказывалась от его ласк, сторонилась. Мужчина кусал ее шею, целовал и языком скользил вдоль маленькой венки. Он хотел доказать ей и самому себе, что произошедшее не может влиять на их жизнь, но тщетно. Каждый раз, обнимая ее, целуя или лаская, Аркадий Иванович останавливался на одно мгновение, будто представляя, что с ней сделал тот священник. В воображении рождались самые разные картины, которые, вероятно, отражались в его пылавших страстью глазах. Варя пугалась их и сторонилась. Знала, что он постоянно думал об этом, беря на руки капризную малышку, часто просыпавшуюся по ночам.