Stay alive

- Когда? – только и смогла выговорить я. От ужаса в горле пересохло, как с сильного перепоя. Боже, нет. Я не верю. С ней все в порядке, а Иван всего лишь жестоко шутит. Как раз в манере Ярославы. Страшная правда не хотела восприниматься моим бедным мозгом. Я не верила и думала, что никогда не поверю. Она же «непотопляемый крейсер». Из любой передряги выберется! Господи, за что? - Около месяца назад, - задумчиво произнес мужчина. Надо полагать, мои мысли отразились у меня на лице, потому что он нахмурился и потянулся к бутылке. Но я его остановила, сказав, что вообще не пью. Он с нежеланием остановился и вернулся на свое место. Из моих глаз потекли слезы. Мой собеседник жалостливо посмотрел на меня и протянул чистое кухонное полотенце. Кое-как утерев капли, я вдруг против своей воли зашлась в истерическом смехе. Мужик терпеливо ждал, когда закончится моя истерика. Видно, он за свою жизнь повидал не мало, и поэтому знает, что творится в душе при потере дорогого человека. - Сколько же я проспала? – выдавила я сквозь очередной приступ истерики. Теперь я жалела, что Страна Чудес оказалась лишь сном, и что реальность сыграла со мной настолько жестокую шутку. - Какое сегодня число? – вполне серьезно спросил меня он. Истерика все не прекращалась, и из-за нее было сложно говорить. - Тринадцатое июня, - вид у меня был, наверно, не ахти. Но ничего поделать с собой у меня не получалось. Смех был неконтролируемый, да и слезы никак остановить не удавалось. Я никак не могла поверить, что моей любимой подруги больше нет. Так не может быть. Она бы в любом случае придумала что-нибудь! Да даже госпожа Смерть перед ней встала бы на колени! Может, это сказывался стакан водки, но я вдруг решила, что смогу ее вернуть. Глупо, самонадеянно, чревато последствиями, но в тот момент меня ничто и никто не мог остановить. - Ууу… - протянул он с сочувствием на лице, - как ты отстала от жизни. На дворе уже, слава Богу, август. Как же, мать, так получилось, что ты пропустила аж полтора месяца? От удивления у меня даже смех прекратился. И правда, как? Что произошло? Я, конечно, люблю поспать, но не до такой же степени! Что-то я увлеклась. Сама не осознавая, что делаю, я потянулась к стоящей на барной стойке бутылке и приложилась к ней. Краем глаза я заметила, как Иван вышел в другую комнату, но вскоре вернулся. Мы теперь уже вдвоем выпили, закусили, разговорились, снова помянули, как внезапно раздался звонок в дверь. Мужчина сказал, что это приехала помощь, вышел, и через минуту на кухню вошла объемная такая женщина в халате. Мужик неуверенно маячил позади нее. Я расплылась в своей самой дружелюбной улыбке, которая, однако, испугала докторшу, укорительно посмотревшую на хозяина квартиры. - Бушь? – я протянула ей практически пустую бутылку, и тут же опять затряслась в истерике. Я ведь хотела сказать «будешь?», а изо рта вылетела фамилия погибшей подруги. Боль острым кинжалом полоснула по сердцу, из-за чего я, не переставая то плакать, то смеяться, схватилась за грудь. Никогда не думала, что будет так плохо. Я как-то даже и не задумывалась об этом. Смерть была для меня чем-то далеким, недосягаемым. Я всегда считала, что мы с Ярой умрем в один день в глубокой старости. Или вообще будем жить вечно! Так что ее потеря стала для меня фактически концом. Закончилось все: жизнь, радость, веселье. Остались только боль, истерика и воспоминания, от которых нельзя убежать. Нет сил терпеть эту пытку. Нет сил больше жить. Все. Пташке прострелили крыло. И она больше никогда не сможет жить прежней жизнью. Да и зачем? Ради кого? Названной сестры больше нет. Отец умер много лет назад. А матери уже два года как не стало. А ведь больше у меня никого нет! Я одна! Во всем мире. Одиночество распахнуло для меня свои гостеприимные объятия. Надо решать, что делать дальше. Не сидеть же до конца жизни в этой полной воспоминаний квартире! Надо бежать. Бежать как можно дальше отсюда! Покинуть навсегда свой дом, родной Лондон, родину – Англию. И поселиться где-нибудь на другом конце мира. В Автралии или в Японии. Где угодно, только бы не оставаться здесь. Нет. Я не уеду. Не смогу. Сердце будет жаждать вернуться обратно, еще раз оказаться в родных стенах, взглянуть на старые фотографии, вдохнуть знакомый запах. Из этой ситуации есть только один выход. Грех. Да. Самоубийство – это великое зло. Яра никогда не простит меня за это. Надо придумать что-нибудь еще. Может, подстроить аварию? - Что это с ней? – как будто издалека донесся до меня обеспокоенный голос Ивана. - Истерика, срыв. Бывает. Помогите мне, - ответила ему доктор, и в следующее мгновение я почувствовала, как сильные руки поднимают меня со стула. Мне даже не интересно, что дальше будет. Только увезите меня отсюда. Подальше. Я лежала на жесткой кровати и отсутствующими глазами смотрела в посеревший от времени потолок. Время от времени заглядывала медсестра удостовериться, все ли со мной в порядке. Я уже не обращала на нее внимания. За два дня я уже научилась не реагировать на внешние раздражители. За это сравнительно короткое время я, если верить доносившимся до меня фразам, сильно изменилась. Похудела, побледнела, да и вообще стала какой-то чужой этому миру. Мне ни до чего не было дела. Я просто лежала, смотрела часами, если не сутками, в одну точку, думая о своем. На вопросы докторов отвечала с большим трудом, потому что язык отказывался слушаться. Даже иголки, которых я бы раньше испугалась до смерти, не вызывали теперь у меня абсолютно никаких эмоций. Я погрузилась в состояние апатии. Жизнь для меня потеряла последние краски, красоту, смысл. Мысли о смерти все чаще закрадывались в мой мозг, и от самоубийства меня удерживал лишь страх того, что Ярослава об этом узнает. Она мне никогда не простит, если я закончу свое существование именно так. Она всегда убеждала бороться до последнего, даже если происходящее было абсолютно бессмысленным. Никогда бы не подумала, что потерявшие всех родных люди так себя ведут. Или это только я так отреагировала на смерть лучшей подруги? Да кто его теперь разберет. Я лежала в одиночной палате, в которой все было по минимуму. Железные стол и стул, жутко неудобная кровать, на большом окне ни намека на шторы, а лишь чугунная решетка. Чтобы не сбежала. Из тряпок - старое байковое одеяло без пододеяльника, матрац без простыни и такая же «голая» старая подушка. Уют так и хлещет! Эта комната очень сильно напоминала мне тюремную камеру, в которую нас водил на экскурсию папа Яры… При воспоминании о любимой подруге рана в груди снова заболела. Не в силах унять боль, я схватилась рукой за ребра. Прямо под моей ладонью чувствовалось частое биение разбитого сердца. Боже, как же больно. В двери снова показалась белокурая голова моей медсестры. Быстро оценив ситуацию, она снова исчезла, не забыв запереть за собой дверь. Они все боятся, что я сбегу, а я ведь даже пошевелиться не могу. Еле-еле рукой двигаю. Только врачи этого не понимают. Им на это наплевать. Только бы не было жалоб от пациента. А умрет он, или выживет, роли не играет. Все равно все там будем. Несколько мучительных минут, в замке снова скрипнул ключ, и в палату чинно вошел мой доктор. Мужчина в преклонном возрасте, хотя выглядел он гораздо моложе своих лет. И ему тоже не было до меня никакого дела. Он даже смотрел на меня взглядом, в котором виделось только осуждение. Ни жалости, ни сострадания, ничего. Мол, зачем ты так? Что я тебе такого сделал, что ты мне лишней работы добавляешь? Сделав укол, он уже гораздо бодрее вышел из моей камеры и повернул ключ в замке. Я кое-как повернулась на бок и уставилась в глухую стену. Раньше бы я не выдержала такой пытки, а сейчас это был единственный способ не пойти на поводу у своих эмоций и не выпрыгнуть из окна. Я чувствовала себя пташкой с поломанным крылом, которую, не вылечив, посадили в клетку и прикрыли темной тряпкой, лишь усугубив ситуацию. Какая-то часть меня рвалась на волю, на свежий воздух, но преобладала все же та, которой больше всего на свете хотелось остаться в этих серых старых стенах и дышать затхлым воздухом. На свободе я сразу же начну делать глупости. А мне не очень хочется огорчить ЕЕ. Имя произносить уж очень больно. А терпеть эту боль у меня уже нет сил. Та врачиха в доме Ивана забрала меня в больницу. Я очнулась уже в палате. Но не в этой тюрьме, а в другой, самой обыкновенной. У меня даже был сосед. Мне что-то вкололи, и я опять выключилась. Проснувшись, я ничего не соображала. Не могла сдержать болезненные воспоминания. Помню только, как с силой ударила по столу, который жалобно заскрипел от такого обращения… А потом я очнулась уже здесь. Меня привязали к кровати так, что я даже пошевелиться не могла. Вкололи кучу всего. Не знаю, нужного или нет. Мне это уже неважно. Было плохо. Очень. Тогда я мечтала о смерти, но убить себя у меня не поднималась рука. А что мне осталось? Забыть все и начать новую жизнь? Радоваться глупым событиям? Лыбиться во все тридцать два? Завести новых друзей и позабыть Буш? - Никогда, - прошипела я, проваливаясь в забвение. Легкий ветерок волновал листву деревьев, изредка раздавался недовольный крик ворона с вершины дуба. Вокруг бурлила жизнь, пусть даже и незаметная с первого взгляда. Вот бабочка полетела, а там копошится земляной червь. Но для меня вокруг царила гробовая тишина. Я шла, не разбирая дороги, обращая внимание лишь на надгробия. Я искала знакомое имя. Мне было все равно, будет мне больно, или нет. Оно того стоило. Я бы никогда не простила себе, если бы не повидала подругу. Кладбище находилось за чертой города, и поэтому досюда не долетала суета мегаполиса. Спокойствие и уже ставшее привычным одиночество. День уже клонился к закату, но я специально вышла так поздно. Мне почему-то хотелось остаться здесь на ночь. Как будто это что-то изменит. Середина сентября. Я провела в психбольнице полтора месяца, которые, естественно, не прошли для меня даром. Меня больше ничто не волновало. К боли я уже давно привыкла, и она стала частью моей жизни. Мысли о смерти тоже больше не посещали меня. Тяжело будет жить. Ни тебе авантюр, ни безудержного веселья, ни смеха, ни улыбок. Все кончилось, и остается только принять факты такими, какие они есть. Эта игра уже проиграна. И проигравший должен уйти с поля боя с достоинством. Только вот где его взять? В моей душе не осталось ничего, кроме огромной пульсирующей раны. Мне так хотелось. Так проще. Наверно… Блуждая по бесконечным рядам могил, я набрела на захоронение моих родителей и остановилась. Я не смогла заставить себя войти в калитку и присесть на древнюю лавочку. Нет. Я не для этого сюда пришла. Прости, папа, но сегодня я навещаю не тебя. Как-нибудь в следующий раз. Интересно, как им там? Так же, как и при жизни? Или все-таки ад или рай? А может, реинкарнация? Когда-нибудь и я узнаю, что ожидает людей после смерти. Возможно, не скоро, но терпения у меня хватит. В голову забралась новая мысль: «а где же остальные?». И правда, что случилось с Эндрю, Христиной, Шоном… Да кого я обманываю? Меня абсолютно не интересует их судьба! Я беспокоюсь о других людях. Деймон, Джейкоб, где вы? Надеюсь, с вами все в порядке. Хотя, если Смерть забрала бойкую Ярославу, то вас уж и подавно. Я нарушила данное себе обещание. Назвала ее имя, за которым немедленно последовала адская боль в груди. Хотелось заплакать, но слез уже не осталось. Закричать – от крика уже осипло горло. Руки у меня задрожали, я в который раз за последние полтора месяца прижала ледяную ладонь к своей груди. Сердце бьется так, будто боится куда-то опоздать, будто думает, что больше возможности отбивать чечетку у него не будет. Крик ворона вернул меня к холодной реальности, и я зашагала дальше по тропинке. Н. Ю. Эмбер, К. С. Келвард, Н. Т. Пасс, Х. Р. Кросмар, Э. Дж. и Г. Ч. Кэрри… Я остановилась. Передо мной была могила дух людей. Кэрри… Память податливо подкинула портрет Джейкоба. Неужели родители? Я присмотрелась. К памятнику прикреплены небольшие фотографии. Совсем молодые. Лица их были так похожи на физиономию Джейка, что сомнений не оставалось. Его мама и папа. Вот она – причина вечной грусти в глазах. Теперь все стало на свои места. Хотя, откуда я все это взяла? Это ведь был лишь сон. Искомая могила была совсем рядом с четой Кэрри. Никто даже оградку не поставил. Некому. Она была одна. Так же, как и я. Надо будет потом обустроить ее могилку. Хоть какая-то польза от меня будет. Нет сил. На ватных ногах я подошла к жалкому кресту, воткнутому в землю у края земляного холмика, и дрожащими руками прикрепила фотографию в пластиковой обложке. В моей памяти ты навсегда останешься самой лучшей в мире. - Я люблю тебя, милая, - прошептала я. Из глаз снова заструились слезы. Хорошо, хоть смеха не было. А то как-то странно: одинокая девушка стоит у могилы, плачет и смеется. Но какая разница? Я все равно здесь одна. Одиночество меня больше не тяготит. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом. Наступили сумерки. Самое время возвращаться в холодную пустую квартиру, но я не могла заставить себя сдвинуться с места. Ворон затих. Видно, отправился отдыхать в своем гнезде. Появились первые звезды, а я все так же неподвижно стояла у могилы Ярославы и плакала. Соленые слезы стекали по моим щекам и падали на землю. Я их не вытирала. Смысл? Все равно все не вытрешь. Я повернулась к выходу только тогда, когда полная луна взошла на небосклон. Отойдя метра на три от могилы, я услышала сзади тихий шорох и развернулась. Вроде бы ничего страшного. Но сердце чуяло неладное. Уставший глаз заметил, что земля, под которой лежало тело Яры, как-то взрыта. Я сделала шаг к ней, но теперь мне в шею подул легкий ветерок. Обернувшись, я встретилась лицом к лицу с… ней. Бледная кожа как-то неестественно светилась в лунном свете, красивые глаза широко распахнуты и смотрят прямо на меня, губы растянулись в не предвещающей ничего хорошего усмешке. - Я ждала тебя, - тихий, сладкий голос резанул по напряженному слуху, останавливая кровь в жилах, - нам пора. - К-куд-да? – еле слышно выдавила я. Она положила свои руки мне на плечи и приблизилась настолько, что наши носы соприкоснулись. В ее глазах зияла черная пустота. Я чувствовала, как проваливаюсь в бездну, оставляя подругу на земле. Мне стало так страшно, что непроизвольный крик вырвался из охрипшего горла, повиснув в воздухе. До моего слуха донеслись два слова, брошенные ожившим трупом: - В ад…