Рады приветствовать в аду

Накахара съежился на полу. Голос исчез и больше не говорил с ним. Он оставался один. Вскинув голову к потолку, он заметил свисающие с него бесконечно черные сталагмиты. Казалось, они вот-вот сорвутся и обрушатся на голову несчастному заключённому. Чуя вздохнув, перевернулся на другой бок. Для него сейчас даже это было непосильным трудом. В один вечер он лишился всего: дома, надежды о все еще живом Дазае и собственной жизни. Кто знает, может быть с минуты на минуту сюда ворвутся незнакомцы, силками вытащат из клетки и отведут на прилюдную казнь за причастие в убийстве принца Ада, которое, Чуя отнюдь не совершал. Но все его ожидания хотя бы на что-то происходящее рушила давящая на уши тишина. В какой-то момент он перестал слышать стоны и крики, предположительно, мучеников, и остался наедине с самим собой. Накахара уже не старался разобраться ни в чем, боль перебивала все чувства и эмоции. Ему оставалось лишь корчится на полу, дожидаясь, в лучшем случае, собственной кончины (хотя, по его недавним предположениям – умереть в Аду – попросту невозможно). В руки и шею будто впивались тысячи кинжалов. Недавно он заметил, что из жгущих ран-символов струится кровь, однако, в тот момент он почти не придал этому значения. «Кровь», — пронеслось в голове у Накахары, а за этим не последовало привычного беспокойства за собственную жизнь, свойственное ему покалывание в кончиках пальцев и желания предотвратить кровотечение. Ничего. Он уже мертв. Пусть и боль продолжает разъедать его тело каждое мгновение. Он определенно больше не живой. В детстве, когда он жил с любимой бабушкой, она рассказывала своему внуку истории об Аду, Аиде и других греческих богах. В ее историях была некая искра, которая завораживала Чую некоторое время. Но, повзрослев, он перестал верить во все это. В глубинах памяти остались лишь легенды, которые Накахара отказывался принимать, пускай его народ и верит в подобное. Однако, после встречи с Осаму Дазаем, Накахара невольно вспомнил несколько. Всегда и по сей день правителя Адских земель изображали в виде рогатого черта или демона с копытами. Но было ли это так? С каких пор люди вообще решили представлять чертов, как каких-то парнокопытных, а Дьявола - как что-то совершенно отличающееся от людей? Накахара вскинул голову к потолку. Все его тело обжигало, будто бы он находился не в какой-то комнате, а в горящем доме, откуда совершенно точно не было выхода, ни единой возможности спастись – только языки огня, которые обязаны были сожрать его, поглотить в себя и бесследно забрать в себя тощее тело студента. Наверное, в какой-то момент Чуя начал видеть то, чего не должно было быть. Где-то в семи шагах от клетки расположился стол, с которого чуть ли не валилась еда, чашки и тарелки, полные питья и еды, а за столом сидели ежи в причудливых шапочках, споря явно про политику и цены на яблоки. Наверное, Накахаре стоило отдохнуть и закрыть глаза, но он не мог. Каждый раз, когда он пытался скоротать свои муки пребывания за решеткой, его будил странный крик откуда-то сзади, но оборачиваясь, рыжеволосый фотограф обнаруживал только тот самый столик с едой, а к ежам потихоньку присоединялись белки. Наверняка, он бы ничего этого и не увидел, если бы не его вселенских масштабов усталость и желание поесть. В животе заурчало, когда перед самым носом Накахары пронесся игрушечный паровозик, везя на себе кленовый сироп, кетчуп и майонез. Пусть он и был мертв, но есть определенно хотелось. Через какое-то время Чуя хотел было даже начать словесную перепалку за еду с близ сидящим ежом в панаме, когда в стене образовалась дверь с облупленной ручкой и потрепанной временами дверной обоймой. Петли противно скрипнули, больно ударяя по ушам и дверь отворилась. Из нее вышел самый простой человек. Накахара задумался, недоверчиво следя за действиями новоприбывшего. Не было ли это очередной его галлюцинацией? А что если все те ежи, обедающие позади совсем не галлюцинация? — Выходи, — пугающим, будто не своим голосом проговорил мужчина, ловким движением руки выуживая ключ из неоткуда и отворяя дверцу клетки. Неужели Накахара свободен? Хотя, вряд ли его отпустят. Тот монстр, что преследовал его в реальном мире. Чуя мог бы отдать все, что у него было, только чтобы не повстречаться с ним вновь. По телу прошли мурашки, когда мужчина взял за запястье студента. Холодные, но такие человеческие пальцы коснулись запястья, негромко клацнули наручники. Разумеется, его не собирались отпускать. Они прошли через дверь и оказались в зале. Ох, если бы Накахару предупредили, сказали бы, чтобы он закрыл глаза заранее - он неприменимо бы сделал это и точно не пожалел бы об увиденном собственными глазами сейчас. Просторный, невероятно просторный зал - точно внутренность выскобленной изнутри горы (так оно и было в действительности). Ошалелому от увиденного Чуе померещилось, что стены головокружительно вращаются вокруг него. Стены были черны. Там, где черный уступал место другим цветам, наблюдатель немедленно сожалел об этом, поскольку эти цвета, кажется, принадлежали к широкой гамме "глазо-режущей" палитры. Этими красками были раскрашены для заметности скульптурные украшения, а именно химеры и остальные существа, о которых ходили всего-лишь давние легенды. Какой бы здравомыслящий человек поверил во всю эту чепуху? Разумеется, Накахара Чуя, увидевши все это своими собственными глазами. Без любого исключения, химеры пялились на вошедших со стен, колонн, с висячей люстры. Хоть и химеры были таковы, что от них стошнило бы самого Дьявола, выражения их лиц, или, быть может морд, Чуя еще не успел разобраться наверняка, свидетельствовали о том, что при виде вошедших - стошнило бы их самих (если бы они имели желудки и прежде нашли кого-нибудь, кто был бы не против послужить им обедом). Стены были облицованы мемориальными досками - в память, а быть может попросту дабы вознести определенные военные лица выше других. Некоторые из этих имен были подчеркнуты, немногие - жирно наведены, а рядом с несколькими красовались звездочки. Но самым удручающим, хотя, может быть и смешным, пускай Чуе сейчас было отнюдь не до смеха, был тот факт - что все эти люди и существа, были одним и тем же лицом. И точно так же было несомненно, что это лицо, справедливо ли, несправедливо, было чрезвычайно разгневано. Собственно, не будет преувеличением и то, что подобного гнева не видывала не то, чтобы Вселенная, по крайней мере узрел впервые рыжеволосый студент, чье лицо сейчас исказилось под призмой ужаса. Закрыв руками лицо, Накахара беспомощно замотал головой из стороны в сторону, в надежде на то, что это изменит хотя бы что-то. Но увы, с трудом разлепив глаза он отметил, что до сих пор стоит в этом чуждом ему чем-то неопределенном, зале. В спину его подтолкнуло что-то массивное и холодное, заставляя автоматично переставить ноги и шагнуть вперед на полшага. Сзади ничего не оказалось, но Чую повели дальше. Они прошествовали через совершенно пустой зал, в чем подсознательно Накахара был не уверен. Он был не уверен, кажется, во всем происходящем, да и чего врать, в собственном существовании сейчас тоже. Они шли по многочисленным коридорам, петляли среди десятков запертых дверей, разукрашенным к точности так же, как и химеры с остальной живностью в зале. Чуя вдохнул, когда они в очередной раз повернули за угол и продолжили путешествие через темный, наверное, семнадцатый коридор. Неужели это первый круг Ада, ведь по-другому это беспричинное хождение кругами было просто невозможно назвать, учитывая тот факт, что они находились во владениях подземного царя всех грешных - Дьявола. Дазай что-то говорил об этом и Накахара даже решил вспомнить, что именно ему хотел сказать парень, но его мысли прервал скрип дверей. Неужели они наконец-то куда-то пришли? Кудрявый студент поднял голову и первая же улыбка за последние несколько часов в этом месте тут же спала с его уст. Это - тюрьма? — Что это за место? — вопросил Чуя, определенно не желая делать даже небольшой по величине шаг в сторону треклятой неизвестности. — Твое новое место жительства, пока тебе не вынесут приговор, — любезно пояснило неизвестное существо, в очередной раз толкнув Накахару. — Мне и в той клетке было хорошо, — засопротивлялся Чуя, упираясь обеими ногами. Лишь завидев из множества клеток жадные взгляды, устремленные в сторону новоиспеченного - он некрасиво замотал головой, жмуря глаза. Но существо толкало его вперед, наверняка, даже не чувствуя этого упорства со стороны рыжеволосого. — Милости прошу, — сопротивление было успешно проигнорировано. Щелкнул замок одной из клеток и худощавое тело Накахары волшебным образом толкнули внутрь, в темноту. Что бы еще могло произойти с ним за этот отрезок времени. Он едва не покончил с собой, встретил подделку-Дазая, убежал от монстра в лес и умер прямо там, попав сюда. Студент дернулся, заслышав чье-то тяжелое дыхание из непроглядной темноты. Это очередное испытание от жизни, хотя, непременно, уже от смерти, которое он обязан был пережить. Не раз он слышал, каково это, находиться в тюрьме; в школе он с друзьями шутили про тюрьму и заключение в ней, и кто бы мог подумать, что сейчас тюрьма пошутит над ним. Чуя сглотнул, нерешительно шагая к стене прямо перед ним. Он в действительности надеялся, что все обойдется, если он поведет себя тише воды ниже травы, но как бы не так. Из темноты показалась фигура взрослого мужчины, не японской внешности. Внешне он был похож скорее на француза или германца. Прищурившись и расплывшись в хитрейшей улыбке, которую Накахара только мог видеть, тот присел напротив кудрявого. Студент, прислонившись к стенке, осторожно спустился вниз и присел на пол, обхватив руками колени. Они помолчали пару мгновений и мужчина начал: — Почему ты так боишься? У нас же все свои, — он улыбнулся скалясь, оголяя неполный ряд желтых зубов. Чуя поежился, отвернувшись. Ему не хотелось разговаривать с обитателями этого места. Он ведь не станет таким же? — Игнорировать меня вздумал? — послышался смешок. Создавалось впечатление, что никого, кроме них в этой камере нет. Но от этого напряжение Накахары лишь возросло. Он с силой сжал кулаки и ногти больно впились в ладони. Но эта боль скорее помогла не закричать, чем принесла мгновенный дискомфорт. — Малец, я ведь с тобой говорю, — лицо мужчины оказалось напротив лица Чуи. Накахара сглотнул и показательно отвернулся в другую сторону. Сердце предательски заколотилось и в какой-то момент парню показалось, что мужчина слышит бешеный стук главного органа в каждом теле человека. Большая ладонь накрыла рот Накахары, а вторая, свободная рука мужчины, подняла его за грудки перед собой. Худые ноги оторвались от земли и повисли в десятке сантиметров от холодного тюремного пола. — Понимаешь, малец, в тюрьмах есть такая проблема. Нам не хватает близости, да? А ты, я гляжу, та еще баба, раз ответить мне нормально не можешь. Али голос совсем сорвал, пока сопротивлялся? — хрипло говорил он, абсолютно не обращая своего внимания на попытки Накахары выбраться из железной хватки заключенного. Та рука, что закрывала рот студенту, переместилась к голове Чуи и мужчина провел ладонью по гладким, густым волосам. — Смотри-ка, и вправду как баба, — заулыбался незнакомец, с силой срывая с головы студента резинку для волос. Рыжие пряди взметнулись в воздух и опустились на плечи владельца. — Только вот, стыдно тебе должно быть, что как педик выглядишь, — железная хватка в миг ослабла и Чуя больно ударился о пол. — Пожалуйста, не трогайте меня, — наконец хрипло, но до боли тихо ответил Чуя, то ли не в силах сказать громче из-за удушья, то ли опасаясь резкой реакции мужчины. — Что-то я тебя не слышу, — издевательским тоном заявил заключенный, больно схватив Накахару за запястье и потащив куда-то в темноту по холодному полу. В темноте, на самом деле, оказалось не так уж и темно. Клетка была последней в ряду, от чего четыре койки были расположены прямо у стены. Чуя пригляделся, с ужасом осознав, что каждая, кроме нижней последней койки была кем-то занята. Все заключенные - мужчины. Понятное дело, женщин и мужчин не стали бы садить в одно помещение. На тыльной стороне ладони француза, что тащил студента, Чуя разглядел имя "Алер". Так значит звали человека, что издевается над ним. Что-то больно схватило Накахару за волосы и с силой наклонило над свободной койкой. — Что же, педик, сейчас будем знакомить тебя с коллективом, — довольно хмыкнул Алер. Послышался звук расстегивающейся ширинки и смешки с соседних коек. Чуя попытался вырваться, но его худощавое тело даже не тягалось рядом с телом взрослого и вполне рослого мужчины. — Ой, я чуть не забыл о кличке. Опущенным будешь, — расплылся в улыбке тот, чего Накахара, увы, а может быть, и к счастью, не увидел. Его взор был устремлен в стенку перед собой.Наконец глаза потихоньку начали привыкать ко тьме. Чуя вскрикнул, когда дикая боль пронзила его тело. Еще раз и еще. Ему хотелось плакать, хотелось кричать, но он понимал, что кроме него самого - никто не поможет ему выбраться отсюда. Опущенный. А ведь так его звали в младшей школе, когда узнали, что он оказался самым бедным мальчишкой в школе. Как мерзко, он будто вернулся во времена десятью годами ранее. Тяжелые толчки приносили в его тело больше боли. Слезы мешались с кровью из разбитой губы, которую он даже не помнил точно, где поранил. Грубый смех где-то недалеко мешался с различными фразами от остальных заключенных. Его с силой хватали за волосы. Толчки следовали один за другим и в какой-то момент Накахара сдался. Он больше не мог умолять отпустить его, не был в силах сопротивляться и стараться выкрутиться из крепких рук мужчин. Студенту было тошно от самого себя, от того, каким он был на глазах у всех остальных, каким предстал перед самим собой - грязный, невозможно униженный, отвратительный самому себе парень. Его тело сжимали, с ним делали буквально все, что хотели. Чуя чувствовал себя материалом, игрушкой, что было верно. Его прекрасные пышные волосы, цвета колосков в чистом поле - оказались небрежно сжаты в кулаке каждого из заключенных. То, чего Накахара избегал всю собственную жизнь, любую близость презирая, он попался в свою же ловушку, в капкан собственного страха. К горлу подступила тошнота, когда его развернули вперед и предложили быть хорошей девочкой. Неужели в тюрьмах действительно все так плохо? Накахара зажмурился, а слезы не прекращали течь нескончаемой рекой отчаяния. Он испорчен, унижен пятью мужчинами, что лишь забавлялись от его слез, лишь сильнее били ногами в оголенный живот и только пуще сжимали пальцы на его шее, глядя, как он задыхается. Никто не пришел на его крики о помощи, будто того стражника, что привел его в это мерзопокастное место - попросту и не существовало вовсе. Из других камер слышались какие-то неразборчивые крики, смешки и обрывки фраз. На шее - темные метки, синяки, оставленные одним из мужчин. Вся его одежда, все то, что было не нем - покрылось невозможной пеленой отвращения и похабности. Полу-прозрачная жижа стекала со спины, струилась вниз по ногам неспешным ручейком. Чуя бился, царапал собственные руки от нескончаемого потока боли, пронзающего тело толчок за толчком. Он кусал губы почти до крови, впивался ногтями в собственные запястья и те в какой-то момент, как и все его тело, укрылись ссадинами и кровоподтеками. Невыносимое унижение, которое не в силах перетерпеть, Чуя принял, принял и сдался. В душе его билось что-то, терзало его, такое ощущение, будто чувство предательства. Он точно предал кого-то, кем дорожил последние несколько месяцев жизни каким-то студентом. Человека, нет, принца Ада. Он предал кудрявого брюнета, улыбающегося ему. Пускай не по своей воле, теперь его тело принадлежит животным инстинктам этих пятерых заключенных. Если когда-нибудь ему придется взглянуть в глаза Осаму - он не медля отведет взгляд, опустит глаза в пол и никогда, ни за что не поднимет их. Студент потерял счет времени, равноценно, как и последние силы. В какой-то момент он начал терять сознание. Картинки отрывками приходили в угасающую память. Последнее, что он увидел перед тем, как его глаза, казалось бы, безвозвратно сомкнутся - довольные улыбки мужчин. "Дазай, прости меня, пожалуйста". Темнота.