нирвана

Плитка неприятно холодит затылок, Донхек вжимается спиной в стену и прикрывает глаза, нервно выдыхая; «Я думал, что такое случается только с девчонками». Недолгий шум воды – дверь кабинки распахивается, и Ренджун, согнутый и пополам переломанный, плетется к раковине, упираясь в нее ладонями и смотря в зеркало исподлобья. Замечает взгляд Донхека, устремленный прямо на него, и отзывается тихим, почти немым: «Что?». – Которые сутки уже тебя тошнит после ланча? – Донхек поправляет шлейку рюкзака на плече и складывает руки на груди. – Не пробовал обратиться к врачу? – К черту, – на выдохе бросает Ренджун и выкручивает ледяную воду до упора; умывается, полощет рот и делает несколько глубоких вздохов, как будто успокоиться пытается. – Тошнит, и все. Не твое дело. Донхек смотрит на него в упор – так, как будто не хочет видеть, но и не может отвернуться; Ренджун – красно-оранжевый пантон, мед и вино – ладонями впивается в раковину, а взглядом – в зеркало. Сколько тоски, сколько безосновательной грусти в его глазах! Страшно и попробовать сосчитать – Донхек не пробует; Донхек неторопливо подходит к Ренджуну, кладет одну руку ему на плечо, тем самым надеясь сделать хоть немного лучше и совсем не подозревая, чего Ренджун хочет на самом деле. Ренджун – умытые солнцем, усыпанные родинками плечи; золотистая, возможно, сладкая кожа. Это он оставляет Донхеку засосы на вечеринках, это он поит его пивом и дешевым вином из пакета, это он помогает ему дойти до спальни и рухнуть – рухнуть, рухнуть на просторное серое полотно, пьяную улыбку направить к небу, которое на самом деле лишь потолок, низкий и пустой, низкий и чистый; серый, монотонный, не свой. – Прости, – Донхек не знает, за что конкретно извиняется и почему ладонью скользит под ткань свитера, – Ренджун отзывается податливо, сводит лопатки, запрокидывает голову и прикрывает глаза; сладкая карамель, желанный мальчик, маленькая смерть. – Прости меня, хен, я не хотел, я… – Брось, – выдыхает Ренджун и льнет, льнет, льнет к его ничтожному прикосновению, улыбается уголком рта и кусает губы, как будто готов замурлыкать сейчас, как котенок; Донхек всячески отгоняет мимолетное наваждение, но оно словно управляет им, как марионеткой, – хочется подойти ближе, прижаться всем телом, уткнуться носом в шею где-то под затылком, оставить там же мимолетный поцелуй… – Брось, ты ни в чем не виноват. Может, это просто недостаток тепла? Почему же Донхеку так хочется? – Тебе стоит пойти к врачу, – выдыхает он, нащупывая пальцами острую ренджунову ключицу – подобно лезвию, она вскрывает шершавую кожу, выпуская наружу капельки крови – маленькие маковые лепестки. – Тебя же выворачивает, хен… – Завались, – громче просит Ренджун, резко распахивает глаза и снова склоняется над раковиной. Донхеку приходится убрать руку; он еще несколько секунд невидящим взглядом смотрит на свою ладонь, как будто не верит, что это он только что касался чего-то запретного, чего-то, что доступно не каждому. Донхеку так хочется знать, что Ренджун ему доверяет, что может прямо сейчас раздеться перед ним догола и все время смотреть прямо в глаза – только и всего; Донхек знает, что так не делают лучшие друзья, но они вдвоем, кажется, давно уже пересекли эту черту. – Я сам решу, что мне с собой делать. Донхек покорно поднимает руки – сдается, – а Ренджун рывком забрасывает за спину портфель, вытирает слезы с щек (откуда они успели там взяться?), бегло поправляет прическу и почти вылетает из туалета в постепенно пустеющий коридор. Что ему нужно? Куда он пошел? Почему он ломается? Донхеку отчаянно хочется получить ответ хотя бы на один из этих вопросов.

x

Ровно через три дня Ренджун исчезает со всех радаров; не отвечает на звонки и смски, отключает телефон, а после и вовсе не появляется в колледже – или появляется, но делает это мастерски скрытно. Донхек, конечно, переживает. Кто-то заикнулся во время перерыва в бесконечно длинном коридоре, что Ренджун примкнул к плохим ребятам; Донхек, услышав это, только горько усмехнулся: «Кто же может быть хуже нас с тобой, хен?». Вечер. Томятся люди в домах – уставшие, истощенные, изнеможенные; в серых стенах – уныние, пыль и тоска, монотонная повседневность. На улицах – живо и свежо, осенний вечер, сентябрьский ветер; Донхек давно уже ходит домой пешком. Ему слишком осточертело пыльное окно автобуса, запах пота и чьих-то сэндвичей, протертое сотней задниц сидение у окна; лучше – протертый чьими-то заношенными конверсами асфальт, колышущиеся кроны деревьев, невысокие здания, маленькие продуктовые магазинчики, стук каблуков и тяжелых ботинок, нежно-розовый градиент неба. Все это – Донхек точно знает – лучше. Это случается в один из вечеров, когда он (уже привычно) возвращается домой после пар в одиночестве; точнее, сегодня это не совсем одиночество – вынужденная компания, неловкое молчание, не самый желанный собеседник, – но все же лучше, чем ничего. Белоснежные манжеты – словно железные оковы на тонких запястьях; почему-то Донхеку думается, что если сейчас он вдруг склонит голову и мимолетно проведет кончиком носа по тоненьким синим веточкам вен – то почувствует запах юности. Минхен весь пахнет юностью – настоящей, неподдельной, чистой; не той юностью, которая пиво, сигареты и марихуана, а той, которая осталась у единиц. Донхек, естественно, не входит в их число. – Как пары прошли? – он начинает беззаботный разговор первым, но не из желания пустой болтовни, а чтобы забить неуместную странноватую тишину. – Устал? – Ты знаешь, где любил писать свои полотна Моне? – вместо ответа на его вопросы украдкой спрашивает Минхен, заинтересованно поглядывая на Донхека; а тот в свою очередь только растерянно хлопает глазами. Полотна? Моне? Донхек это все если и видел, то только в их занудных учебниках – там подобного навалом, – а потому он лишь молча качает головой. – В маленькой итальянской деревушке. Там есть тихая безлюдная бухта, цветы, яркое солнце… – Откуда ты знаешь об этом? – спрашивает Донхек не из вежливости (какая. к черту. вежливость) – ему действительно хочется узнать. – Я просто много читаю, – Донхеку кажется, что минхенов голос звучит с укором, но он предпочитает не придавать этому значения. Они неторопливо плетутся вдоль узких тихих улочек, провожают взглядами алеющий закат, спрятав замерзшие руки в карманы; осень не то чтобы особо холодная, просто какая-то… промозглая. Пробирающая до костей даже самым теплым ветром. – А ты? Ты любишь читать? «Я люблю курить и бухать», – почти отвечает Донхек, но вовремя сдерживает себя и лишь неоднозначно пожимает плечами; не то чтобы он с концами провалился в свою деградацию и теперь барахтается на самом дне, не в силах выбраться… он любит читать. В дни, когда заняться особо нечем, кроме как тосковать бесконечно, чтение становится особым способом отстранения от мира – в основном это (местами даже интересный) учебный материал, но порой Донхеку может попасться и художественная литература. Он читает о любви, красивой и сказочной, и морщится с отвращением, закуривая пятую или десятую; «Мерзость», – думает он, но переворачивает страницы одну за другой и не успокаивается, пока не дочитывает до самого конца. В такие моменты, ему кажется, он похож на престарелую домохозяйку. – Ты такой скучный, – не выдерживает Донхек и останавливается, не в силах больше продолжать этот разговор; на периферии сознания возникает мысль о том, что он может звучать грубо, но Донхеку на это совершенно плевать – для него грубить равно дышать. И каждый, кто скажет, что в свои девятнадцать Донхек больше смахивает на истеричного подростка, окажется чертовски прав, но все равно неминуемо получит по роже. – Правда, хен, я не хочу говорить с тобой о книгах. «Я вообще не хочу с тобой говорить». – Оу, – на миг минхенов взгляд становится тоскливым и растерянным, как будто он – ребенок, потерявший или сломавший любимую игрушку; а для каждого ребенка любимая игрушка – вероятно, одна из самых ценных вещей в мире. Самое первое приходящее в голову осознание – как прекрасно что-то приобретать и как горько терять это после. – Тогда, может, кино? Ты знал, что первый кинотеатр в мире… – Хен, нет, – обрывает его Донхек и мимолетно оборачивается, видя, что они подошли практически в упор к его дому; мысль об этом заставляет его нервничать, так что он надеется сплавить Минхена куда-то прямо сейчас. И его белоснежные манжеты, и идеально выглаженную рубашку, и уложенные угольно-черные волосы, и кожу, пахнущую юностью… Донхеку все это осточертело; ему противно, потому что он сам не может быть таким – не может выглядеть и вести себя так, как будто только-только родился на свет. Он заведомо по частям переломанный, на крупицы раскрошенный. – О кино тоже не будем. И ни о чем больше. «Ни о Моне, ни о живописи, ни о тихих итальянских городках с безлюдными бухтами… просто… не нужно, ладно?» – Хорошо, – Минхен машет ему рукой на прощание – так просто и беззаботно – и разворачивается, устремляясь прочь по той самой улице, по которой они сюда и пришли. Только в момент, когда уже знакомая смоляная макушка исчезает за стоящей на углу церквушкой, Донхек понимает, что им на самом деле было не по пути – Минхен просто захотел его проводить. Осознание этого странное; с одной стороны, бьет под дых, а с другой – не приносит ни единой, даже самой тусклой и слабой эмоции. Как будто Донхек вот-вот пожмет плечами, бросит напоследок тихое и небрежное: «Ну и пусть», и направится прочь, в свой тихий одинокий дом, где в гостиной шумит отцовский телевизор, мать снова где-то пропадает, а Тэен занимается йогой или слушает музыку в своей комнате. Но Донхек почему-то не сдвигается с места, продолжая смотреть Минхену вслед; его несколько раз задевают плечами случайные прохожие, кто-то ругается, кто-то недовольно бормочет, но Донхек продолжает стоять. Отмирает он лишь в тот момент, когда в кармане джинсов вибрирует телефон – Донхек достает его так быстро, что едва ли не роняет, надеясь увидеть весточку от Ренджуна; но пришедшее сообщение оказывается лишь уведомлением оператора о том, что сегодня ночью со счета будет снята оплата по тарифу. Донхек тихо чертыхается и, не пряча мобильник в карман, направляется в сторону дома. Там впервые за долгое время пахнет вкусным ужином, но Донхеку плевать; он почти бегом поднимается по лестнице, игнорируя крик матери о том, что ему нужно поесть, и запирается в своей комнате. Вжимается затылком в дверь, прикрывает глаза, пытается отдышаться и понять наконец, почему это все происходит именно с ним. Почему именно сегодня Ренджун исчез (исчез бесследно терракотовый пантон), Минхен в который раз проявил совершенно необоснованное желание пообщаться с ним, а мать, вместо того чтобы пропадать с очередным любовником, вернулась домой еще на закате и приготовила ужин. В дверь стучатся – Донхек подозревает, что это Тэен, а потому не открывает; он валится на кровать, роняет на лицо раскрытую на рандомной странице книгу и зажмуривается, словно это поможет ему в одно мгновение уснуть и проспать до полудня завтрашнего дня. Но так не работает – до полнейшей, абсолютной ночи остается еще как минимум два или три часа. Донхек спускается вниз уже после ужина, когда стол протерт до идеальной чистоты, на кухне нет никого, а отец тихо посапывает на диване в гостиной – так проходит каждый его вечер после работы, потому что ему на всех вокруг наплевать; наплевать на свою семью, на свой дом, на своих детей. Наплевать на жену, которая спит с половиной района (Донхек любит мать – правда, любит, – но злость зачастую непозволительно нагло вытесняет любовь). Донхек тоже хотел бы стать похуистом – он убеждает себя, что уже им стал, но на самом деле это не так; на самом деле это не работает так просто. Чтобы попытаться забыть, нужно что-то, что забвению подлежит – прошлые ошибки, неудачные влюбленности, кошмарные расставания и прочее, прочее, прочее; у Донхека не было ничего из этого – у него были пьяные вечера, громкая музыка, сигареты, травка и пустышки, которые громко смеялись, пока висели у него на шее. Он вспоминает чуть ли не каждую из них – изломанные кривые тонких шпилек, задравшиеся платья, неаккуратно наклеенные ресницы, алые губы; вспоминает и морщится, пока наливает себе холодный апельсиновый сок. Делает глоток и прикрывает глаза, чувствуя, как кисловатая жидкость холодит горло; в доме – ни звука, кроме совсем тихо шипящего телевизора в гостиной. Донхек не может вспомнить, в какой момент все это стало ему настолько противным; в какой момент сбегать, замыкаться в себе и накуриваться до мутного тумана в голове оказалось… нормальным? Упираясь поясницей в столешницу, Донхек отстраненно следит за секундной стрелкой настенных часов напротив; за окнами уже – чернильно-черная ночь, самое комфортное для него время суток. По ночам хочется больше гулять, больше разговаривать, больше касаться чужой плоти – живой и теплой; пускай касания проявляются в простых объятиях или в чем-то большем, не имеет значения. Где-то в самом дальнем, кромешно-темном углу подсознания Донхек знает, что то, как он коснулся Ренджуна в туалете несколько дней назад, стало едва ли не самым интимным моментом за всю его жизнь; это было как-то беззаботно и просто – Донхеку нравилось наблюдать за тем, как его пальцы скрывались под терракотовой тканью, как скользили по теплой коже и как нащупывали острые косточки ключиц. Когда Ренджун поднял голову и посмотрел на Донхека в зеркало, у него был такой взгляд, словно он за секунду умер тысячу раз и ровно столько же восстал из пепла; обнаженным и хрупким родился на белый свет. Это касание не было чем-то вынужденным, оно не подразумевало собой нечто большее – простой жест, проявление мимолетной слабости или мимолетного интереса, не столь важно. Просто так, просто так, просто так… Так почему же Донхек так бесконечно много думает о нем?