нирвана

В субботу Донхек приходит на студенческую вечеринку – просто так, чисто от балды приходит; потому что дома сидеть уже невыносимо, пытаться с головой зарыться в учебники и забыться – тоже. Хочется – по-человечески – напиться до помутнения рассудка, проблеваться в чужой ванной и уснуть на полу спальни (хотя бы ненадолго) счастливым. На полу, потому что кровати наверняка будут заняты; Донхек этим вечером сорвать большой куш не планирует, да и цель у него простая и понятная. А от других симптомов банального человеческого одиночества прекрасно спасает банальная человеческая дрочка. Донхек здоровается с несколькими ребятами (некоторых из них он видел в колледже только вскользь, а потому не может вспомнить и половины имен) и в который раз удивляется разнообразию, присущему людям; с одной стороны, чему тут удивляться, не могут же все быть одинаковыми; но с другой, если внимательно рассмотреть оттенки их причесок (ярко-розовые, неоново-синие, зеленые и огненно-рыжие), их татуировки, их пирсинг, их футболки, джинсовки и кеды, то можно увидеть личность в абсолютно каждом. Каждый по-своему улыбается, по-своему приобнимает кого-то за плечи, даже целуется и трахается по-своему; чистейшая индивидуальность – одна из самых прекрасных, Донхек думает, человеческих черт. Каким же сильным становится его удивление, когда он замечает в толпе терракотовый свитер. Но уже стремительно подойдя ближе, Донхек понимает, что это не тот оттенок, ставший родным, – это пустой, бессмысленный, ничего не значащий оранжевый; вовсе не такой нужный сейчас Пантон с номером 7597C, вовсе не такой нужный сейчас Ренджун. Это только чья-то толстовка с очередной грубой надписью, и больше ничего. Донхек выдыхает почти отчаянно и ныряет вглубь толпы; как только он оказывается у общего стола с едой и напитками, все происходит как-то само собой. Сначала он только на пробу отпивает немного английского виски, а в следующее мгновение уже пьет соджу на скорость одновременно с едва стоящей на ногах девушкой, которую видит впервые в жизни. Конечно, Донхек выигрывает, но девушку ему становится жалко, так что он почти тащит ее за собой на диван в гостиной, укладывая возле какой-то целующейся парочки и накрывая пледом. Кто-то подсовывает ему стакан с дрянной слабоалкоголкой, и Донхек вливает это все в себя залпом, не думая долго и уж тем более не смотря, что там на дне всех бутылок и бокалов. Он не то что понижает градус – он напрочь все в себе перемешивает и жалеть об этом начинает только тогда, когда ему приходится подняться с дивана; голова кружится, ноги держат едва-едва и будто проваливаются в пол, как в вязкий песок. Донхеку требуется около пяти минут, чтобы найти балкон – там он почти падает на металлические перила (руки безвольными веточками свисают вниз) и думает о том, что не помешало бы закурить. Холодный ночной ветер не отрезвляет ни капли, но головная боль отступает немного, и тошнить перестает, и в целом становится не так паршиво; Донхек прекрасно знает, что все это исчезнет, как только он вернется обратно в душный и пропахший чужими телами дом. В мыслях снова всплывает вопрос ориентации; Донхек так и не прошел тест до конца, но в этом и не было смысла – если он сам не узнает себя, то ничто ему не поможет. Но как тогда быть? Ориентация – не температура и не беременность; это неочевидная вещь, но одновременно с этим и самая очевидная на свете. Донхек никогда ни в кого не влюблялся, а спал только с несколькими людьми; и все они были девушками. Переосмыслять себя как личность – определенно не то, что стоит делать, когда ты под всем, что только можно придумать, но у Донхека иначе не получается; он вдыхает полной грудью ночной воздух, прикрывает глаза и устало проводит рукой по волосам. Вдруг слышит, как в спальне, на балкон которой он вышел, громко хлопает дверь; еще несколько мгновений – и начинает многозначительно поскрипывать кровать. «Только не это», – думает Донхек, закатывая глаза; он не намерен черт знает сколько мерзнуть здесь, покорно слушая, как кто-то трахается. Так что он с абсолютно невозмутимым выражением лица распахивает дверь балкона и возвращается в комнату – он уже делал так несколько раз, и каждый из них парочка даже не обращала на него внимания; этот случай, очевидно, особенный. Донхек замирает и забывает о том, что должен уйти, когда практически лицом к лицу сталкивается с растерянным взглядом Минхена.

x

«Ты трахаешься с дочерью ректора?!» – это первое, что хочет спросить Донхек, когда видит на кровати Кенвон; Кенвон с разводами туши на щеках, размазанной помадой и в коротком, задравшемся до трусиков платье. Второе: «Какого черта ты забыл на студенческой вечеринке?». «Иди домой и дальше читай свои книги про то, как Моне любил рисовать в тихой бухте маленького итальянского городка». «Черт бы тебя побрал». Донхек впервые видит, чтобы очередная рубашка Минхена была расстегнута до середины, чтобы из-под нее показывалась жемчужная кожа и небольшой участок рельефного тела; Минхен застыл, когда, стоя на коленях на самом краю кровати, пытался снять с запястья свои швейцарские часы. «Оставь их», – на миг хочется произнести Донхеку, но он продолжает растерянно молчать. Кенвон выжидающе смотрит на Минхена и, когда, очевидно, замечает, что действовать он не планирует, только кивает Донхеку в сторону двери. – Выметнись, – жутко противным писклявым голосом. Донхек не сдвигается с места, глядя только Минхену в глаза; он так злится, потому что пьяный? – Выметнись, кому говорю. – Отстань от него, – негромко бросает Минхен, оставляя в покое свои часы и поднимаясь с кровати. Кенвон переводит на него грубый и непонимающий взгляд. – Я передумал, уходи. – Но… – Выйди, Кенвон. Донхек заранее знает, что у них двоих будут большие проблемы, когда Кенвон подрывается с кровати и, не удосужившись напоследок даже одернуть свое платье, почти вылетает в коридор. Они остаются наедине – Донхек замирает, прячет руки за спиной и чувствует, как ладони и запястья холодит ветер, врывающийся в комнату из приоткрытой двери на балкон; а Минхен присаживается на край кровати и молчаливо закуривает. – О книгах или кино? – спрашивает беззаботно. Когда Донхек устало плетется к нему и садится рядом, то украдкой замечает, что минхенова рубашка грозится вот-вот упасть с одного плеча; поддаваясь секундному порыву, Донхек тянется к ней рукой, чтобы поправить, но резко, испуганно замирает, когда сталкивается с хмурым, почти ледяным взглядом Минхена. «Что я делаю?» – проскальзывает в его затуманенной алкоголем и сигаретным дымом голове; Донхек не убирает руку – он, как и хотел, натягивает рубашку до шеи, мимолетно проходясь по разгоряченной коже кончиками пальцев, и довольно выдыхает в итоге. Он не успевает понять, когда рука Минхена оказывается на его бедре; не успевает понять, когда начинает чувствовать его дыхание, пахнущее дымом ментоловых сигарет, у своей шеи. Донхек не успевает понять, когда головокружение усиливается и он почти готов упасть на кровать за своей спиной; но в этот момент он вдруг прикрывает глаза и медленно, постепенно выдыхает скопившийся воздух, стискивая бедра от напряжения. Ему нужно расслабиться – о, ему определенно нужно расслабиться. – У тебя есть травка? – спрашивает он тихо, не открывая глаз. – Покури лучше это, – тут же раздается в ответ, и Донхек не успевает понять, как между его приоткрытыми губами оказывается скуренная наполовину сигарета. Терпкий, немного горьковатый, но одновременно с этим самый сладкий в мире ментол – Донхек затягивается жадно, но как только он начинает чувствовать блаженную, постепенно накатывающую безмятежность, Минхен вдруг убирает сигарету и заменяет ее своими губами. Донхек не помнит, когда в последний раз так целовался; «О книгах или кино?» – к черту тупые вопросы, проще молчать, проще курить, проще вот так как сейчас. Проще забить на вопросы ориентации, на ярлыки и сомнения; проще подумать о тяге, в которой, в отличие от всего прочего, действительно есть смысл. Ведь если тебя тянет к человеку, какая разница, какого он пола? Особенно нет разницы сейчас, когда Донхек пьяный и невесть чем отравленный – то ли кто-то действительно подсыпал какую-то хрень в его пойло, то ли это все – последствия внезапно навалившегося одиночества. Но минхеновы губы сухие и на вкус как ментол. Он целуется маняще-сладко, и мозг Донхека против его собственной воли проводит параллель с опытной шлюхой; но нет, нет – и все же это не так. Минхен целуется искусно, мягко и плавно, как будто это – искусство, отточенное умение, ювелирная работа; он не пылает и не кусается, не пытается стянуть с Донхека одежду, да и вообще ни к чему, кроме губ, не прикасается. Это опьяняет сильнее английского виски, запитого соджу, запитого пивом, запитого вином… сильнее ночного осеннего ветра и дыма ментоловых сигарет. Сильнее всего, что Донхек когда-либо чувствовал. Он отпихивает Минхена от себя прежде, чем успевает как следует над этим подумать, – отпихивает резко и почти грубо, так, что Минхену приходится упереться рукой в кровать за своей спиной, чтобы не упасть. Донхек мимолетно облизывает губы, проводит по ним кончиками пальцев и подрывается с места, желая как можно скорее уйти; из этой комнаты, из этого дома и, желательно, из этой Вселенной. Минхен смотрит на него без усмешки и без раздражения – смотрит с таким лицом, с каким люди обычно читают новости, о которых давно уже знают; как будто он и ждал того, что Донхек отпрянет, резко поднимется на ноги и уйдет. Донхек возвышается над ним недолго и молчит – молчит затянуто, напряженно, и пытается отдышаться. «Я бы хотел быть таким, как ты». – Все в порядке? – уточняет Минхен чисто для галочки. Донхек кивает, в то время как ему хочется просто волосы на себе рвать от желания поцеловать его снова. Так нельзя, так не может быть. Запрещено. (Кем?) Он вылетает из комнаты, ничего не сказав напоследок; даже за время долгой прогулки до дома пешком настырный запах ментолового дыма не выветривается до конца. Донхек все в себе ненавидит, он чувствует себя грязным, а еще так, словно только что предал кого-то; только он сам не может понять, кого. Вопрос ориентации остается нерешенным; точнее, он становится лишь вопросом (не)простых человеческих чувств, разбираться в которых нужно долго и муторно. Разбираться в которых у Донхека нет сил. Он засыпает сразу же, как только его голова касается подушки.

x

Всю следующую неделю Донхек не ходит на пары; умело притворяясь заболевшим, он днями только и делает, что лежит в постели, а когда все уходят из дома, выбегает за сигаретами или соджу. Примерно на четвертый день такой (достаточно однообразной) жизни, когда от синих винстон уже тошнит, а все видеоигры пройдены по четыре раза, он решает что-нибудь почитать. Перебирая бесчисленные справочники и кулинарные книги на стеллаже в гостиной, Донхек вдруг думает о том, что было бы совсем неплохо найти что-то про искусство. Возможно, чтобы немного подтянуть самого себя по учебе, или чтобы положить начало саморазвитию, или чтобы в следующий раз не чувствовать себя дураком перед Минхеном… Черт. Минхен. Донхек устало прикрывает глаза и утыкается лбом в одну из полок высокого стеллажа, продолжая держаться за нее руками; даже сейчас, когда он мимолетно проводит языком по губам, ему все еще кажется, что на них чувствуется едва ощутимый привкус виски, соджу, кока-колы, (чужих губ), ментола… Это в какой-то степени странно; не то чтобы невыносимо, но… странно. Донхеку хочется забыться еще хотя бы один-единственный раз. Пересекаться с Минхеном ему сейчас совсем не желательно; точнее даже противопоказано. Неясно, к каким последствиям это может привести, ведь все произошедшее на вечеринке Донхек помнит довольно туманно; все, кроме одного момента. Он, на самом деле, кошмарно просчитывается; во всем. Не стоило идти на вечеринку, не стоило пытаться найти там Ренджуна, не стоило напиваться, не стоило в комнате без дверей и окон искать источник свежего воздуха, не стоило подниматься в спальню, не стоило злить Кенвон, не стоило… Донхек находит старенький потрепанный учебник по истории искусства. У него в голове – неразбериха полнейшая; какая-то сумасшедшая смесь по сути ненужных ночных воспоминаний, последняя пройденная кампания в игре, отчетливый запах ментола, шуршание простыни и чужой отглаженной рубашки, пахнущей юностью; Моне, итальянские деревушки, тихая бухта, шум морского прибоя, жемчужная пена на поверхности воды, солнце, сентябрь, прохлада, насыщенный терракотовый пантон… все смешалось в одно, ноющее и болезненное. Не помогает даже травка. Даже дешевое пиво, закинутое на верхнюю полку холодильника, даже музыка, даже игры, даже сон; только книга – шуршание выцветших страниц, (уже не) красочные иллюстрации, чьи-то неразборчивые карандашные пометки и запах пыли и старости, ассоциирующийся с домашним уютом. Донхек поражается тому, как много прекрасного можно найти в несущественном; как много важного порой есть в чем-то, отброшенном на задний план. «Возможно, я ужасен и никогда уже не стану новым собой, – думает он, на миг прикрывая книгу и утыкаясь отсутствующим взглядом в противоположную стену, – но пусть я лучше буду кошмаром, который рано или поздно закончится».

x

Придя в колледж в понедельник, Донхек сразу же замечает, что на него все пялятся; точнее, это происходит и обычно, но сегодня – как-то особенно явно. Он несколько раз осматривает на себе одежду, глядит в мобильник как в зеркало, проверяя, все ли нормально с лицом; прячет телефон обратно в карман и тут же спотыкается сразу о несколько взглядов – насмешливых, осуждающих, растерянных. И только один человек во всем коридоре на него не смотрит. Донхек тут же направляется к нему. – Какого черта? – выпаливает он, стараясь унять медленно нарастающую внутри ярость и пристально смотря на спокойный сосредоточенный профиль Ренджуна; терракотовый свитер раскладывает учебники по полочкам в шкафчике и совсем не смотрит на Донхека в ответ. – Ты пропадал больше недели, не отвечал на звонки, заставляя меня просто адски волноваться, а сейчас… появляешься просто так, как будто ничего не случилось, да еще и делаешь вид, что не замечаешь меня? Ты – настоящий мудила, хен. – А? – невозмутимо переспрашивает Ренджун, наконец замечая его и вынимая один наушник. Донхеку от досады хочется разрыдаться или кого-то ударить, но он держится, до боли закусывая губу и только отрицательно качая головой. – Что? «Ничего. Уже ничего».

x

На первой паре Донхеку не сидится на месте – он буквально кожей чувствует, как все то и дело поворачиваются, чтобы посмотреть на него, шепотом пообсуждать его с соседом, потыкать пальцами и посмеяться. Чтобы окончательно не свихнуться, Донхек смотрит в окно; там – оживленный город, сонная осень, пожелтевшие кроны деревьев и небо – ясное, но почему-то тяжелое. Донхек отвлекается только тогда, когда чувствует на себе особенно продолжительный взгляд; отворачиваясь от окна, он почти сразу замечает Минхена, который привычно сидит впереди и смотрит на него через плечо – холодно, пристально, даже немного осуждающе, как остальные. Донхек вырывает из тетради листок. «Почему они все так смотрят?» Выходит в коридор, предварительно оставляя на минхеновой парте маленькую записку; когда через несколько минут возвращается – незаметно для нудно тараторящего препода забирает ответ. Садясь на свое место, Донхек склоняется над партой так низко, чтобы никто не смог увидеть написанного на криво оторванном клочке бумаги. Минхен на него больше не смотрит. Донхек разворачивает листок и без труда читает аккуратный, идеально-отточенный почерк. «Они думают, что мы с тобой переспали».