нирвана

Все, что Минхен слышал в свой адрес с самого детства: «Будь осторожным, будь правильным, будь умницей, сынок. Это не так сложно – просто делай все, что я тебе говорю. И что говорят преподаватели. О, и другие, другие дети! Это тоже очень важно – знать, что о тебе думают, и стремиться к совершенству во имя всеобщего признания». Какая мерзость. Все его накрахмаленные рубашечки, деланные улыбочки, отточенные слова и вопросы. Все как под копирку, ноль индивидуальности; мечты – мусор под ногами, закопай их поглубже. Минхен ненавидел свою семью, свою жизнь и сам факт своего существования. Всегда. М е р з о с т ь. Минхен просыпается с утра, и мира для него не существует; все вокруг вымирает на первые два часа. Все начинается с контрастного душа, других утренних процедур и завтрака, а заканчивается отглаженной до последней маленькой складочки белой рубашки, застегнутыми на тонком бледном запястье часами и несколькими каплями дорогого парфюма на шее. Потом все оживает. Первой парой – история, скучная до безумия; можно было бы не приходить, но для Минхена понятия «пропуск» не существует. Он безмолвно заходит в пока еще полупустую аудиторию, сдержанным кивком здоровается с несколькими однокурсниками и садится на свое место, доставая толстую и уже наполовину исписанную тетрадь. Во время нудной лекции он рисует какую-то несуразицу на полях, пачкает ладони чернилами и изредка тайком поглядывает на остальных – кто-то спит, кто-то переписывается, кто-то пускает бумажные самолетики… мир замирает снова. И так изо дня в день, кроме тех моментов, когда Минхен находит Ли Донхека в толпе – находит и хватает за руку, цепко вырывая из оживленного потока и заставляя взглянуть себе в глаза. По необъяснимой причине он – тот, с кем Минхену хочется пить вино, а вино он предпочитает пить в одиночестве. Выходит, он – тот, с кем не существует одиночества? Минхен не знает, у него слишком много простых и одновременно с тем безответных вопросов: «О книгах или о кино?», «О Моне или Ван Гоге?», «Винстон или кэмэл?» (почему-то он думает, что Донхек предпочтет мальборо). – Кенвон, это точно она, – Донхек злится, опираясь плечом на крайний шкафчик, и нервно притопывает ногой; Донхек злится, а Минхена все это зрелище по неясной причине веселит – ему нравится просто наблюдать. – Любым ее россказням безоговорочно верят… вот же сука, а. – И тебя это беспокоит? – невозмутимо уточняет Минхен, роясь в шкафчике в поисках чистого скетчбука. Донхек едва ли не искрится. – А тебя нет? – его взгляд становится одновременно обескураженным и яростным – и да, это определенно одно из тех зрелищ, которые нужно увидеть перед смертью. Минхену даже немного смешно – рядом с Донхеком он чувствует себя буквально глыбой льда, безжизненной и неподвижной. Ему плевать – (и возможно кого-то это действительно шокирует!) – ему абсолютно плевать. – Из-за какой-то сучки все вокруг теперь думают, что ты меня трахаешь. – И тебя беспокоит общественное мнение? – снова уточняет Минхен, наконец находя скетчбук и захлопывая шкафчик. Донхек молчит и только нервно покусывает губу, складывая руки на груди. Минхен выжидающе смотрит на него, вопросительно вскинув брови, и буквально чувствует, как происходят какие-то микровзрывы в атмосфере, как меняются местами планеты, как проходят невидимые помехи и как воздух буквально искрится между ними двоими. Минхен надеется, что он не один это чувствует, но Донхек смотрит на него как на картонную фигурку. Как будто они не целовались и не курили одну на двоих. Минхена это немного обижает. – Беспокоит, – наконец выдыхает Донхек, пряча руки в карманы. – То есть, я бы не волновался из-за слухов о моей личной жизни, если бы… – тут он резко запинается, опуская взгляд, и Минхен видит в этой запинке что-то ироничное. – Договаривай уже, – выдыхает он и безнадежно улыбается. – Если бы они не были связаны со мной, я правильно понял? Донхек кивает – тихое «Ага» на выдохе, – и Минхен мог бы сделать вид, что удивлен, но притворяться у него совсем не получается. Он точно рассмеялся бы, если бы Донхек сейчас заявил, что натурал, и точно поцеловал бы его, если бы в коридоре не было никого, кроме них. Вот так просто. И не то чтобы между ними что-то большее, чем (не)взаимное презрение, не то чтобы Минхену противно и больно от мысли, что Донхек его отвергает; да и «отвержение» – слишком пафосно для них двоих. Не тот статус, не те отношения, не то все. Они вообще друг другу никто. – Расслабься, я понимаю, – Минхен закидывает рюкзак на плечо и пятится назад, пожимая плечами – спокойно и повседневно, как будто бессмысленными жестами желает удачи и хорошего дня. Донхек смотрит ему вслед до последнего, как будто хочет добавить что-то еще, но Минхен знает, что он никогда не решится. – Обещаю, что постараюсь держаться от тебя на расстоянии.

x

Минхен сдерживает обещание. Донхек бы не сказал, что ему от этого обидно или неуютно… просто, черт возьми, он сдерживает обещание (и кто так вообще делает в нынешнее-то время?). Минхен исчезает, испаряется, перестает существовать – и одной части Донхека от этого легчает, а другой становится как-то совсем паршиво. И эта другая часть – та еще предательница. Донхек предает самого себя. Ну просто конченый идиот. Он решает переключить внимание на Ренджуна; возможно, со стороны это выглядит так, словно Донхек – неопытный и очень, очень неуклюжий сталкер, но на самом деле он всего лишь хочет вернуть себе друга. Попытаться вернуть себе друга. А Ренджун – безжизненная глыба льда – расхаживает по коридорам в наушниках и с таким лицом, как будто не видит никого и ничего вокруг себя; Донхеку кажется, что если он подойдет к нему в упор и громко закричит, то все равно останется незамеченным. Вот настолько все плохо. И это, черт возьми, ранит. Донхек понимает, что не может сказать Ренджуну: «Эй, брось, пошли завалимся ко мне, покурим и выпьем сидра, ты опять поставишь свою дурацкую электронщину и все будет как раньше». Он не может, а почему? Ренджун кажется чужим – так обычно происходит после серьезной ссоры, но поругаться они вроде бы не успели, так что Донхек решает, что это не его дело и не его проблемы; у Ренджуна просто свои загоны, которые мешают их дружбе, и он почему-то никак не собирается с ними бороться. Донхек решает придерживаться именно такой позиции. Только позже, в перерыве перед последней парой, когда он устало заваливается в туалет, покурить, некоторые вещи становятся на свои места; и Донхек понимает, что он где-то очень сильно проебался. Ренджун вываливается из туалетной кабинки, вытирает губы тыльной стороной ладони, затем подходит к подоконнику и забирает рюкзак, закидывая его на плечо. Донхек следит за каждым его движением, каждым жестом, пока делает затяжку за затяжкой и приподнимает руку, чтобы смахнуть пепел в приоткрытую форточку. Он чувствует себя виноватым и не может понять почему. Он ведь ничего такого не сделал, но сейчас почему-то очень больно видеть Ренджуна – солнечного мальчика, кисло-сладкий цитрус – таким хмурым и тоскливым. Вместо привычного терракотового на нем теперь серый свитер – просто серый, как влажный от легкой мороси асфальт, грязный холст или стена в психушке. Донхека эта картина почему-то пугает. – Так ты с ним трахаешься, – изрекает Ренджун на выдохе после того, как привычно умывается, и Донхек даже закашливается от неожиданности – он никак не мог подумать, что после всего Ренджун действительно заговорит с ним первым. – Отлично просто, весь колледж знает, что ты у нас персональная сучка Ли Минхена. – А тебе-то что? – Донхек вообще не ожидал, что это прозвучит так грубо, потому что изначально все планировалось совсем иначе. У него в голове, на самом деле, огромное количество вопросов и нерожденных слов, которые могли бы стать слабенькой, неубедительной, но попыткой в самозащиту. Защищаться от самых близких – просто до одури отвратно. Ренджун вновь смотрит на него в зеркальном отражении – смотрит так, словно не расслышал, и Донхек решает не отступать; он выкуривает сигарету до фильтра и выбрасывает окурок в окно почти с остервенением. – Ты теперь веришь им, а не мне? И Ренджун улыбается – слабо и совсем внезапно; улыбается, как могло бы просыпаться утреннее солнце и мазать по плотным стеклам, прыгать с крыши на крышу сонных городских домов, щекотать чью-то кожу. Из-за того, что на улице темными сгустками собираются грозовые тучи, во всех помещениях горит свет – яркий желтоватый свет потолочных ламп. Он слепит Донхеку глаза, когда он приподнимает голову, и ему кажется, что на улице сейчас было бы куда уютнее, чем здесь; да где угодно было бы уютнее, чем здесь. – Я никому уже не верю, – качает головой Ренджун, и Донхек безмолвно наблюдает за тем, как он достает из бокового кармана рюкзака маленькую баночку каких-то таблеток; высыпает несколько серовато-белых колес на ладонь и глотает прямо так, без воды, раскусывая и кроша зубами в горький порошок. – Прости. И когда он вихрем вылетает в коридор, Донхек не пытается его остановить. Он подходит к зеркалу – медленно, словно крадется – и пристально, безучастно всматривается в свое отражение; тоскливое и неживое, как будто он не спал несколько недель и сидел на алкогольной диете. Донхек не знает, как это объяснить, – не то чтобы он выглядит слишком плохо, но если бы у него сейчас был молоток или бита, он бы с радостью разбил грязное поцарапанное зеркало вдребезги. От какой-то тупой и необоснованной неспособности просто смотреть в глаза самому себе. И в конце концов он остается один. За приоткрытой дверью проносятся, как секундные ураганы, компании студентов, а на улице начинается гроза. Донхек просто стоит перед зеркалом и молчит, не думая о том, что он опаздывает на пару и что вообще с недавних пор пообещал самому себе быть прилежным и даже не прогуливать. Перед глазами – Ренджун, уставший и совсем какой-то бесчувственный, но одновременно с тем самый живой на свете; в отличие от них всех.

x

Минхен делает вид, что Донхека не существует, – очень старательно, с завидным мастерством. Донхек учится не беситься из-за этого, но на самом деле его до жути злит тот факт, что пальцами тыкают только в него. А Минхен – как обычно – проходится по коридору невесомой походкой, освещает всех и вся своей приветственной улыбкой, и, конечно, окружающие готовы тотчас упасть к его ногам. Все, но не Донхек – Донхек почему-то начинает ненавидеть его с завидным упорством. Ненавидит, когда каждую пару сверлит взглядом его затылок, а он ни разу не оборачивается. Ненавидит, когда они случайно сталкиваются лицом к лицу в кафетерии и Минхен осторожно проскальзывает мимо, даже не одарив его коротким взглядом. Он, вообще-то, и не должен на Донхека смотреть, но Донхек почему-то бесится, когда не чувствует на себе знакомый прожигающий взгляд. И самое, самое дотошное и отвратительное – то, как сильно Донхек хочет поцеловать Минхена снова. Конечно, он топит эту мысль глубоко в себе. Донхек не гей и вообще не такой – он думает, что в его голове просто происходят сложные для понимания вещи, которые заставляют его задаваться неуместными вопросами, не спать по ночам и безосновательно корить самого себя. Донхек не думает, что влюбился, но даже если и так, то что? Во всяком случае, слишком мало было поводов влюбиться – и все они по сути своей ничтожные. Да, даже разговоры о книгах; даже тот поцелуй. Донхек снова читает художественную литературу, укрывшись пледом до подбородка, и взгляд его изредка падает на скрученный косяк, несуразно валяющийся среди хлама на письменном столе. Сейчас бы затянуться, но самому как-то совсем не хочется – Донхек вообще предположить не мог, что так много повседневных мелочей в его жизни напрямую зависят от присутствия Ренджуна рядом. От его тупых шуток, немного писклявого смеха, испачканных мелом джинсов и закатанных рукавов длинных вязаных свитеров. Странно и нелогично это все – Донхек думает, что вообще ни на что не способен в одиночку, но потом реальность отрезвляет его пощечиной и показывает прежде незаметную истину. На самом деле, он всегда один. Одиноким он родился, одиноким проживет жизнь, одиноким и умрет. От этого никуда не деться. Донхек не знает, почему подобные якобы философские мысли посещают его именно сейчас – возможно, это все вполне объяснимое влияние художественной литературы, но все же, если хоть на мгновение задуматься… а появится ли рядом с ним кто-то по-настоящему близкий? Глупость. Ерунда и глупость. Донхек вздыхает, откладывает раскрытую книгу в сторону и слезает с кровати, подходя к письменному столу. Подбирает косяк, нащупывает в кармане пижамных штанов зажигалку и падает безвольно на холодный паркет, упираясь лопатками в кровать; несколько секунд рассматривает тлеющую сероватую бумагу и наконец затягивается. Выдыхает блаженно и запрокидывает голову к потолку, прикрывая глаза. Донхек и сам может со всем справиться. Никто ему не нужен.