нирвана

Срывается Донхек примерно на четвертый день. Он понимает, что постоянное одиночество – не для всех и он сам уж точно не из разряда смельчаков. Ему становится непередаваемо тоскливо в серой повседневности, окутанной дорожной пылью, дымом марихуаны и мыслями, от которых никуда не деться. Это отвратительно. Это умертвляет медленно и болезненно – так, что постепенно уже не хочется ничего. Вообще. Он находит Минхена за дальним столиком в кафетерии. Тот сидит в углу у окна и задумчиво наблюдает, по всей видимости, за ржаво-золотистыми листьями, которые кружатся в осеннем воздухе, перелетают с места на место, собираются в кучки и рвутся под чьими-то ногами; Донхек спотыкается взглядом о его привычно аристократичную осанку, бледные руки с запястьями, обрамленными нежно-голубыми манжетами, и взгляд – безэмоциональный, задумчивый, ясный, как июньское небо. – Можно я присяду здесь? – спрашивает Донхек со всей несвойственной робостью, тем самым (неужели!) привлекая внимание Минхена. – Других свободных мест нет? – невозмутимо произносит тот и почти сразу же с коротким вздохом добавляет: – Садись. Донхек бормочет несмелое «Спасибо» и роняет себя на скамейку, тут же принимаясь распаковывать йогурт. В последнее время он очень мало ест – кусок в горло не лезет, а от одного только запаха еды тошнить начинает; Донхек надеется, что это временно и скоро пройдет, – не хватало ему еще и здоровье свое похерить. Хотя куда там – он и бегать долго не может, сдувается слишком быстро; легкие прокуренные напрочь. Разваливается, разламывается, в пыль крошится – но как-то еще держится; и старается по возможности не жаловаться – все равно никто не поможет, разве что только жизни учить начнет. Все как дома – Донхек облизывает этикетку, ковыряется пластиковой ложкой в густой клубничной массе и долго-долго думает, прежде чем начать есть. Конечно, он почти сразу чувствует на себе минхенов взгляд – внимательный и как будто насмешливый; и вообще кажется, что со стороны Донхек выглядит как непослушный ребенок, который вот-вот должен отхватить от родителей. А в качестве родителей в этой немой сцене выступает, похоже, Минхен – смотрит так, как будто вот-вот выдаст что-то едкое, но правдивое; и Донхеку внезапно станет стыдно и захочется спрятаться на несколько футов под землю, лишь бы только никогда больше не слышать этого ледяного голоса. Минхен молчит до последнего. А потом просто поднимается с места, забирает свой поднос и уходит прочь, не оборачиваясь. «Я же обещал». Донхек долго-долго смотрит ему вслед, слизывая остатки йогурта с ложечки, и думает о том, что на него, похоже, нападает осенняя хандра. Ну с кем не бывает – лучше поздно, чем никогда.

x

Джено, кстати, неплохой парень. Немного надоедливый, немного шумный, немного вездесущий, но… хороший. Донхеку с ним удивительно комфортно, и вечера, когда они занимаются математикой, особенно выделяются на фоне всех остальных – неприметных и монотонных. А еще у Донхека появляются деньги на травку, и это, пожалуй, самый большой плюс, который может существовать. Джено ни о чем не спрашивает. Никаких насмешек, перешептываний за спиной, косых взглядов или недоумения; никакого «Ты трахаешься с Ли Минхеном?» – и Донхек самый счастливый человек во Вселенной. Потому что нет, он не трахается с Ли Минхеном. И трахаться не собирается. Наверное. Октябрь приходит в город как-то внезапно – круглосуточными грозами, запахом сырости и пепла, повисшим в воздухе; мокрый асфальт под ногами кажется вязким, как пластилин. Донхек ходит одинаковыми улицами – все теми же, по которым его прежде проводил до дома Минхен, и они разговаривали о всяком – даже не о ерунде, о довольно-таки важных вещах. Донхек прекрасно знает, что отдача с его стороны была нулевая – вялая и вынужденная; наверное, это и стало основной причиной, по которой Минхен отстранился от него. В любом случае Донхек так больше не может. Он боится признавать это даже перед самим собой, но да, черт возьми, ему нравится обсуждать книги, известных художников и кино; ему нравится общаться с умными людьми, а если эти люди ко всему прочему еще и обаятельные и курят ментоловые сигареты, то… то Донхек неминуемо сдается. И этот промозглый октябрь – сырой и безжизненный – давит на виски не хуже одиночества. Впрочем, с одиночеством Донхек понемногу учится справляться: больше читает, саморазвивается там, все дела; смотрит фильмы, играет в видеоигры, залипает на всякие попсовые каверы на ютубе и даже (какая неожиданность) учится – получается пока не очень, но преподы видят, что он начал стараться, а потому не давят слишком сильно. Даже странно… и надолго ли? Однако одиночество – не смертельная болезнь, не инфекция и не пуля в висок. Это то, что Донхек понимает со временем, и то, что понять должен каждый из нас. И к Минхену он безустанно лезет вовсе не из желания поискать приключений или это самое одиночество прервать. Просто Минхен – это Минхен. У него аура такая – аура человека, рядом с которым хочется постоянно быть; быть и жить, а не просто существовать. Он как безоблачное небо, как теплый ветер, как солнце, к которому тянут свои лепестки первые несмелые растения по весне. Донхек, кажется, давно растоптан чьим-то тяжелым ботинком. Неправильно и тошнотворно думать о собственных слабостях, но иначе, к сожалению, не получается. Донхеку девятнадцать, и он, в принципе, давно уже не подросток. Только живет почему-то как пятнадцатилетний зашуганный дорк – а иначе в нынешнем мире и не получается. Дни состоят из самобичевания, алкогольной диеты (а он еще доказывал себе, что не сидит на ней, ага), неясной ненависти ко всему сущему и существующему за пределами сознания. Ржавый октябрь за окном – непривлекательный и сырой; Донхек думает: «Скорее бы лето», а вдогонку: «Что тогда поменяется?». Очевидно, что ничего. И вообще, лучше учиться быть счастливым прямо сейчас. Об этом он тоже прочитал в какой-то умной книге – такими, наверное, у Минхена дома завалены целые стеллажи. Ах да. Минхен. Донхек все же умудряется его словить – как-то спонтанно и вообще неожиданно, на заднем дворе колледжа почти сразу же после пар. У него едва ли не глаз начинает дергаться от вида все тех же ментоловых сигарет, а во рту в одночасье возникает знакомый привкус – немного горьковатый, с призрачными нотками легкой сладости; как грейпфрут, кофе без сахара и черный шоколад. Кроны деревьев шевелятся и шумят от ветра, солнце понемногу опускается к горизонту; Донхек кутается в поспешно накинутый на плечи бомбер, тушит свою недокуренную об асфальт и пристально наблюдает за тем, как Минхен умело делает вид, что Донхека не существует (интересно, как долго еще у него будет получаться это так искусно?). Донхек понимает, что все происходящее – в некотором роде риск; если их увидят здесь вдвоем (но вроде как и не вдвоем), то слухов станет еще больше и ситуация ухудшится. Хотя куда уже хуже – все и так думают, что они трахаются. Донхек в очередной раз понимает, что терять ему абсолютно нечего. – Долго ты еще будешь так? – спрашивает он негромко, но достаточно, чтобы Минхен мог услышать. Минхен тут же оборачивается – мгновенно, мимолетно, бросает быстрый взгляд через плечо, словно хочет спросить: «Как?», – и поджигает кончик сигареты. – Избегать меня. Мне это не нужно. Мысленно отмечая свою внезапную и очень явную смелость, Донхек не понимает, ликовать ему или бояться, – однако этот разговор он ни разу не планировал; и слова кажутся такими легкими – молниеносно рождаются в его сознании и слетают с губ прежде, чем он успевает обдумать их как следует. Быть может, так и нужно общаться – беспечно, небрежно немного, – и тогда находить взаимопонимание будет гораздо легче. Однако Минхен не выглядит так, как будто понимает, – весь его вид пестрит насмешкой, а в лице читается серьезное и ироничное «Мальчик, ты серьезно?»; Донхек злится на него и злится на самого себя, потому что его надолго не хватает. Нихрена не получается держать планку. Идите вы к черту, дурацкие книги по психологии. – Я делаю это для тебя, придурок, – наконец отвечает Минхен, и от его слов Донхеку внезапно хочется свернуться клубочком и спрятаться в углу, чтобы никто его не трогал и не видел. – Если мы будем меньше контактировать, меньше будет и слухов. Кенвон еще получит свое. – Но ведь мы можем видеться вне колледжа, – в этот момент Донхеку хочется театрально закрыть рот сразу двумя ладонями, потому что он определенно не собирался говорить нечто подобное. – То есть… я хотел сказать… – Расслабься, все нормально, – Минхен легко усмехается и смахивает пепел на асфальт под своими ногами. Донхек с досадой качает головой – «Идиот. Веду себя как подросток» – и старательно прячет взгляд. – Не хватало нам с тобой еще драмы. – Да, мне своей хватает, – с тоской усмехается Донхек, сразу же думая о том, что не стоило, наверное, об этом упоминать. – Может, хочешь поговорить об этом? – тем не менее абсолютно невозмутимо спрашивает Минхен, и Донхек снова мысленно завидует его удивительному спокойствию. – Происходит что-то плохое? – Просто я, кажется, потерял лучшего друга, – пожимает плечами Донхек. – А так ничего особенного.

x

Они вместе заваливаются в какую-то кафешку и решают просидеть там до закрытия. Донхеку непривычно и вообще не по себе, он теряется среди пестрящих названий разных напитков и в итоге выпивает просто маленькую чашечку эспрессо. Но Минхен в свою очередь думает, что он скромничает, а потому заказывает сразу несколько абсолютно сумбурных вещей – розовато-оранжевый лимонад, чай с огромными дольками апельсина, очень странный с виду напиток ярко-синего цвета и нечто бледно-бежевое с горой взбитых сливок наверху. – Я угощаю, – Минхен абсолютно очаровательно подмигивает, и в этот момент Донхек окончательно тает. «Ты дебил. Мы что, на свидании?» – Мне это все смешать? – с сомнением спрашивает Донхек и начинает сомневаться еще сильнее, когда Минхен отзывается негромким смешком. Он сидит напротив, подперев подбородок одной рукой, и неспешно потягивает из трубочки свой странный синий кофе. Тем временем за окном стремительно сгущаются октябрьские сумерки. – Что ты смеешься, как мне это пить? Донхек переводит вопросительный взгляд с груды взбитых сливок на минхеново лицо и недовольно хмурится. Вставляет трубочку, наклоняется и тут же пачкает нос белым воздушным кремом; пока Донхек тихо бормочет ругательства, опустошая салфетницу, Минхен уже смеется беззвучно, почти на грани истерики, и сквозь слои негодования в дурной донхековой голове проскальзывает не менее дурная мысль: «Какой же он все-таки очаровательный». – Берешь и пьешь, – спокойно отвечает Минхен, когда Донхек плюет на все это дело и просто съедает сливки маленькой пластиковой ложкой. – Спасибо, – саркастично отвечает он и поспешно отводит смущенный взгляд обратно к окну. Улица тонет в градиенте ночи; небо – перелив от нежно-голубого к элегантному и глубокому нэви. Оттенки индиго, яркие блики и неоновые вывески бессонного города, мелькающие машины и суетливые прохожие за окном. Пускай пейзаж и повседневный, Донхека он все равно очаровывает – так мало у него было времени, чтобы рассмотреть эту городскую красоту в деталях; конечно, все уродливее вблизи, но если смотреть под нужным углом, то можно увидеть много прекрасного. К примеру, пекарей, которые раскладывают свежие булочки по витринам и устало потирают лоб, или парочки, которые ходят за руку и смеются со всякой ерунды; набитые раскачивающиеся автобусы, ярко-желтые точки такси, грязные утренние газеты под ногами (они уже утратили свой смысл) и неумирающие разноцветные огни. – О чем ты задумался? – спрашивает Минхен и тем самым возвращает Донхека к реальности. – Просто… – он неопределенно пожимает плечами, вертя в руках высокий стеклянный стакан со своим недопитым кофе. – Мне нравится этот город, мне нравится окружающий мир. Я могу показаться безрадостным занудой, который может только без конца ворчать, как старикан, но… – здесь Минхен выдает тихое «Ага, так и есть», и Донхеку почти хочется выплеснуть кофе ему в лицо. – …Но на самом деле я не озвучиваю слишком много вещей, о которых думаю. У меня не получается быть прямолинейным. Донхек не понимает, почему он говорит все это сейчас, но почему-то кажется, что ему не представится второй такой возможности – нейтральная территория, непринужденная обстановка, тишина, спокойствие и Минхен – Минхен со всей глубиной своих проницательных глаз и настолько заинтересованным видом, что Донхеку хочется расплакаться. Просто, черт возьми, кто-то так серьезно и напрямую интересуется… им? – Может, тебе и не стоит? – спрашивает Минхен аккуратно, как будто боится, что его слова могут разозлить. Но Донхека беспокоит лишь то, что конкретно он имеет в виду. – Быть прямолинейным. Есть люди, которые понимают то, что ты пытаешься сказать, без слов. – И ты? – не медля, спрашивает Донхек. – Ты тоже один из таких людей? – Кто знает, – беззаботно пожимает плечами Минхен, но Донхек все равно замечает удивление, мимолетно проскользнувшее в его глазах, – как будто он вообще не ожидал, что Донхек может спросить его о чем-то подобном. – Со мной никогда не общались завуалировано – по моему внешнему виду люди почему-то делают вывод, что мне все нужно говорить прямо в лицо. И говорят. – Тебя это не обижает? – Донхек отодвигает стакан в сторону и съезжает немного вниз, роняя голову на стол и упираясь в него подбородком. – Не-а, – Минхен пожимает плечами и, видимо, собирается добавить что-то еще, но его прерывает звонок мобильника. Донхек вздрагивает тоже. – Прости, нужно ответить. Донхек понимающе кивает и продолжает безмолвно наблюдать за тем, как Минхен отходит в сторону, к одному из незанятых столиков, и спокойно отвечает коротким формальным «Слушаю». Донхеково лицо трогает легкая улыбка – просто так, ни от чего и одновременно от всего; от того, как Минхен притопывает ногой на месте, когда задумывается, как покусывает нервно губу, как поглядывает на него через плечо и мимолетно улыбается. На улице – поздний вечер и легкая морось; в кофейне, кроме них двоих и бариста, не остается никого. Но так даже лучше – так почему-то гораздо уютнее. И в голове без конца вертится одно и то же. «Ты дебил. Мы что, на свидании?» Донхеку хотелось бы, чтобы да.