нирвана

– Винстон или кэмэл? – Минхен задает этот вопрос очень повседневно, как будто нечего больше сказать, как будто просто чтобы умертвить крайне неуместное сейчас молчание; спрашивает – и смотрит на Донхека выжидающе. Донхек пожимает плечами. – Мальборо, – на этом моменте Минхен как-то странно улыбается – то ли с облегчением, то ли ликующе, – и в глазах его загораются прежде невидимые яркие искорки. – Красные. Они переходят дорогу – как-то спешно устремляются навстречу неоновому пятнышку светофора и останавливаются на обочине; Донхек краем глаза замечает пекарню, а Минхен просто смотрит на него во всей своей задумчивости и неясном трепете. Как секундный электрический разряд, морось искр, болезненно укалывающих кожу; что-то совсем неясное, но нужное, как воздух. – Почему? – спрашивает Минхен уже тогда, когда они вместе выходят из пекарни и принимаются поедать свежие пончики в ярко-розовой липкой глазури. – Почему именно мальборо красные? – Потому что я никогда их не пробовал, – спокойно отвечает Донхек, и Минхен после этого выглядит так потрясенно, словно он ожидал услышать совершенно другой ответ. А Донхек съедает всю глазурь на пончике и с довольным видом вытирает губы краешком салфетки; затем принимается доедать остальное. – Но почему-то думаю, что мне понравится. Они садятся на пустующей автобусной остановке, и только сейчас Донхек понимает, что вокруг них действительно вечер – темный, поздний, глубокий; он осматривается по сторонам, цепляется взглядом за светящиеся вывески на магазинах, яркие уличные фонари, проезжающие мимо автомобили. Сейчас, когда не видно дорожной пыли, мусора и грязи, даже воздух какой-то очень свежий, словно в безлюдной местности у пруда; и все кажется таким живым и реальным – не таким уродливым, как днем. Конечно, Донхек понимает, что городская грязь никуда не исчезает по ночам – если ты чего-то не замечаешь, это не значит, что его нет, – но он может с уверенностью сказать, что вот такой вот поздний вечер – его любимое время суток. Абсолютно и неопровержимо. – Стой, – негромко произносит Минхен, и Донхек вновь поворачивается к нему с вопросительным взглядом, продолжая дожевывать свой пончик. Минхен протягивает руку к его лицу и кончиком пальца смахивает маленький кусочек глазури с уголка рта; Донхек вздрагивает и замирает, пристально следя за легкой неоднозначной улыбкой напротив. Минхен улыбается – просто и повседневно – и пожимает плечами. – Спасибо, – бормочет Донхек, отводя взгляд и опуская голову. Так и угасает вечер. В одном из утопленных в полутьме городских переулков, куда они идут целенаправленно, чтобы сократить путь, Донхек чувствует себя чуть более значительной частичкой мира, чем где-либо; да, именно здесь – между промокших от дождя кирпичных стен, с обрывками мусора под ногами и усыпанным звездами небом над головой. Когда они ныряют в темноту, куда не достает блеклый свет уличных фонарей, Минхен останавливает Донхека у стены – и происходит это совершенно естественно, как то, что давно должно было произойти. Вытянутая вперед рука, ладонь, упершаяся в ободранный плакат, – идеально-ровный прямой угол; Донхек замирает и затаивает дыхание, понимая, в какой ловушке он оказался. Он просто бездумно сверлит взглядом минхеново лицо – по-прежнему до жути невозмутимое – и боится хоть немного облажаться, сказать что-то не то или сделать что-то не так. Он еще ни разу за всю свою жизнь так не боялся оплошать; хотя, казалось бы, если он от напряжения сейчас потеряет сознание, Минхен вряд ли бросит его здесь – он поможет, а потом даст еще одну попытку; и еще одну, и еще одну, и еще. Донхек почти хочет протянуть вперед ладонь, коснуться пальцами все еще чуть липких от глазури и сахара минхеновых губ и остановить его, прежде чем успеет произойти хоть что-то; но так не получается, и ничего уже не получается – Донхек чувствует себя безвольной марионеткой, и здесь Минхен – тот, кто тянет за ниточки. Крутит и вертит им, как вздумается, а Донхек поддается – поддается и тает, как мороженое под палящим солнцем. Когда они целуются, Донхек на несколько мгновений забывает о своих былых страхах. Все происходит очень неспешно, как будто в замедленной съемке; Донхек чувствует – сладковатый привкус во рту, теплые руки на своей талии, медленно пробирающиеся под толстовку, и чужое сорванное, сбившееся дыхание. Когда Минхен отстраняется, у Донхека в голове вертится одна-единственная мысль. «Даже не думай, я не собираюсь заниматься с тобой сексом». Но вместо того, чтобы озвучить ее, Донхек только безмолвно подается вперед и целует Минхена еще раз. Секса у них и правда не случается, но зато Минхен провожает Донхека до дома, они снова говорят об искусстве, обмениваются короткими взглядами и улыбаются друг другу не от чего; Донхек думает, что нечто подобное он ощущает вообще первый раз в жизни – но это ничего, все бывает впервые. И несмелые взгляды, и робкие поцелуи, и неуклюжие прикосновения, и гул в висках от неясной ребяческой нервозности. Они прощаются у крыльца, и когда Донхек доходит до своей спальни, то лишь устало падает на кровать и не прекращает улыбаться, глядя в потолок. – Эй, ты чего такой радостный? – с подозрением спрашивает Тэен, заглядывая в приоткрытую дверь; Донхек только машет рукой, мол, неважно, и продолжает лежать. – К тебе тот блондин приходил. Я предложила ему попить кофе – он ждал тебя, ждал, но так и не дождался. Ушел минут за двадцать до твоего прихода. Донхек мысленно бьет себя по голове – точно, сегодня он должен был заниматься с Джено, – но даже это не портит его до одури хорошего настроения. Когда за Тэен закрывается дверь, он прикладывает пальцы ко все еще горящим губам и от неверия качает головой – ему даже почти становится плевать на то, кто там и что говорит за его спиной и бесстыдно прямо в глаза. Это кажется таким далеким и неважным сейчас и будет казаться еще до утра – а до утра есть целая вечность.

x

У Ренджуна все плохо; все трещит по швам и разваливается – об этом уже, пожалуй, бессмысленно думать и говорить, но больше-то и не о чем. Простуда теперь уже кажется никчемным оправданием тому, что Ренджун от бессилия днями просто не встает с кровати. К нему никто не приходит, никто не шлет ему открытки, шарики и килограммы цитрусов; никто, наверное, и не подозревает, насколько он разбит. Но это ничего. Ничего, потому что у Ренджуна внезапно появляется маленький лучик света в темноте. – Ты как? – спрашивает Джено сиплым шепотом и тут же едва заметно покачивает головой – сам, наверное, понимает, насколько глупый вопрос задает. – Прости, я… – Ничего, – Ренджун легко улыбается и не глядя нащупывает его ладонь – чуть шершавая и теплая, она лежит неподвижно на прохладной простыни, и только пальцы изредка мнут хрустящую ткань. – Уже лучше – надеюсь, скоро смогу снова ходить на пары. Джено выдыхает что-то стандартное и крайне, как Ренджун думает, неуместное, вроде: «Ты так исхудал, хен» и «Выглядишь совсем нездоровым»; Ренджун и без того прекрасно знает – он наверное, похож на ходячий труп, и ему даже обидно от мысли о том, что он недостаточно привлекательный, чтобы походить на среднестатистическую частичку общества. Маленькую и незначительную, но красивую во всем своем уродстве. Отвратительно, что подобные мысли приходят к нему именно сейчас, когда он едва ли может подняться на ноги. Даже сейчас Ренджун винит себя за что-то, хотя, казалось бы, лежачих не бьют, и в этой битве не существует ни победителя, ни проигравшего, безвольной куклой валяющегося на асфальте и захлебывающегося собственной кровью. Ренджун думает, что его состояние очень отдаленно напоминает об этом; по ночам. Лучше только в моменты, когда мать с отсутствующим лицом пичкает его таблетками, а еще когда приходит Джено – это особенно нужные деньки. Очень странно и незнакомо восторгаться тому, что по сути чужой человек приходит, когда тебе плохо, чтобы держать твою руку в своей и просто смотреть тебе в глаза. Разве бывают такие чужие? Разве Джено вообще реален со своими этими горящими глазами и вечно вдохновленной улыбкой, как будто он от жизни вообще не испытывает никакой горечи и не несет на плечах груз проблем и переживаний? На нем толстовка с принтом отпечатков кошачьих лап – Ренджун просто смотрит, и от абсурдности и неуместности всего происходящего ему хочется то ли заливисто рассмеяться, то ли громко расплакаться. Он не делает ни того, ни другого. Он просто сжимает ладонь Джено в своей – так сильно, как может сейчас, – и одним только взглядом отвечает на все его безмолвные утверждения: «Да, исхудал», «Да, болезненный» и почти так безразлично, как нужно: «А тебе-то что?». Ренджун надеется, что ничего. Жалость – самое отвратное, что он может видеть и чувствовать в отношении окружающих к себе. Пускай он и не вызывает никаких других чувств, но, если начистоту, то лучше ничего, чем все это. – У тебя классный свитер, – вслух отмечает Джено, и Ренджун благодарен ему просто за то, что он чувствует, когда важнее всего сменить тему и больше не возвращаться к предыдущей. – Почти… – он как-то неуверенно запинается, отводя взгляд, и Ренджуна это почему-то забавляет, как игрушка – годовалого ребенка. – …Почти мой любимый цвет. – А какой твой любимый? – незамедлительно интересуется Ренджун. – Оранжевый. – А день рождения у тебя когда? – Еще не скоро, – Джено хмурится и неопределенно пожимает плечами, но когда видит выжидающий взгляд Ренджуна, спешит добавить: – Двадцать третьего апреля. – Тогда подарю тебе оранжевый свитер. Ренджун отпускает его руку и отвлекается, чтобы поправить сползшее и почти упавшее на пол одеяло; только спустя минуту он замечает улыбку на лице Джено – странную, но при этом по-детски естественную, а еще до жути заразительную. Это лучше, чем самое искреннее «Спасибо», сказанное вслух; чем все рукопожатия и крепкие объятия. Ренджун прячет под одеялом замерзшие ладони, откидывает голову обратно на подушку и устало вздыхает, прикрывая глаза, – все это время он чувствует на себе проницательный взгляд. Ему тоже нужно сказать Джено «Спасибо», но пока что у него нет ни одной идеи, как это можно сделать правильно. Тоже улыбнуться, повседневно так пожать плечами, а после смущенно отвести взгляд? Робко обнять, прошептать куда-то в шею и долго-долго не отстраняться? Слишком интимно. Ренджун знает только одного-единственного человека, с которым он бы мог сделать так. И этот человек, по чудовищной несправедливости и немного жутковатой иронии, сейчас не здесь – он где-то в другом месте, с кем-то другим, делает что-то свое и наверняка даже не вспоминает про Ренджуна. Ренджуну, конечно, плевать. Было бы, если бы он оказался полностью здоров. Тогда бы и беззаботность появилась, и спокойствие, и даже, возможно, немного оптимизма. Во всем виноваты бесконечные баночки с таблетками, тарелки остывшего супа на столе (мать приносит их ежедневно, но Ренджун отказывается есть), тошнота по ночам и неуместные воспоминания. Обо всем сразу и ни о чем конкретном. Он сам себя сюда затащил. Самому и выбираться. Только знать бы как.