нирвана

«Так мы типа встречаемся или что?» Минхен, отвлекшийся от учебного материала на пришедшее сообщение, уже несколько минут тупо пялится в экран мобильника и не знает, что на это вообще можно ответить. Донхек беспокоится, что ли? Ему нужны точные ответы, правда, уверенность в завтрашнем дне и все такое? Минхен решает схитрить. «А тебе так этого хочется?» Он, самодовольно улыбаясь, уж было собирается отложить мобильник, но сообщение от Донхека приходит незамедлительно. «Не уходи от ответа». Минхен вздыхает, постукивая пальцами по письменному столу, и в конце концов выбирает самый вразумительный вариант дальнейшего развития событий, после чего ставит телефон на беззвучный и собирается поучиться еще немного. «Поговорим об этом завтра».

x

Донхек стоит в коридоре первого этажа, упершись лопатками в стену и спрятав руки в карманы, и отчужденно смотрит куда-то в пол. Минхен видит его издалека, пробует натянуть на лицо беззаботную улыбку, но усталость оказывается слишком сильной для любых подобных маневров. От Донхека пахнет сигаретами – обычно это значит, что он нервничает (Минхен уже успел выучить) и что какая-то (как всегда) ерунда не дает ему покоя. Минхену нравится то, что рядом с Донхеком он может быть самим собой – иногда уставшим, злым и раздраженным, а иногда – улыбчивым и спокойным. Выходит по-разному, и вообще это как одна из разновидностей русской рулетки – ты не в состоянии предугадать, кому достанется пуля, кого прошибет насквозь оглушительным выстрелом и кто останется после. Останется и постарается не плакать. Донхеку нужны ответы. – Красные мальборо? – с усмешкой и толикой восхищения спрашивает Минхен; он даже издалека узнает эти сигареты. Донхек кивает и робко смотрит на него исподлобья. Минхен хочет подойти еще ближе, упереться ладонью в стену чуть правее его беззащитной шеи и просто молча смотреть; но он остается на месте. – Ты невыносим. – Может, свалим куда-то отсюда? – предлагает Донхек. – Но у нас еще пары. – К черту их. – Ладно, – Минхен пожимает плечами и направляется в сторону выхода. Донхек догоняет его молчаливо, окидывает недоверчивым взглядом – «Серьезно, хен?» – и они вместе выходят на сырую промозглую улицу; Донхек накидывает на голову капюшон своей горчичной толстовки и тщетно пытается спрятать лицо от ветра, а Минхен смотрит на него с улыбкой и попутно застегивает молнию на ветровке. Кажется, что холодает буквально по часам. Под «куда-то» Донхек подразумевает свой собственный дом, потому что «Предков и сестры дома нет, так почему бы не посидеть у меня»; Минхен охотно соглашается, ведь объятия – лучшее средство от холода. Однако Донхек не спешит его обнимать – пока Минхен стаскивает куртку и заинтересованно рассматривает прихожую, он уходит на кухню, и уже спустя несколько минут оттуда раздается шум кофеварки. Когда Минхен заходит следом, Донхек курит у приоткрытого окна и задумчиво вертит в руке помятую пачку красных мальборо. – Будешь? Минхен отрицательно качает головой – почему-то курить сейчас совсем не хочется – и присаживается за небольшой обеденный стол, задумчиво рассматривая засохший букет гречихи в маленькой вазочке, стоящей на белой салфетке. Ноль вычурности, строжайшая почти что классика с нотками винтажа – здесь не хватает только японского фарфора, бельгийского шоколада и ромашкового чая. И хорошей книги – какой-нибудь, которую Минхен еще не читал. – Уютно у тебя, – начинает разговор он, но получается как-то неловко и неуместно, учитывая то, что им вдвоем вообще гораздо удобнее молчать. Донхек смотрит на него с неким сомнением – «Правда, что ли?» – и отворачивается, чтобы налить им двоим кофе. – Мне нравятся цветы. – Мама их очень любит, – незамедлительно отвечает Донхек, садясь напротив и ставя перед Минхеном чашку. Почти как на деловой встрече, с разницей лишь в том, что главную тему для разговора оба тщательно оттягивают. – С детства старается привить нам с нуной любовь к прекрасному. – Это ведь замечательно, – подмечает Минхен, делая первый глоток и тут же морщась от резкой и неприятной горечи. Донхек смотрит на него с сожалением, пока он отставляет чашку обратно на стол и внимательно осматривается по сторонам. – А… – Сахар! – Донхек подрывается с места и уже спустя несколько секунд перед Минхеном оказывается небольшая сахарница с чайной ложечкой, клинком торчащей из груды белого песка. – Извини, я просто пью без сахара. «Сумасшедший, – с усмешкой думает Минхен, пока тщательно размешивает сахар на дне чашки. – И как мы можем быть настолько разными?» – Ну, противоположности притягиваются, – как будто прочитав его мысли, с нервозной улыбкой произносит Донхек. Минхен смотрит на него восторженно, одновременно с тем откладывая ложечку в сторону и пробуя уже порядком остывший напиток теперь. «Вот так гораздо лучше». – Прости, не надо было это говорить. – За что ты извиняешься? – невозмутимо спрашивает Минхен и мысленно для самого себя решает – сейчас или никогда. – Помнишь, о чем мы собирались поговорить? Донхек прокашливается, выдыхает тихое и нервное «Ага» и склоняется еще ниже над столом, как будто пытаясь тотчас уменьшиться и стать незаметным или и вовсе исчезнуть с минхеновых глаз. Конечно, Минхен отлично понимает, почему он так тушуется. Слухи наверняка не дают Донхеку покоя – все в колледже и так без конца говорят о том, что они с Минхеном спят, а если у них еще и завяжется что-то серьезное, то начнется настоящий земной ад. Впрочем, Минхену на это слишком плевать, и он не смог бы так сильно волноваться даже при огромном желании. Но с Донхеком, кажется, все не так уж и просто – как будто от их разговора сейчас зависит вся его жизнь. Минхен растерян и беспокоится. Он пытается контролировать ситуацию, держать все в своих руках, потому что ему правда нравится Донхек, но это оказывается не так уж и просто. Быть влюбленным в Донхека непросто. – Ты мне нравишься, – произносит Минхен, и ему как будто в одно мгновение становится легче дышать. Донхек медленно приподнимает голову и смотрит на него украдкой, пока мнет пальцами манжет толстовки. – Возможно, со стороны мы выглядим как парочка из дорамы, а этот разговор – как незаурядный сценарий, но знаешь что? Мне плевать. Минхену кажется, что Донхек очень сильно хочет сказать «Мне тоже», но он упорно молчит, шмыгает носом, как приболевший ребенок, и утыкается взглядом в чашку со своим остывающим кофе. Минхен смотрит на него и улыбается, безнадежно качая головой. Ладно. Быть может, он вовсе никуда не спешит и может дать Донхеку немного времени на размышления; они уже не подростки, но еще, кажется, недостаточно взрослые, чтобы принимать решения сходу – это вообще очень трудно, особенно когда существует много всяких ответвлений в истории, каждое из которых может привести тебя к неясному итогу. Сомневаться – это нормально. Бояться завтрашнего дня – тоже. – Забей, – машет рукой Минхен и тянется в карман за зажигалкой. Затем безмолвно просит у Донхека разрешения и после утвердительного кивка забирает со стола пачку сигарет; почему-то именно сейчас ему очень сильно захотелось покурить. – Мы можем поговорить об этом позже. И когда он поднимается на ноги, отходит к окну, поджигает кончик сигареты и затягивается, время словно ненадолго прекращает свое течение; мир останавливается, больше не движутся облака, и только растекается нежно-бежевой акварелью предвечернее небо. Пока Минхен курит, Донхек беззвучно подходит к нему со спины и невесомо окольцовывает руками, тычась холодным кончиком носа куда-то в затылок. «Вот и объятия». – Спасибо.

x

Ренджун знает: любовь – она как маленькая клиническая смерть; она происходит независимо от того, желаешь ли ты ее, ждешь ли ты ее, не спишь ли ради нее по ночам. Она – инфекция, которую ты вдыхаешь с воздухом, которая оседает в твоих легких пеплом и в конце концов: «Курение убивает». Любовь тоже. Клин клином. Ренджун уже не помнит сладковатый привкус марихуаны, ее приторный запах; он не помнит, что там за мусор они с Донхеком слушали на полуразваленных колонках, о чем говорили дни и ночи напролет, с каких тупых шуток смеялись, какие обещания давали друг другу. Разве это все теперь имеет смысл? Дружба проходит незаметно, а то, что немного больше, чем дружба, но меньше, чем влюбленность, – тем более. Сыпется песком сквозь пальцы, рассыпается по ветру прахом упущенных дней – дождливых и солнечных, счастливых и грустных; самых-самых разных, как палитра оттенков в кучах осенних листьев на городских тротуарах. У Ренджуна остается он сам – растянутая домашняя толстовка, старая приставка, пиксельные видеоигры, черри кола и жуткая, стылая осень даже в стенах собственного дома; сигареты закончились, деньги тоже. Мать все еще пытается его накормить. Ренджун ест понемногу, но больше тайком выливает в раковину, а пустоту заедает аскорбиновой кислотой и таблетками от мигрени. Хоть комедию снимай, если бы только не было так грустно. В пятницу ему звонит Джено. (Кажется, они обменялись телефонными номерами на прошлых выходных.) – Как себя чувствуешь? – спрашивает он, и голос его настолько жизнерадостный, что Ренджуну хочется заплакать. Он ставит игру на паузу, откладывает в сторону геймпад и откидывается на стоящую за спиной кровать; чувствует секундную боль в затекших мышцах, а еще холод паркета под бедрами, которые защищает только легкая ткань пижамных штанов, но упорно это игнорирует, стаскивая с кровати одеяло и заворачиваясь в него кое-как. – Без тебя в колледже так серо. – Ты преувеличиваешь, – фыркает Ренджун и зевает, потирая кулаком глаз. – Я думаю, кроме тебя моего исчезновения никто не заметил. Затягивается звенящая тишина. Ренджун слышит только напряженное дыхание Джено в трубке и легко усмехается – «Забей, я к этому уже привык». Лучи закатного солнца стучатся в окно, мажут по стенам и потолку всеми оттенками цитрусов, и на мгновение это все даже дарит Ренджуну мимолетное ощущение тепла – такого живого и настоящего, как летом. Лето, к слову, выдалось прохладным, но все равно это было гораздо лучше, чем сейчас. Сама мысль о том, чтобы выйти из дома в такой жуткий холод, ввергает Ренджуна в немой ужас, так что он продолжает упорно притворяться, что болеет; хотя, думается ему, его семья наверняка давно просекла, что дело не в обычной простуде (которой Ренджун не болел лет с одиннадцати). Его семья состоит из матери, старого облезшего кота и брата, который женился, живет где-то в центре города и ни в чем не нуждается. – Хочешь, я заеду на днях? – после затянувшегося молчания спрашивает Джено и звучит как-то неловко. Ренджуну его почти жаль, но внезапно он понимает, что жалеть здесь нужно только его самого. – Можешь прямо сейчас, – безразлично пожимает плечами он, как будто Джено может его видеть. – Все равно я ничем не занят. – О… здорово, – почему-то Ренджуну кажется, что Джено робко улыбается. – Тогда… что тебе привезти? «Себя, например?». «Не дури, мелкий, как будто я здесь голодаю». «Ладно, вообще-то, так и есть». – Сигареты и острый рамен, – универсальный набор счастливого человека. Ренджун сбрасывает вызов и около минуты тупо всматривается в потухший экран, как будто надеясь вот-вот увидеть что-то важное. Но видит он только свою собственную невольную улыбку в тусклом отражении и спешит как можно скорее стереть ее. Какие-то неловкие и неуместные чувства снова дают о себе знать, но это определенно не максимум того, что Ренджун способен ощущать. Далеко не максимум. И с этим нужно как-то бороться.