нирвана

Как до безумия странно то, что противоречия помогают Донхеку оставаться единым целым; что именно то, чего он боится до дрожи и бессонных ночей, делает его сильнее. Как темнота, высота, пауки, закрытые комнаты, другие банальности и, возможно, совсем немного, любовь – тоже из числа банальностей. Нелепостей. Ненужностей. Но самым необъяснимым по-прежнему остается то, как Ренджун смог так беспечно упасть, оступившись (?) или споткнувшись об этот комок грубости, неугомонности, порой неуместной дерзости, именуемый Ли Донхеком. И все, что от него теперь осталось (испанские апельсины и французское белое вино, это хорошо запомнилось!), – сбитые в кровь коленки, развязанные шнурки на изношенных кедах, химический запах гуаши, въевшийся в кожу на запястьях, немного детская тоска в глазах и татуировка, которая значит – Донхек наконец-то вспомнил – «Юность». Они остались подростками. Глупыми, грубыми, слабыми, робкими, ватно-нежными; до нелепой трагикомедии изломанными, тщетно пытающимися отыскать хоть немного радости – она кажется звездной пылью, которую дождевой водой смывает в канализационные люки. Грязные вязкие улицы; отпечатки ладоней на кирпичных стенах, мазки апельсинового заката на крышах и лужи, лужи повсюду – лужи без дождя. Невысказанное – выплаканное. Какие они все до безумия жалкие. У Донхека не находится слов; вообще. «Я люблю тебя» – это слишком просто, это заезжено, это не имеет смысла; чаще всего, когда ты признаешься в любви, на тебя смотрят как на придурка. Особенно когда начинаешь стыдливо прятать глаза, мять манжеты толстовки, дрожать и задыхаться от внезапного кома, болезненно скрутившегося где-то в солнечном сплетении. Донхеку девятнадцать. Донхек не ребенок. Он может сказать все что угодно и кому угодно – нагрубить, затронуть личное, напроситься на пощечину, зажечь чужую ненависть, как спичку… это так неоправданно легко – заставить кого-то ненавидеть тебя. Почему же нельзя заставить полюбить? Он надеется, что ему это не пригодится. Есть много вещей, которым можно радоваться – Донхек уже понял; и это даже не травка, даже не тот призрачный кокаиновый снег, даже не те чертовы мальборо красные, на которых он теперь сидит как на тяжелых наркотиках. Ими пахнет его джинсовка, его ладони, даже, наверное, его губы немного. Дым пропитывает кожу, сушит ее, как пустыню, просачивается сквозь поры и меняет местами что-то внутри – получается необъяснимо, воздушно-легко и одновременно с тем невероятно болезненно. Словно все внутренности выкручивают, как выстиранное белье; потом оно высыхает до хруста и становится окончательно чистым – чистым, но не новым. Это как слова. Они могут быть красивыми, искренними, такими же больными, как и ты, но если… если прежде их слышало еще много человек, имеют ли они смысл? Будут ли они новыми? Донхек никому не говорил «Я люблю тебя» именно в том ключе, в котором их стоит сказать хотя бы единожды в жизни; он не романтик, но почему-то думает, что подобное не должно быть посвящено кому попало, какому-то случайному прохожему на хитросплетении жизненных дорог, как будто никого больше не будет, как будто не найдется улыбчивый незнакомец, который решит наклониться, чтобы завязать шнурки на его кроссовках. – Погоди, – голос Минхена отрезвляет, как ледяной душ. Донхек замирает посреди пустующего коридора и мимолетно оборачивается. Минхен присаживается на корточки и тянется руками к его обуви. – Шнурки волочатся по полу, некрасиво же. Донхек сглатывает и не отвечает. Минхен поднимается через несколько секунд и довольно смотрит на проделанную работу – «Вот так лучше», – а затем устремляется вперед по коридору. Донхеково сердце пропускает удар, но он думает, что это нормально; и даже то, что он совсем растерял себя – кажется, разучился грубить, злиться, кричать и заставлять себя ненавидеть. Он не понимает, что значит испытывать нечто отличное от этого неясного трепета, но думает, что ответ найдется сам по себе; когда-нибудь. В начале декабря как-то резко и нестерпимо холодает, так что посещаемость в колледже сильно снижается в связи с больничными, классическими пропусками из-за лени и вообще чего угодно; аудитории практически пустуют, и Донхек, если честно, тоже никогда в жизни не стал бы ходить на пары в такую погоду, но он знает, что Минхен не терпит пропуски и… и, ну, решает не терпеть их тоже. А еще после первой же его строгой просьбы начинает кутаться в ненавистный и очень колючий зимний шарф, который по длине примерно как Анды или Янг Стрит. Они вместе играют в снежки. Прячутся от вьюг в кофейнях и пьют тот странный синий кофе. Много смеются. И все еще боятся говорить о важном. Но это все происходит как-то само. В один из вечеров перед ленивым выходным, когда Минхен просто и спонтанно решает пригласить Донхека к себе домой. Донхек, вообще-то, уже неделю тщательно готовится к серьезному разговору, который должен вот-вот их настигнуть, но у него все равно предательски дрожат коленки, как только дверь за его спиной захлопывается и они с Минхеном остаются вдвоем – в полнейшей тишине, пока за окнами бушует сумасшедшая зима. – Чай будешь? – с улыбкой спрашивает Минхен, стаскивая с плеч пальто, один лишь вид которого заставляет донхеково дыхание предательски и абсолютно непозволительно сбиваться. – Или кофе, может? «Как шаблонно, мы что, в мелодраме какой-то?» – Цитрусовый чай, – без долгих раздумий отвечает Донхек, выпутываясь из шарфа и делая блаженный выдох. – С медом. И никаких тебе сигарет. Никакой сладко-горькой отравы, виски с колой, соджу, дешевого пива; поездок в никуда, просто чтобы сбежать от чего-то неминуемого. У Минхена дом светлый-светлый, теплый и уютный настолько, что Донхека бросает в дрожь; и почему-то он чувствует себя лишним, слишком грязным и испорченным для настолько чистого места. Здесь завораживающие репродукции на стенах – Моне, Ренуар, Тернер, – мебель из светлой кожи, сервизы из кремового цвета керамики с тонкими линиями позолоты. И пахнет дождем. И весной. И юностью. Как ладони Минхена, как все его выглаженные рубашки, его угольные волосы и кожа за левым ухом (только там Донхек сумел уловить). Но Минхен не безгрешен. Совсем нет. Он не выглядит как человек, который ни о чем не беспокоится. – Что мы будем делать с Кенвон? – Донхек понимает, что это неудачная тема для начала разговора, тем более прошло уже несколько месяцев, но ему все равно хотелось бы хоть приблизительно узнать, существует ли вселенная, в которой стервозная дочь ректора может получить по заслугам, или это все – его несбыточные мечты. – Она тебя беспокоит? – спокойно уточняет Минхен и улыбается перед тем, как сделать глоток из своей чашки. – Нет, – Донхек качает головой, откидывается на спинку стула и тянется рукой за сигаретами. Но резко замирает и неуверенно смотрит на Минхена – «Можно?»; ему отвечают безмолвным кивком. Донхек закуривает – снова мальборо красные – и вскидывает голову, выпуская дым к потолку. Кожей он чувствует чужой взгляд где-то на своей шее – наверное, Минхен снова смотрит на татуировку; он часто так делает и никогда не говорит, почему. – Просто… она поступила не очень хорошо. «И я тоже, – тут же думается ему. – Я тоже не очень хорошо поступил… кое с кем. И вообще я мудак, каких еще поискать, но тебе об этом знать совсем не обязательно». Минхен привстает с места и тянется к нему через весь стол – его руки с закатанными рукавами рубашки упираются в белое дерево – и приближается почти в упор, пристально смотря прямо в глаза; Донхек вздрагивает и, не успевая затянуться, отводит руку с тлеющей сигаретой в сторону. Он знает, о чем Минхен хочет спросить – «А тебе не плевать?» – и беззаботно улыбнуться; так легко и по-весеннему безоблачно, как умеет только он один во всем мире (Донхек почему-то уверен). У Донхека на раскрасневшихся от холода губах застывает робкое и немое «Что?», он дышит тихо, слабо и почти что не. «А тебе не плевать?» – и Минхен легко качает головой, мягко касаясь его губ своими, чуть влажными и кисло-сладкими от лимонного чая. И лучше бы эти чертовы бабочки в донхековом животе сию секунду сгорели до пепла под обжигающими солнечными лучами, чтобы он больше никогда в своей жизни не чувствовал это. Он сам тянется вперед, затаивает дыхание и молчит, почти перенимает инициативу, но старается держать себя в руках; «Пожалуйста, не останавливайся» – и Минхен кладет одну ладонь на его шею, проходится кончиками пальцев по татуировке и посылает миллионы маленьких электрических разрядов, миллионы микровзрывов в донхековой вселенной; планеты сталкиваются друг с другом и рушатся, звезды, умирая, кричат от боли – и это так прекрасно, что хочется еще, еще и еще. Пока Донхек случайно не прожигает сигаретой новую толстовку. – Черт, – тихо ругается он, нехотя отлипая от минхеновых губ и мимолетно облизывая собственные. Минхен смотрит на него как-то неуверенно, почти виновато, как будто хочет извиниться за собственную оплошность; но оплошал тут, по правде, только Донхек. – Вот так всегда. – Прости, – Минхен выпрямляется и садится обратно на свое место; когда они встречаются взглядами, Донхек отрывается от разглядывания небольшой прожженной дырочки и пытается восстановить сбившееся дыхание. Ему до жути обидно, потому что из-за такой мелочи все прервалось. Обходительность Минхена так же является его минусом; он слишком внимателен, слишком придирчив к различного рода мелочам, которые просто не дают ему покоя. Ну вот, подумаешь, прожженная сигаретой толстовка (ну с кем не бывает), а он уже смотрит на Донхека таким жалостливым взглядом, как будто убил всю его семью и теперь раскаивается, хотя заранее знает, что никогда не заслужит прощения. Донхека это самую малость бесит. Так что он решает перейти к радикальным методам и просто садится Минхену на колени. Перекидывает одну ногу через его бедра, окольцовывает руками шею и пристально смотрит сверху вниз, борясь с желанием коснуться кончиками пальцев минхеновых губ – немного блестящих от влаги, каких-то бледно-винных, напоминающих Донхеку нежно-розовый бархат. Полная противоположность его собственным – сухим, искусанным, с маленькими лопнувшими капиллярами под тонкой кожей; и как с ним вообще можно целоваться? – Ты мне нравишься, – спокойно произносит Минхен, чуть запрокидывая голову и легко улыбаясь. Донхек вздрагивает, когда чувствует его ладони на своем теле – они невесомо проходятся по бедрам, а затем поднимаются выше, пробираясь под толстовку и оглаживая косточки ребер. Донхек судорожно выдыхает – «Я знаю. Ты об этом уже говорил» – и наклоняется ниже, тычась губами куда-то в уголок чужого рта и чувствуя невесомую минхенову улыбку. – Очень сильно нравишься. – Ты мне тоже, – немедля отвечает Донхек, и это получается как-то хрипло, сорвано, почти на грани, как будто у него внезапно и очень стремительно начал пропадать голос; они целуются снова, как-то мучительно-медленно и затянуто, и рубашка Минхена мнется в донхековых ладонях, и запах майской грозы, исходящий от его кожи, просто нестерпимо кружит голову. Это получается так спонтанно, что Донхек даже не может ответить – хочет ли он тотчас остановиться или же продолжать до бесконечности. Он осторожно разрывает поцелуй и тут же припадает губами к минхеновой шее, слыша над своим ухом тихий смешок. – Расскажи мне что-нибудь. – Погоди, – Минхен останавливает его невесомым касанием пальцев к плечу. Донхек нехотя отрывается от его шеи и вопросительно заглядывает в глаза. Минхен безмолвно (но с хитрой, мать ее, улыбкой) наклоняется к нему и несильно прикусывает кожу под татуировкой – той самой, неизменной чернильно-черной «Fate». Донхек тихо шипит, но подсознательно ему хочется почувствовать это еще раз. – Прости, давно уже хотел так сделать. Можешь продолжать. «Ну спасибо за разрешение». – Свою картину «Впечатление» Моне написал с натуры в старом аванпорте Гавра во Франции, – с сосредоточенным видом начинает Минхен, пока Донхек бормочет тихое «Угу» и расстегивает несколько верхних пуговиц на его рубашке; в голове невольно всплывают отрывки нудных учебников. Даже, черт возьми, сейчас. – Название полотна «Impression, soleil levant» стало именем художественного направления «импрессионизм», а сейчас… – Стой, – Донхек поднимает голову и смотрит на Минхена недоверчиво, в то время как он на него – вопросительно. «Такое хорошее произношение», – вот о чем подумал Донхек. – Скажи еще что-то. По-французски. – Что, например? – с обескураженной улыбкой переспрашивает Минхен, невесомо обнимая его за поясницу. – Что угодно. Минхен хмурится недолго, задумчиво отводя взгляд, а затем улыбается снова. – C’est l’amour que vous fau, – медленно тянет он, пристально всматриваясь Донхеку в глаза. Донхек держит вскинутые руки у его предплечий, не решаясь коснуться, и просто слушает. – Любовь – это все, что тебе нужно. – Охереть, – выдыхая, не сдерживается Донхек. Минхен тихо посмеивается и смотрит на него с немым вопросом, скользя ладонью выше и медленно проводя пальцами вдоль позвоночника. – Теперь мне еще сильнее хочется с тобой переспать.