нирвана

Пускать в свою комнату – как пускать в свой маленький мир, маленькую собственную вселенную где-то между ключицами, где другие названия галактик, планет, звезд, астероидов, неизведанных небесных тел; где все – только твое, никто не имеет права даже попытаться заглянуть внутрь. Пускать в свою комнату – это как безмолвно говорить: «Посмотри на этот бардак: раскрытые книги, пустые чашки из-под чая и кофе, разбросанное повсюду белье, столетняя пыль на полках, обертки от конфет и галетного печенья, засохшие и покрывшиеся паутиной вазоны на подоконнике… это все – я. Принимай это, как хочешь». На самом деле, у Минхена все немного иначе. Донхек спотыкается об эту почти болезненную взгляду чистоту, и ему на мгновение становится очень стыдно за самого себя (снова). На стенах довольно просторной комнаты – какие-то учебные плакаты, неясные схемы, заделанная под винтаж карта звездного неба; Донхек конкретно так залипает – рассматривает каждое созвездие, вычитывает названия, напечатанные мелким шрифтом, и даже дыхание невольно задерживает от того, насколько это все удивительно. Необъяснимо удивительно. Почему-то хочется упереться в эту стену лопатками и слиться с ней, стать с ней единым целым – такой же незначительной частичкой мира, как любой из этих научных постеров, которые в книжных магазинах обычно стоят не дороже семи тысяч вон. – Нравится? – спрашивает Минхен, перебирающий и перекладывающий с места на место какие-то книги и справочники на столе. – Очень, – честно отвечает Донхек, смотря на него через плечо. Минхен – робкая удовлетворенная улыбка, расстегнутая до половины рубашка с закатанными рукавами и руки (о господи, эти руки!) – словно ожившая скульптура гениального мастера, идеально отточенная до мельчайших деталей. И часы, обвивающие запястье так осторожно и нежно, как будто в робких объятиях. Минхен неторопливо и сосредоточенно перелистывает страницы какой-то книги своими длинными музыкальными пальцами и внимательно вчитывается в напечатанные строчки. Донхек бесшумно подплывает к нему и заинтересованно рассматривает лежащие на столе предметы. Бесчисленное количество книг по искусству, остро заточенные карандаши и несколько тонких ручек, стопка белой бумаги, скотч, почти закончившаяся грязная акварель и стаканчик с деревянными кисточками. Блестяще спланированный творческий хаос – у Донхека такого никогда не было. У него вообще за последнее время много чего случилось впервые. О некоторых вещах он предпочитает молчать даже наедине с собой. Например… первый в жизни стояк на другого парня? Окей, когда Минхен говорит по-французски, Донхеку хочется раздеться. – Можешь приходить, когда захочешь, – спокойно пожимает плечами Минхен, закрывая книгу и откладывая ее в сторону. – А твои предки… – Я живу один. – Оу. Донхек запинается, неуверенно закусывает губу и опускает взгляд к полу, пряча ладони в карманы. Полный набор, вот правда – Минхену вполне могла бы достаться какая-нибудь симпатичная фигуристая девчонка, быть может, даже неглупая, обходительная и заботливая; такая, которая бы сделала его по-настоящему счастливым. Но есть Донхек – его собственный показатель жизнерадостности никогда не поднимается выше нуля по Цельсию; кожа покрывается тонкой прозрачной корочкой льда, иней застывает на кончиках ресниц, и весь этот ирреальный холод – выдумка больного (кем-то) сознания. Донхек знает: то, что с ним происходит, – неизлечимо; но, быть может, он и не хочет излечиваться? Они решают посмотреть фильм. На самом деле, Донхек не очень любит тратить время на подобные (как он сам считает, бесполезные) вещи, да и «давай глянем что-нибудь» прозвучало для него почти так же нелепо, как и «поехали ко мне, поедим рамен». Двусмысленно. Слишком явно. Но, кажется, когда Минхен говорит «фильм», он действительно имеет в виду фильм. Сербский артхаус, к которому отлично бы подошло дорогое красное вино, но у них есть только дешевое безалкогольное пиво и чипсы (в Донхеке внезапно просыпается чувство голода, и он налегает на них с завидным аппетитом), а вместо красивого пейзажа за окном – унылый сонный город, вечерние огни и крыши, едва заметные за слоями еще не сошедшего тумана. – Представляешь, я как-то решил пройти тест на ориентацию, – с усмешкой начинает разговор Донхек, когда фильм заканчивается. Минхен выпускает из пальцев чипсину, которую намеревался отправить в рот, и смотрит на него с немым потрясением. – Это была такая тупость, вот правда. – И что за вопросы в нем задают? – осторожно спрашивает Минхен, и Донхек слышит в его голосе некую неуверенность в их разговоре. – Лиц какого пола я представляю в своих сексуальных фантазиях, например, – неопределенно пожимает плечами Донхек, делая глоток пива; вкус приятно отдает спелой вишней. – Начнем с того, что у меня вообще редко когда бывают сексуальные фантазии. – А что так? – наигранно хмурится Минхен, вытирая руки бумажным полотенцем. Донхек смотрит на него с немым укором, и тогда он расплывается в легкой издевательской улыбке. К слову, сидят они на полу, на разбросанных подушках, и соприкасаются коленями и локтями; на большом экране плазмы все еще плывут вверх бесконечные титры и тихо играет какая-то незатейливая мелодия. – Некого в них представлять? – Некого, – сухо отвечает Донхек и мнет в пальцах опустевшую банку из-под пива. – Face a la verite,* – тихо произносит Минхен, и Донхек чувствует, как у него резко начинает болеть где-то в солнечном сплетении от невозможности просто сделать нормальный вдох; и вообще хоть какой-нибудь. – Une seule sortie est la verite.** – Что эт… – Донхек не успевает закончить, когда Минхен резко подается вперед и целует его; его губы одновременно соленые от чипсов и кисло-сладкие от вишни, и это чувствуется так потрясающе, что Донхек против своей собственной воли (или нет) начинает кусаться. – Ай, – Минхен осторожно отлипает от него и облизывает раскрасневшиеся губы, но отстраняться не спешит. Донхек смотрит на него и молчит, смотрит и молчит; вздрагивает на выдохе, упирается ладонями в диванные подушки за своей спиной и хочет выпрямиться, но замирает робко – его как будто силой тянет к полу, к этому светлому и натертому до блеска паркету. – Ты чего кусаешься? Какая же здесь сильная, черт возьми, гравитация. Или Донхек просто немного пьян. – Просто так, – небрежно бросает он и подается вперед, чтобы укусить еще раз. И еще раз. И еще. В итоге Минхен заваливает его на лопатки и с хитрой улыбкой нависает сверху. Донхек несильно ударяется затылком об пол и тихо шипит, вертит головой, протирая пылинки (если они есть) своими сожженными краской волосами, которые сейчас какого-то каштаново-кирпичного цвета, и чувствует, что его джинсы предательски сползают. По-настоящему домашняя обстановка, она такая – небрежная немного, лениво-уютная и теплая. Очень теплая – Донхек может поклясться, он буквально сгорает здесь от адской жары, в то время как за окном по-прежнему декабрь. И скоро Рождество. И все такое волшебное. Минхен пахнет пивом едва уловимо и почему-то цитрусами – точнее, мандаринами; именно такой запах можно уловить, если придавить пальцами мандариновую корочку. Донхек хочет недовольно нахмуриться – «Ну хватит уже этих прелюдий, достал», – но одновременно с тем он определенно не готов к чему-то большему. И вообще ни к чему он не готов. Но Минхен, кажется, понимает его без слов, а потому сначала они просто долго целуются (Донхек бедром чувствует чужой стояк и виновато улыбается), а потом Минхен предлагает ему остаться на ночь. И снова. Да, двусмысленно. Да, с подтекстом. Но когда Минхен говорит «Мы будем спать», это действительно означает, что они будут спать. А, ну правда в Донхеке снова (какая редкость) просыпается его надоедливая натура, и он без конца перетягивает на себя одеяло, беспорядочно вертится на подушке и вздрагивает, как от удара током, каждый раз, когда они с Минхеном случайно соприкасаются абсолютно любыми частями тела. Донхековы волосы еще немного влажные после душа, он в пижамной футболке, которая пахнет чистотой и едва уловимо – Минхеном, и только в этот самый момент, когда комната утопает в ночной темноте, Донхек снова задумывается о важном. – Ты же не уснешь, да? – Минхен как будто снова читает его мысли. Донхек разворачивается лицом к нему как раз в тот момент, когда он щелкает кнопку на маленьком ночнике, стоящем на прикроватной тумбочке. Донхек боязливо натягивает одеяло до подбородка и всматривается в бесконечную глубокую темноту минхеновых глаз. – Говори, что тебя беспокоит. – Мы так и не поговорили… о нас, – Донхек как-то разом выпускает это все из себя, как робкие вздохи (перелетные птицы) и высокие морские волны. Ему очень хочется сказать все. – Я знаю, что мы взрослые люди и в настоящем, по сути, уже не осталось места для этих глупых подростковых драм. Мы взрослые люди, мы, черт возьми, легли спать в одну постель, но… – Но? – Минхен абсолютно спокоен – настолько, что Донхек даже мысленно завидует этому спокойствию. – Я не знаю, что мне делать с собой, – честно произносит Донхек, на миг прикрывая глаза и вжимаясь лицом в подушку. – Моему… другу, Ренджуну, похоже, очень плохо из-за меня, и я не хочу звучать так, как будто считаю, что весь мир вертится вокруг меня, но я говорю то, что вижу. О чем знаю. Он отстранился от меня, чтобы переболеть, а что я могу дать ему кроме этой невзаимности? Клянусь всеми существующими вселенными, что люблю его до безумия, но это не то чувство, которое ему нужно. Я вообще не уверен, что умею испытывать что-то подобное. Минхен долго молчит. Настолько долго, что Донхек зажмуривается, ведь ему кажется, что он видит в минхеновых глазах только осуждение – немое, искреннее, сильное; как будто весь мир вокруг них трескается, рушится, ломается на части и они – единственные спасители, которые понятия не имеют, что делать со своим предназначением. Единственные оставшиеся. Донхек говорит о том, что не дает ему спать по ночам; и сейчас то же самое – почему-то он позволил себе подумать, что присутствие Минхена рядом подарит ему спокойствие и улучшит ситуацию, но этого не случилось. Конечно, этого не случилось. Совесть и неоправданная боль из-за собственной невольной жестокости делают с Донхеком ужасные вещи. Где сейчас Ренджун? С кем он? Где его терракотовый свитер? Где травка, которую они курили на двоих? Где пыльные и прохладные осенние вечера? – Ты должен поговорить с ним, – наконец изрекает Минхен – невозмутимо, даже немного официально, как будто он здесь психолог, привычно беседующий с пациентом. – Молчать – самое ужасное, что ты можешь делать. Молчание убивает, Донхек. Всегда. Лучше знать и тосковать в спокойствии, нежели помимо тоски томиться в неизвестности. – Ты говоришь сейчас о нас с тобой? – Донхек неосознанно переводит стрелки, и Минхен, кажется, даже теряется от такого вопроса. Теряется, но быстро расслабляется, подвигаясь немного вперед и внимательно присматриваясь к донхековому лицу. А Донхеку внезапно становится до безумия обидно. – Я и тебя убиваю своим молчанием? Почему, черт возьми, все вокруг возомнили, что он им что-то должен? Почему они считают, что Донхек – податливый, как пластилин, и обязан безоговорочно подчиняться чужим требованиям и чувствам по отношению к нему? Почему он сам не может решать, кого ему любить, по кому страдать, перед кем извиняться и пытаться загладить вину? Почему, мать вашу, здесь так много этих чертовых «почему»? Минхен молчит. Донхек резко подрывается с кровати, ставит босые ноги на пол и принимается поспешно натягивать джинсы. Ему плевать на свои взъерошенные волосы, уставшее лицо и совершенно ослабшее тело; ему плевать даже на то, что часы показывают половину третьего ночи, а за окном – «Черный квадрат», монотонное чернильное полотно спящего города. Да сейчас даже автобусы не ходят. И витрины не горят неоновым светом. И прохожие на улицах только редкие, одинокие, кем-то наверняка покинутые. Минхен все еще молчит. Донхек смотрит на него через плечо и обреченно выдыхает. – Знаешь, мне лучше уйти, – он поднимается на ноги, поспешно одевается и внимательно осматривает утонувшую в блеклом свете комнату, как будто пытаясь увидеть, что же он мог забыть. Минхен смотрит на него пристально, неотрывно, подперев голову рукой. – Поразмышлять там и все такое. Не принимай на свой счет. Донхек еще несколько секунд молчит, выравнивая дыхание, а затем эфемерной тенью ускользает за дверь. Болезненным ударом в спину оказывается то, что Минхен не пытается его остановить. Вообще. И только когда Донхек выходит из дома, оборачиваясь напоследок, то видит, как в окнах второго этажа в одно мгновение гаснет блеклый рыжеватый свет. « – Мы справимся, – думает он, устремляясь в никуда по ночной улице и чувствуя, что вот-вот заплачет. – Я справлюсь».

x

Ренджун любит зиму. Ему нравится наблюдать за снегопадами, вьюгами и заморозками; он любит сидеть на подоконнике с чашкой горячего какао, упершись лбом в холодное стекло, и просто молчаливо смотреть. Часами, днями, неделями. Это, на самом деле, очень важно – уметь радоваться простым мелочам, когда ты разбит. Когда тебе кажется, что радости не приносит вообще ничего в целом мире. Снег волшебный. Правда. Тот, который самый первый, кристально-чистый и робкий, покрывающий остывшую землю тонким слоем в первые недели декабря. Джено – весенний мальчик. Ренджун с улыбкой вспоминает о том, как он с отвращением морщится, оттряхивая от налипшего снега свои ботинки, стаскивая с головы вязаную шапку и бормоча что-то о том, как же сильно он ненавидит такую погоду. А Ренджун и рад бы выйти на улицу, поваляться в снегу, поиграть в снежки и слепить снеговика, как в детстве, но сейчас у него едва хватает сил, чтобы пройтись от своей комнаты до ванной. Джено приходит, набрасывает ему на плечи теплый плед – «Замерзнешь же, придурок», – отмахивается в ответ на шутливое ренджуновское замечание насчет неуважения и садится рядом, кладя голову ему на плечо. Ренджун – кожа да кости. Ему страшно смотреть на себя в зеркало. Цифра на весах колеблется от сорока трех до сорока пяти, и это при том, что он взрослый парень не самого низкого роста; его ноги тоненькие, как веточки деревьев с опавшими листьями, и Ренджуну каждый раз почти больно их видеть. Но не срываться помогает теперь уже немного потускневшая цель, которую он поставил перед самим собой еще несколько месяцев назад. Стать лучше не для себя. Для Донхека. «Может, хоть таким я ему понравлюсь? Он же всегда трахается только с девчонками, которые тощие, как швабры». Ренджун отмирает и едва ли не роняет на пол опустевшую чашку, когда слышит с нижнего этажа звонок в дверь. Он хмурится, пытаясь припомнить, обещал ли Джено зайти сегодня – вроде бы нет. Нехотя слезая с подоконника, Ренджун сильнее кутается в плед и, скользя по паркету ногами в теплых вязаных носках, спускается вниз. Зачем-то быстро смотрит на свое отражение в зеркале в прихожей и, не глядя в глазок, открывает дверь. – Привет, – тут же выпаливает Донхек, как будто он все эти две или три минуты собирался с силами, чтобы это сказать. Ренджун от невозможности даже просто посмотреть ему в глаза приваливается к косяку и с усталым вздохом опускает взгляд к полу, по которому гуляет морозный ветер с улицы, едва доставая до ренджуновых щиколоток. – Можно войти?