История любви?

      Она не потеряла сознание.       Ее вытащили на улицу, раздели, поволокли по земле к алтарю. У одного из охранников нашлась веревка, именно поэтому Ольга оказалась привязанной к алтарю, я видел ее голую спину.       — Отпустите ее, отпустите!       Артем подошел ко мне и, ни секунды не раздумывая, пнул кроссовком в живот. Меня держали двое, заставляя оставаться коленями на земле. Они давили на плечи, держали мои руки, а я пытался вырваться.Но все попытки были тщетны       Я захрипел. Удар был силен, а сразу за ним последовал второй. На несколько секунд перед глазами появились звездочки, и я потерял возможность соображать. Один из охранников, высокий коренастый малый, достал плеть, что, как я потом понял, всегда висела у него на поясе.       К тому моменту я, к великому своему несчастью, уже получил способность соображать и видеть, что происходит. Ольга стонала, ее тело дрожало. Дул пронизывающий ветер. До того момента я не верил, что к ней решатся применить наказание. Я только понимал, что шутки кончились, Ольга переступила ту черту, к которой не следовало даже подходить, и знал, что подобный поступок был просто смертельным для нас. Но такого не может произойти с нами. Я настолько был уверен в собственной неуязвимости, но упустил то, что стало началом нашего конца.       Хрясь!       Плеть опускается на кожу с оглушающим свистом, я буквально слышу звук рассеченной кожи, лопающихся капилляров, палач снова замахивается. Ольга кричит, прислоняется к алтарю, буквально обмякает. На спине появляется багровая полоса. Артем на это смотрит с невероятным одобрением. А затем следует второй удар.       — Блядь! Твари! Чертовы твари! — у меня не хватает сил на большее, поэтому я буквально стряхиваю с себя одного из охранников, но не успеваю положить второго, потому что на меня набрасывается Артем.       — Продолжать! Она получит свои десять ударов! ПРОДОЛЖАТЬ, БЛЯДСКАЯ МРАЗЬ, ПРОДОЛЖАТЬ! — надрывается Артем. Меня хватают за волосы, несколько раз с отсревением бьют головой о мерзлую землю, а после пинают под ребра, от чего на несколько секунд я теряю способность дышать. Ольга кричит. Нечеловечески, непередаваемо. А я не могу ей помочь. Эти мысли разрывают все внутри, доставляя не меньше боли, чем кроссовки, которыми меня бьют по ребрам.       Я бы хотел не слышать, как плеть разрезает ее плоть, но не могу заткнуть уши. По щекам течет кровь от разбитого носа, должно быть, лопнул сосуд, сопли смешиваются со слезами, а я продолжаю лежать на земле, удерживаемый палачами Свена. А потом Ольга перестает кричать, а меня больше не удерживают.       — Достаточно. Отведите их, — начал было Артем, но он не успевает среагировать. У меня еще остаются силы, поэтому я вскакиваю, даже не оттирая крови, и бью его, стоящего ко мне слишком близко. Он отшатывается, а меня снова накрывает живая масса палачей, на этот раз они не бьют, а просто волокут меня по земле. Я ору на них, выкрикиваю ее имя, но она не отзывается. Перед глазами все еще стоит то зрелище, что я видел ранее. Ее искалеченное тело, спина, залитая кровью, и палач с равнодушным лицом заносящий плеть.       Читавший о средневековье я сам оказался в нем.       Нас вталкивают в келью. Ольгу, слабо трепыхающуюся, кладут на пол, здесь горят свечи, поэтому я хорошо вижу ее лицо, искаженное мукой. Они выходят, оставив нас наедине. Она стонет, моему взору открывается ее грудь, тяжело вздымающуюся, и я несколько секунд туплю в безмолвном ужасе, совершенно не понимая, что теперь должен делать. Но она не выживет без меня.       — Оля, Олечка, — я бросаюсь к ней и переворачиваю на живот с величайшей осторожностью.       — Ваня, Иван, Ваня, — она кричит и теряет сознание. Наверное, это к лучшему. Хотел бы я последовать ее примеру, но не могу. Открывшееся мне зрелище напоминает грим из фильма ужасов, только к нему еще добавляется запах, от которого кружится голова. Пахнет мясом и грязью. Возможно, сие было всего лишь галлюцинацией, порожденной моим сознанием, но я еле сдерживаю тошноту. Спина походит на кровавое месиво, из мест, куда попадала плеть, сочится, нет, льется кровь, везде ошметки кожи, которые с трудом можно назвать скромными «рваными ранами». Глубокие рубцы похожи на вмятины там, где плеть сильнее повредила кожу. Я вскакиваю и начинаю барабанить дверь:       — Сволочи! Она умрет! Ебаные твари, если вы не откроете дверь, я клянусь, я убью каждого, затолкаю в ваши глотки самый длинный кол, а после сожгу на костах. Мрази! Позовите врача, вы, блядские ушлепки!       Никто не отвечает, а дверь достаточно крепка, чтобы я не вынес ее. Ольга стонет, я бросаюсь к ней, попутно вспоминая все свои жалкие познания в медицине. Надо сказать, подобному на курсах первой помощи не учили. Я бросаюсь в туалет, хватаю ковшик, мыло, ведро с водой, она ледяная. Кидаю это рядом с ее телом. Сам бегу к кровати и сдергиваю с нее простынь, затем рву ее на части. Сглотнув комок в горле, падаю на колени рядом с Олей. Опускаю получившиеся тряпки в воду, смазываю их мылом и смываю грязь. Я не знаю, правильно ли я делаю, только понимаю, что не могу оставить землю на ее спине. Оля дергается и приходит в себя.       Рукой задевает меня и начинает орать, мне кажется еще громче, чем когда ее били плетью. Я держу ее руки и стараюсь перекричать ее:       — Оля, надо обработать раны, пожалуйста, все хорошо, Оля, я с тобой, только дай обработать, я знаю, что больно, Оля, — она затихает, но лишь на мгновенье, я снова вскакиваю, снова начинаю биться в дверь.       Никто не приходит. Я падаю на колени рядом с ней, касаюсь дрожащей рукой волос, забрызганных кровью, аккуратно убираю их со спины. Она то и дело стонет, зовет мать, а после шепчет нечто бессвязное:       — Не трогай меня, не трожь! Мне больно, дядя, не трогай. Отпусти. Мама! Мама! Ваня, не оставляй меня.       — Не оставлю Ты только потерпи, — говорю ей я, продолжая обрабатывать страшные раны на спине. Кровь из них продолжает литься. Кое-где она свернулась, образовав корку.       Сквозь кровь я вижу розовое мясо.       Укко приходит лишь через пятнадцать минут, показавшиеся мне вечностью. Он буквально влетает в комнату со странным выражением лица, за ним Ильматар вносит ведро горячей воды, меняет обгоревшие свечи и уходит.       — Делай, что я скажу. Принеси мне подсвечник, — командует он, и я повинуюсь. Укко достает из своего чемоданчика перчатки, надевает их. Свет свечи, которую я держу в руках, будто бы отражается от его лысины.       — Вколи ей что-нибудь, ей больно, кровь не останавливается!       — Замолкни. Держи свет, - резко обрывает меня он.       Укко достает ампулу и шприц, вскрывает ампулы, наполняет шприц лекарством. Без особого стеснения оголяет ей ягодицы и вкалывает первый препарат. Ольга начинает стонать.       — Кровоостанавливающее, — поясняет Укко, отбрасывая шприц в сторону. Он достает второй и ампулу и наполняет его:       — Наркотическое обезболивающее. Она отрубится, у нас будет время обработать раны. Помой руки и налей в тазик воды. Надо промыть раны. Найти в чемодане хлоргексидин, это белый пузырек.       — Ваня! — под звук моего имени Укко, вытерев пот со взмокшего лба, вкалывает второй препарат. Ольга дергается. Затем он достает третью ампулу:       — Противостолбнячное.       Я, оторвавшись от ужасного зрелища, бегу мыть руки и несу чистый тазик, который наполняю водой. Укко приказывает мне надеть перчатки, взять бинт и аккуратно продолжить смывать грязь. Он вкалывает ей антибиотик, а после Ольга уходит в небытие. Еще час Укко обрабатывает раны, кое-где применяю иголку и накладывая швы, а после с моей помощью бинтует Ольгу. Затем, кряхтя, мы переносим ее на постель.       — Жить будет, — говорит он почти спокойно, и я смотрю на его лицо, в котором почему-то вижу нотки торжества. Возможно, он рад, что смог спасти ее. Он подходит к столу и выкладывает из чемоданчика горсть таблеток, — это антибиотики, будешь давать ей два раза в день после еды, обезболивающее по мере возможности, но не больше трех раз в день, оно сильное, но все не снимет. Кровоостанавливающее — если только сильно польется. Для желудка, таблетки очень сильные. Бинты, левомеколь — будешь обрабатывать раны, перекись, вата, перчатки, бинты. Пинцет, ножницы, спирт. Возможно, тебе придется снимать швы.       Он кратко объясняет мне, как это сделать, и я понимаю, что наша дальнейшая судьба зависит целиком от меня. Он уходит, оставив мне маленькую бутылку коньяка. Я опустошаю ее, едва закрывается дверь, затем убираю кровавые следы, кинув напоследок в ведро тряпку, которую теперь только выкинуть. Ольга спит. Я сажусь рядом, без колебаний беря ее руку в свои и дыша на пальцы, касаясь их губами. Она стонет во сне, но не просыпается. Так я провожу время до утра, думаю, зачем она это сделала.       Она просыпается, я тут же даю ей обезболивающее. Совсем перед ее пробуждением я смыл кровь ледяной водой и обработал свои раны. Болит бок, но я не обращаю на это внимание. Укко осмотрел меня и подтвердил, что переломов нет, а остальное меня не волнует.       — Больно. Больно, — стонет она, — Ваня, — в ее глазах появляются слезы, когда смотрит на мое избитое лицо, — что они с тобой сделали? Что сделали? Прости…       Я жестом заставляю ее замолчать и просто держу за руку, смотря в глаза. Я сижу на полу, а она глядит на меня. Скоро приходит Ильматар с едой, состоящей из перетертого овощного пюре и мясного фарша, приносит горячую воду и разжигает огонь. Она молчит, но ее взгляд не выражает толком ничего, из чего я понимаю, что мы еще легко отделались. Я беру тарелку и ложку, как только Ильматар уходит, и сажусь рядом с девушкой.       — Я не хочу есть, — Ольга морщится, — не хочу. — Она по-прежнему лежит на животе, укрытая одеялом.       — Ты должна есть. Хватит паясничать. Тебе надо принять таблетки.       — Не буду. Я, я… Я хочу в туалет.       Горшка нам не оставили, поэтому я помогаю ей встать. Мелькает мысль взять ее на руки, но она начинает дико кричать:       — Отпусти, отпусти, больно.       Тогда я обхватываю ее за талию и веду к туалету. На ней бинты, рубашка, которую я надел на нее ночью, что почти достигает пят. Она валится ко мне на руки, и я буквально волочу ее, стараясь не думать о том, что вчера произошло. Ввожу ее в туалет, стаскиваю колготки, задираю рубашку и выхожу, видя ее смущение. Через несколько минут слышу ее слабый голос и веду ее обратно.       — Я не буду есть. Не буду, — она ложится на живот, а в ее глазах слезы. Я начинаю ее уговаривать, но понимаю, что это безрезультатно Я готов вопить от безысходности.       — Оля, если ты не будешь есть, я буду бить тебя по спине, — она неверяще смотрит на меня. Я кладу тарелку на пол. Это бесчеловечно, негуманно, и мне будет почти также больно, как и ей. Она смотрит на меня. Я замахиваюсь и несильно ударяю ее по спине.       — Конченная мразь, мудак, — она стонет и отползает от меня. Я поднимаю тарелку, набираю пюре на ложку и протягиваю ее ко рту девушки. Оля лежит, и ей неудобно есть, но она мужественно глотает ложку за ложкой, но на пятой ее начинает тошнить, поэтому я просто пою ее водой. Затем таблетки.       Спешно ем сам, внимательно глядя на нее.       — Ты изверг, я всегда это знала. Меня тошнит.       — И будет тошнить, у тебя вся спина в месиво превратилась, - говорю ей я, отпихиваю в сторону тарелку. Я сажусь на кровать, она снова отодвигается и теперь внимательно смотрит на меня.       — Они сильно тебя избили?       — Перестань, не стоит это обсуждать, — обрываю ее я. Она на удивление спокойна.       — Меня теперь убьют, да? Должны казнить. И ты сможешь сбежать. Видишь, все к лучшему.       — Блядь, Оля, тебя чуть не избили, вкололи с десяток уколов, ты чудом выжила… Неужели это все, о чем ты можешь говорить? Плевать на меня! Разве моя дрянная жизнь стоит твоей дальнейшей судьбы? Это я должен был стоять у алтаря! Я! — голос срывается, и я чуть не начинаю рыдать. Ее рука находит мою и сжимает. Ногти впиваются в кожу, оставляя кровавые следы, и я каким-то чудом беру себя в руки.       — Ты стоил того.       От этого хочется разбить голову об стенку. От этого преданного взгляда. Лучше бы она поливала меня грязью, мне так противно, что не хватит сил объяснить это.       — Ты кричала во сне, просила не избивать тебя. Упоминала какого-то дядю, — я сказал это только, чтобы увести разговор в сторону.       Словами не описать, что я тогда чувствовал. Грязь буквально пропитала меня, мне хотелось взять ножик и искромсать всех. Я детально представлял, как распарываю живот Артема, как достаю кишки, как избавляюсь от тела, а потом беру нож и иду к Свену. Ольга видит это во мне, я прекрасно понимаю это. Никогда я не чувствовал еще столь сильной жажды убийства, как в тот день.       — Мать развелась, когда я была маленькой. Отца я даже не помню. Она всегда была любвеобильной, а про него сказала, что он сгинул в пьяном угаре, обкурившись какой-то травы, а после спалил дом, но я не совсем верю ей. Все говорили, что он был городским, образованным, думаю, он просто не выдержал ее жизни и сбежал. Тогда появились они, ее хахали. Один из них, дядя Борис, довольно долго жил с нами, правда, в один прекрасный момент он решил, что я ему нравлюсь больше, чем мать. Мне было тринадцать. Несколько раз он пытался прийти в мою комнату и завладеть моим расположением, он хотел, чтобы все было добровольно, но я не поддавалась. Тогда он начал избивать меня.       — А мать? — сглотнул я комок в горле.       — Матери было все равно, она личную жизнь устраивала. Потом он ушел, нашел помоложе. Его посадили через год за воровство, до сих пор сидит. Матери письма с угрозами пишет, — произнесла она, внимательно глядя на меня. Поразительно, но ее глаза были абсолютно сухими, а голос спокойным.       — Почему не сообщила в школу? — мой вопрос был слишком наивным, но я не мог его не задать.       — Мне никто не поверил, — рассмеялась она и тут же застонала.       — Тише, тише, — я коснулся ее лица, провел ладонью по щеке, она перестала дергаться, — все хорошо. Я рядом.       Конечно, это было наглой ложью, ничерта не было хорошо, но я не мог смолчать. Психолог хренов! С ходу нажал на самое больное место.       — Я все верила, что кто-то придет, услышит мои крики, спасет, но со временем поняла, что никто не явится, всем все равно. Люди поразительно глухи к чужому горю. Спасибо тебе, ты бросился защищать меня, хотя не должен был. Я уже совсем потеряла веру.       Я готов рыдать, как девчонка. Закусываю губы, заставляя себя не заорать.       Встаю, беру первую попавшуюся книгу. Это оказывается «Мастер и Маргарита». Открываю на первой попавшейся странице:       «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!».       Я читал строки Мастера и сам был им, а Ольга стала моею Маргаритой, встретившейся на улице. Она несла желтые цветы и была невыносима грустна, а я решил развеять ее грусть, а после, одним вечером в маленькой полуподвальной квартирке, я читал ей свой роман об Иешуа Га Ноцри, родившемся в мире, что не знал сострадания.       На исходе третьего дня к нам явился наш Азазелло, принесший, словно волшебный крем, наше спасение и погибель. Ольга шла на поправку, хотя по-прежнему почти не вставала. Я вышел в коридор, в котором стоял Артем и два охранника с Укко.       — У меня плохие новости, Иван Сергеевич. Ольгу хотят казнить, на этом настаивает Эйно.       Я воспринимаю эту новость спокойно. Раз он пришел, значит явит нам, словно сделку с дьяволом, свое предложение. Хотели бы — казнили в тот момент, когда она взяла в заложники Рауни.       — Какой у нас есть выход?       — Не стану от вас скрывать, госпожа Лоухи согласна с Эйно, но я предложил тот вариант, что завещали наши предки. Ольга не является нашим жителем, в отличие от вас, вам это положение даровано хозяином…       — Какая щедрость, — мне уже все равно, если Ольгу казнят, я убью себя вслед за ней.       — Если она приобретет титул жителя, то ее не убьют, данного наказания достаточно. Но для этого вам или какому угодно жителю надо жениться на ней. Когда меня ударили по голове, я потерял дар речи на меньшее время, чем сейчас. Наконец-то справившись с собой, я спрашиваю, прекрасно понимая, что это еще не все:       — В чем состоит подвох?       — У господ браки должны консумироваться, — он мнется, но говорит это, глядя прямо в глаза. Ему интересна моя реакция. Я снова сжимаю ладони, ногти впиваются в разодранную мякоть. Хочется орать.       — Иными словами, я должен заняться с ней сексом?       — Вы совершенно правы. Более того, процесс вашего соития должны непосредственно наблюдать несколько господ. Думаю, их будет не так много, но это является обязательным условием.       Я бью кулаком ближайшую стенку. Костяшки давно уже разбиты, охранники оттаскивают меня от стены. Матерюсь сквозь стиснутые зубы. Укко, не прерывая мои размышления, ждет. У меня нет выбора.       — Я согласен.       — Это правильный выбор, Иван Сергеевич.       Он хлопает меня по плечу, а меня заталкивают обратно в нашу келью. Ольга сидит и смотрит на меня. Я пересказываю ей наш разговор, она молчит.       Спустя несколько секунд девушка начинает смеяться.       — Странный это подарок от вселенной: осуществить то, о чем я мечтала.       — О чем ты говоришь? — говорю я, смутно догадываясь, но до конца не веря в то, что она сейчас скажет.       — Неужели ты еще не догадался? Думаешь, почему я так отговаривала Елену? Чтобы она не бегала за тобой? Ведь я люблю тебя. Давно люблю.