История любви?

      Я проснулся от шевеления рядом. Когда я открыл глаза, комнату заливал яркий свет. Нет, читатель, я не забыл, что у Ольги была повреждена спина, просто перед самой консумацией ей заклеили порезы специальным пластырем и дали обезболивающее. Я проснулся от того, что Ильматар обрабатывала ее порезы и прикрывала их бинтом. Увидев, что я открыл глаза, она улыбнулась и сказала:       — Господин был нежен с госпожой, ее порезы не пострадали.       Мне стало тошно от ее слов, от этого общества, где нормой считалась нечто сверхъестественное, но я не стал ничего говорить, ибо прекрасно понимал реакцию обеих.       Ольга не смотрела на меня.        — Господа что-либо желают? — спросила служанка, собирая на поднос бинты и скляночки с лекарствами.       — Мы остаемся ночевать здесь? — спросил я, внимательно глядя на Ильматар.       — Это традиция, первую ночь новобрачные проводят в комнате консумации — ответила за служанку Ольга, — Ильма, ты можешь идти, ничего не нужно.       Служанка поклонилась и вышла, прихватив поднос.       — Я могу отвернуться, если захочешь, — сказала девушка, натягивая на бинты рубашку. До этого она стояла передо мной и служанкой в трусах, заставляя меня отводить глаза. Я чувствовал себя очень странно. Вероятно, подобные чувства испытывают люди, которые просыпаются утром в одной постели, не помня имен друг друга. Чувствуешь стыд и нежелание признаваться самому себе, что в этом участвовал. Но я не стал опускаться до того, чтобы действительно просить ее отвернуться. Встал с кровати, нашел трусы, брюки, рубашку, натянул это все на себя. Ольга протянула мне стакан с соком, который до этого стоял на столе.       — Забавно, правда? Теперь вы, Иван Сергеевич, мой муж, который подтвердил свой статус сегодня ночью. Мои влажные фантазии осуществились, — она, одетая в ночную рубашку, удобно устроилась на кровати, сев по-турецки и держа в руках стакан с соком. Ольга выглядела немного бледной, но это ее нисколько не портило. Я помнил в деталях эту ночь, она была хороша, но я прекрасно знал, что должен прекратить все это, дабы не угодить в ее сети и потом не жалеть об этом, а я точно знал, что пожалею.       — Хочешь поговорить об этом?       — Не знаю, хочу ли. Просто, знаешь, это так странно, когда оказываешься в такой ситуации. Нет, конечно, каждая девушка мечтает о романтике, о торжественной свадьбе, о ночи в лепестках роз, но в моей случае все стало слишком странным.       Я присел на краешек кровати, внимательно глядя на нее. От апельсинного сока стояла явственная горечь во рту.       — Можно задать тебе один вопрос? Всего один, — спросил я, борясь с этой горечью, — когда ты поняла, что влюблена в меня?       Она улыбнулась. Здесь было немного прохладно, свечи позволяли хорошо видеть лицо моей теперь уже бывшей ученицы, и я находил его таким красивым, как никогда прежде.       — Странно. Знаешь, — она встала, поставила стакан на стол и отвернулась от меня, — я помню момент, когда впервые тебя увидела. Это было тридцать первое августа прошлого года, когда я пришла за расписанием, его всегда поздно вывешивают. Я тогда сфотографировала его на телефон, а потом пошла к выходу. Там, поворачивая на лестницу, я столкнулась с тобой. Ты сбил меня с ног, но тут же помог подняться, торопливо извиняясь, а я выругалась. Ты, вместо того, чтобы прочитать мне лекцию о плохом поведении, рассмеялся и сказал:       — Юные леди здесь выражаются вполне изыскано, право, я давно не слышал столь экспрессивных оборотов, — повторил я свою фразу, которая хорошо врезалась мне в память. Я помнил свой первый день в школе, тогда очень волновался, и встретившись с этой всегда слишком нахальной девушкой, приобрел нечто, что позволило мне после чувствовать себя много уверенней.       — Ты помнишь? Никогда не ожидала, что моя скромная персона запомнится тебе. Я тогда посмотрела в твои серые глаза, и ты так не понравился мне! До жути не понравился! Эта смешная челка, вечно растрепанные патлы, худощавость и вечная сутулость и привлекала, и отталкивала, и со временем, очень долгим временем, я поняла, что мне это… нравится. Ты осуждаешь меня? — она стояла у окна, занавешенного тяжелой шторой, и теперь обернулась. В свете свечей и создавшемся полумраке она показалась мне весьма влекущей, но я подавил эту эмоцию, поспешив включиться в разговор.       — Мне приятно слышать, просто во все это очень сложно поверить. Не каждый день мне признаются в чувствах, и я не знаю, как реагировать. Я чувствую себя странно.       Особенно на фоне того, что случилось сейчас.       — Мне не больно, не переживай. Мне даже понравилось, — произнесла она, то и дело расчесывая волосы пальцами. Была у нее такая привычка, когда Ольга нервничала.       — Я не буду говорить тебе банальщину и что так нельзя. Это средство выживания, я все понимаю, но я все равно должен извиниться, что не нашел выхода из этой ситуации и решил все за тебя, — я выдавил из себя это чудовищную речь, но Ольга никак не отреагировала на нее.       Она отогнула шторку и посмотрела на улицу.       — Знаешь, что я вспоминала, пока ты спал, а я глядела на тебя? Летний поход к озеру, когда два класса собрались на пикник, а тебя определили в учителя, которым надо было сопровождать школьников.       — Я не помню того дня. Расскажи — я закрыл глаза и лег а акровать, — сядь рядом и расскажи.       Она послушалась моей просьбе и легла. Ее голос убаюкивал меня, поэтому я смог обратиться к своей памяти.       Тот день был холодным и пасмурным, но школьники все равно настояли на походе. Мы отошли по берегу на пять шесть километров от поселка и создали небольшой лагерь.       Школьники жгли костер, жарили под присмотром учителей сосиски и пекли картошку, а я ушел недалеко, чтобы насладиться видом великого водного гиганта.       Когда я зашел за одну сосен, где я присмотрел хороший пятак земли, я наткнулся на Ольгу, которая сидела, обняв себя руками, и глядела на воду.        — Что ты здесь делаешь, Павилова? — спросил я, едва увидев ее. Она будто вздрогнула, услышав мой голос и недоуменно поглядела на меня.       — Вы тоже не любитель шумных сборищ, не правда ли? — улыбнулась она, — сядьте рядом, давайте посмотрим на это чудесное природное явление без шумных детей.       — Тебя, наверное, обыскались, — произнес я, присаживаясь рядом с ней на песок.       — К чертям, — безразлично сказала девушка.       Мы провели у озера минут пятнадцать и больше не говорили, а после вернулись в лагерь, каждый своей дорогой. В сложившейся случайно встрече не было ничего особенного, но я вспомнил ее после рассказа.       Мы лежали рядом так близко, что я мог слышать ее дыхание.       — Расскажи о себе, Оля. Я ведь не знаю тебя. Совсем не знаю.       — Что ты хочешь знать? Любимую марку моего вина? Или фильм? Всю эту банальщину? — ее голос звучал глухо.       — Нет, — сказал я, приподнимаясь на локтях. Она все еще лежала с закрытыми глазами, — я хочу узнать, к примеру, твоя самую главную мечту и самый большой страх.       Она вдруг посмотрела на меня. Ее глаза светились незнакомым мне интересом:       — Самая заветная мечта… Даже не знаю. Наверное, мне бы хотелось однажды создать то, что позволит оставить мое имя хоть у кого-нибудь в памяти на долгие годы. Что-либо хорошее, которое запомнится людям. Мне бы хотелось. А самый большой мой страх состоял в том, чтобы потерять мать, и он уже осуществился. Только теперь я поняла, что вовсе не грущу.       Пусть читатель не смущается мелодраматичностью сцен, описанных выше. То было лишь краткий миг передышки, когда мы с Ольгой смогли поговорить. Я бы назвал это, как бы приторно не звучало, обнажением души. Впервые за долгое время она говорила со мной без очевидных попыток вывести из себя, впрочем, все закончилось в одно мгновение.       В дверь постучали. Переглянувшись с девушкой, я сел на постели и сказал:       — Войдите.       Дверь отворилась, и на пороге я увидел Укко.       — Прошу прощения, что разрушаю вашу идиллию, но мне надо поговорить с вами, Иван Сергеевич, — он улыбнулся Ольге, — прошу прощения, Ольга Михайловна, мы на некоторое время оставим вас одних.       Я не знал отчества Ольги и посмотрел на нее недоуменно, вместе с ней удивляясь, что здешний врач теперь также стал называть ее по отчеству.       — Не стоит извиняться, — подчеркнуто вежливо сказала девушка, — я подожду.       Я поднялся, кивнул Ольге и вышел за Укко в неосвещенный коридор.       — Лоухи и ее служанки в спальнях на другом конце дома и спят, охранники у дверей, так что мы можем говорить спокойно, только сильно не кричите.       — Что вы от меня хотите, господин Укко? — прямо спросил я, предвидя предстоящие мне неприятности, ибо он выглядел взволнованным, когда заходил в комнату.       — Ваша супруга весьма хорошо выглядит, я рад. Ее раны заживают, — начал издалека он. Я прервал речи Укко, не желая играть в его играх, а в коридоре было холодно и неуютно, я желал вернуться к беседе с Ольгой.       — Эйно настаивает на казни Ольги.       Чего-то подобного я ожидал. Почему-то прекрасно было понятно, что нас не оставят в покое, не дадут спокойно жить. Я думал о том, что стоило сбежать, но уже октябрь. Еду и вещи во многом производили здесь, но и, конечно, некоторые вещи нереально вырастить или сделать здесь, например, апельсиновый сок или прекрасно расшитую одежду, поэтому следовало задуматься о путях доставки. Поскольку звуков вертолета я не слышал ни разу за все время своего пребывания в ските, сделал вывод, что все доставляют на лодках, но какова вероятность, что нам удастся захватить лодку? Почти никакой. Выражаясь яснее, я сдался.       — Продолжайте.       — Вам нужно вызвать его на поединок, чтобы окончательно решить проблему. Он не даст вам жизни уверяю вас. Вспомните хотя бы наказание. Ну нельзя же подвергать вашу супругу такому испытанию! А теперь он просто не даст вам жизни. Он ведь настаивал на казни.       — О каком поединке идет речь? — спросил я, ужасно заинтересованный.       — Каждый ноябрь, февраль, май и август мы проводим ритуальные поединки в восьмой день месяца, когда любой из жителей общины может бросить вызов другому и драться с ним. Так мы решаем различные споры. Если господин Свен или Лоухи решат, что спор честный, то победивший получает имущество и статус побежденного.       — Когда вы говорите о победе, речь идет об убийстве?       Не сказать, что я был удивлен подобному обычаю. Такие есть у многих стран, практиковались и в древности. Волновало другое: почему Укко так активно склоняет меня к конфликту с Эйно? Чем он ему мешает? Я не верил, что Лоухи, зная мою привязанность к моей ученице, пусть и совершенно не романтическую, разрешит казнь Ольги, когда я выполнил все условия, поэтому прямо спросил:       — Чем вам не угодил господин Эйно? Я прекрасно знаю, кто решает вопрос о казни, и что Эйно не имеет к этому никакого отношения.       Укко молчал. Затем он расхохотался так, что мне стало совсем неуютно.       — Ладно, не удалось мне избавиться от него, фиг с вами, Ваня. Не удается мне, впрочем, я не ожидал от вас смелости.       — Вам Эйно так неприятен? Почему? У него же власти меньше, чем у вас.       — Вам, глупцу, не понять здешних порядков. По мне лучше бы ни вас, ни вашей девки не было, но раз вы появились, мне захотелось избавиться от этой неродовитой шавки, но не удалось, — он кивнул мне, криво усмехнувшись, — но раз так вышло, до свидания.       Приятных вам снов, совратитель несовершеннолетних.       — Прошу прощения, — он собрался уходить, но я ухватил его за руку, притягивая к себе, — не стоит мне грубить.       Укко выдернул руку и отскочил, презрительно глядя на меня:       — И что вы мне сделаете, милейший? Собак натравите? Вашего дружка насильника Влада? Вы никто. Знайте свое место. Я знать здешних мест, а вы просто дрянной учителишка, которого скоро казнят, если он не выполнит то, чего от него ждут. А вашу шалаву пустят по рукам.       Меня затрясло от гнева, я плохо контролировал себя:       — А что будет, если я вам брошу вызов?       — Вы не посмеете, — сквозь зубы протянул Укко.       В тот момент я понял, что если не сделаю этого, то прожить здесь смогу недолго.       — Еще как посмею. Думаю, теперь мое слово что-то значит.       — Готовьте свою женушку к погребальному обряду, Иван Сергеевич, — Укко кивнул мне и, ругаясь сквозь зубы, скрылся в одной из дверей. Я же пошел искать Ильматар, которую нашел в холле. Она сидела за вязаньем и, улыбаясь, поднялась при моем появлении.       — Господин чего-то желает? — спросила она, сияя.       — Да. Я хочу видеть Влада. Немедленно.