Вечное лето

«Оставь надежду, всяк сюда входящий»

Божественная комедия

Всё произошедшее можно было смело назвать дивертисментом, готовящим Аксела к главному представлению — Янссон и не должен был сломаться. Юноша выстоял, определил цель — выжить любой ценой, и с этим решением стало гораздо спокойнее, словно в разрозненных мыслях и осколках личности вновь настал порядок. Он делал то, что умел лучше всего — искал выход. Когда полчище мутантов нахлынуло на него из леса, Аксел был вынужден найти укрытие в этом старом Храме Создания — чугунолитейном заводе, и затерялся в тёмной западне, гнезде антропоморфов и машин. Была ночь. Лейтмотивом в спину били возмущённые, нечеловеческие крики. На висках выступили крупные бисерины пота. Он мчался по бесконечной серой коробке цеха. Но потолок, стены, пол — всё это были гладкие серые блоки, при свете луны отливающие серебром; им не было конца — точно всё удлиняющейся скородитовой пустыне, из которой, по мере продвижения, точно кто-то высасывал искусственный свет. Монотонный гул, подобный адажио, сотряс округу, мгновенно стих и вернулся обратно. У звуков словно до максимума вывернули ручку громкости: даже заговорщицкие шепотки перевоплотились в голодный гвалт, и в каменной коробке оглушительно заскрежетало. Вакханалию поддержал инкриминирующий визг, какой-то искусственный — слишком раскатистый. Сейчас необходимо было собраться, необходимо, как никогда раньше — ну же, вперёд, двигайтесь, непослушные ноги! Мир треснул под внезапным натиском электросвета, что тут же начал угасать, поглощённый стремительной, голодной тьмой; гремел невидимый металл, но время от времени становилось тихо и непроглядно, панически темно. В воздух хлынул, как рубиновое вино, красный цвет; тёмный, негативный, как в проявочной — переливающийся всеми оттенками и проникающий под кожу, вгрызающийся исступлённостью в поражённое опухолью страха сознание. Нечто белёсое, будто веретено, пронеслось мимо глаз, но Аксел не остановился. Вновь показалось что-то бледное, размером куда больше — кокон, из тончайшей белой нити, поддерживал потолок, на котором дымкой растворялся пушок паучьей паутины. Облачённые в лилейные гробы, тела застыли в ломаных позах, и наказанием за спешку и невнимательность стало появление трупа перед самим носом. Наркоман навсегда запечатлел в мозгу искривлённую физиономию бедняги; врезавшись в липкий кокон, Аксел с трудом отодрал от тела паутину и избавился от мелких пушистых быстрых точек — это было очень мерзко. В стенах дендритами проросли выпуклые чёрные пятна; яркий блик отразился от плазматической поверхности словно зрачок, и «зрачков» стало больше — бездонные глаза вцепились в Аксела и начали обгладывать всё его существо тяжёлым взглядом; один не уцелел — лопнул, после чего кофейная жидкость, словно эпоксидка, застремилась по стене. Измельчая в крошку фундамент, вырвались наружу щупальца замурованного чудища с большим глазом и гранатовым зрачком; он быстрее стремился на свободу под сюрреалистический аккомпанемент звуков, аутентичных жужжанию пчёл, гудению стрекоз и обратному ритму сердца. Где-то на задворках сознания он приметил далеко промелькнувшую человеческую фигуру. Они нагнали точно тяжеловесные комки теней исполинских размеров, словно тени от кораблей, плывущие по дну моря — не стоило даже сомневаться в их чуткости и внимательности, в изяществе и скорости их лап, бесконечно поднимающихся и опускающихся, подобных скачущим иглам в швейной машинке; их панцирями служили побитые корпуса автомобилей и автобусов, расцветшие трещинами — словно кракелюрами на произведении искусства, — они защищали ту нетвёрдую субстанцию тел, что таилась, дрожала, пухла и пухла в салонах, точно пироги на дрожжах. Из засасывающих дыр окон, обрамлённых клыками стёкол, росли массивные волосатые паучьи лапы, быстро перебирающие по земле, тяжко рассекающие воздух, выбивающие снопы искр от всего, до чего касались, в ожидании и предвкушении нервно клацая. Их больше и больше — вздымаются тела — лезут и лезут, смердящие мухами, протухшим мясом и омерзительной смертью. Со свистом клешня взорвала землю, промахнувшись мимо отпрянувшего Аксела. В животной экзальтации скрежетали паучьи лапы, поднимались и опускались — как насосы гигантской машины. Сердце находилось на грани приступа, не хватало дыхания, тело поддавалось неимоверным пыткам, схожим с вороньей напастью на него тогда, в подсобке сверхъестественной школы; от «песни» этой, злобной, едкой, дразнящей, пугающе настойчиво взывающей к действиям, всеми фибрами души хотелось разодрать барабанные перепонки и отдаться ей без остатка — настолько искусно апеллировала она Акселом. Он сконцентрировался, кубарем бросившись прочь от атаки огромной машины-паука. Приставив к длинной лапе, вонзившейся как по маслу во вспаханный бетон, дробовик, почти что вплотную, Янссон выстрелил несколько раз, и конечность с хрустом сломалась, забрызгав лицо и руки густой зелёной вязью. Живой механизм подкосился. Юноша, преисполненный неизмеримым дерзосердием, решился на преодоление смертоносной преграды — улучив момент, он вскочил на помятый корпус автобуса, спаянный с живой плотью, и, когда тот на секунду поравнялся с ним самим, собрав силы, набрав скорость, устремился вперёд, но тут же свалился сам и заскользил вниз, отчаянно цепляясь за пустое окно: паук быстро оправился и сумел даже привстать, будто резко собрался в тёмную башню разрозненный чёрный скелет, не удерживая равновесия, размашисто кидаясь из стороны в сторону. Боль. Тупая боль, когда Аксел со всей силы приложился животом об измятое как лист бумаги железо. Янссон скорчился, резко вдыхая и выдыхая, словно лёгкие его кто-то резко спрессовал, и едва ли сумел подтянуться на негнущихся руках. Над головой во второй раз разрезала воздух, словно бритвенно-острый самурайский меч, клешня другого существа, и ничего не осталось, кроме как нырнуть внутрь салона, соприкасаясь с гиперчувствительным тёплым пушистым телом, почти полностью занимавшем помещение. Тело запульсировало чаще, вздымался каждый волосок. Невольно передёрнуло, и Аксел ринулся в другой конец, схватившись за перила до рваной боли в плечах, дабы не упасть от невозможной трясучки. Монстр хаотично заметался в стремлении выбросить из своего нутра незваного гостя. Блокада тварей, казалось, всё пребывающих, окружила мальчишку плотным кольцом. Спасти свою жизнь можно было лишь в буквальном смысле ступая по головам. Янссон запланировал проскочить в разбитое окно в самом конце. Виднеющийся в нём монстр, если всё рассчитать точно, мог послужить следующей «ступенью» к свободе. Промедление стоило многого: несколько чудищ поравнялось с тем, на которое хотел вскочить Аксел. Юноша несколько раз пытался поймать ртом воздух, осознав, что произойдёт дальше. Чудовища медленно и тихо занесли грузные конечности над скачущим собратом, и картина стала похожа на сокращение волокон радужки вокруг зрачка, как бывает при ярком свете. Мышцы по всему телу Аксела вздыбились как никогда, готовые помочь ему преодолеть время и пространство, но выбраться отсюда. И когда из покорёженного салона пулей вылетел юноша, резким движением пяти инфернальных созданий протаранило тело живой машины. Громогласный треск, вперемешку с чавкающим хлюпом, на время заглушил ужас, рвущий самоконтроль, всё и вся, саму матрицу реальности. Неимоверный шум ударил звуковой волной по ушам, измываясь над трепещущим, как осиновый лист, сердцем. Тучное паучье создание смялось вместе с транспортом-бронёй в кучу мягкой биомассы, покрытой в некоторых местах волосатой чёрной латексноподобной кожей. Выхватив пожарный топорик из бокового кармана рюкзака, Аксел размахнулся, ударил им несколько раз в крышу машины — лезвие слилось с его рукой — и проломил железо, словно крабий панцирь, добравшись до уязвимого тельца, и с помощью самодельного поручня сумел удержаться, приноравливаясь к прыжку на землю. Когда достиг желаемого — не долго думая припустился вперёд, лавируя между взрывами острых когтей всего в полуметрах от него самого, без оглядки, решительно отбросив прочь опасность, участь, дышащую ему прямо в спину. Этот танец мутантов-машин был подобен беспрестанной бомбардировке. Становилось страшно и весело стремительно и невозможно. Затем Янссон распознал толчок в грудь, но не ощутил ровным счётом ничего, лишь увидел, как подкосилось, такое слабое и немощное, его тело, как рухнуло оно, словно мешок с картошкой, и как противно, гадко, обидно и страшно сделалось тогда обезумевшему от горя мальчику. Про дробовик и топор и думать не стоило. Несчастный приложился спиной и затылком, но если бы не успел опомниться и перевернуться на другой бок, огромная клешня, стремительная, как смерть, уже готовая к атаке, ювелирно протаранила бы живот. «Я сейчас отключусь…» Наверх он точно не мог больше взобраться — да и при возможности напрочь отказался бы, — оставалось лишь петлять в самой чаще лап чудовищ, подставляясь прямо под прессировку. Аксел обессиленно припал к стене, затравленным взглядом буравя хищников. Грудь беспокойно вздымалась, всё рушилось, громыхало, рокотало, перед ним во всей своей красе предстали деловито снующие туда-сюда машины-пауки, и голод исходил от них. Осторожно и в то же время неустанно приближался инфаркт. Предплечье недурно ломануло от боли, хотя подступающие со всех сторон твари были ещё далеко. Акселу показалось, что кожа на этом месте буквально забурлила. Как вдруг кто-то потянул его на себя, и боль прошла, и Янссон, споткнувшись, поначалу поддался неведомой силе, а затем стал сопротивляться: уж этого ему точно ещё не хватало. Над ухом кто-то недовольно шикнул и сызнова потянул его, и в этом поступке читалось недюжее упрямство. Янссон с удивлением заметил, как за кисть его схватила чья-то ладонь, а в сумраке показалась девушка. Мальчишка всё понял. Это был путь к отступлению — внезапный, как гром среди ясного неба, и настолько простой, что стало тошно. Он бы никогда не сумел разглядеть его в такой темноте, сам проход был довольно маленьким и нешироким; роботы всяк не смогут протиснуться сюда. Ему было абсолютно всё равно, какими будут последствия; если она — лишь человекоподобный монстр, то с ней будет всяк легче справиться, чем с полчищами тех созданий, что поджидали его позади. Аксел мчался за ней, держа девчонку за руку, слушая собственное неровное дыхание. За ними, как стрела молнии, взвилась изящная угольная конечность, заскрежетала, задёргалась, с визгом зацарапала стены и метала в клочья проводку. От такого напора бетон не выдержал и тяжело рухнул прямо на неё, салатно-бирюзовая, цвета мятной зубной пасты, жидкость брызнула им двоим в спины, дёргалась в спазмах оторванная нога, заострённая концу, как ноготок красивого наманикюренного пальца. Они перебрались на другую сторону. Отдалённо раздавались гулкие стуки, и непонятно было, то ли это сердце собственное, то ли звучные паучьи шаги. Становилось душно стремительно и невозможно. Когда Аксел очнулся от дымки неверия, окутавшей путами мозг, то увидел, как спасительница села на корточки, положила руки на колени и замерла. — Я не больная… — запричитала она, а Аксел вздрогнул. Впервые за долгое время он слышал чужой живой человеческий голос. — Б-боже… Помоги мне. Она напряглась, съёживаясь в комок. Только редкая судорожная икота её нарушала нависшую тишину. Чуть приоткрыв губы, сузив глаза, она, одержимая непонятной мыслью, откинулась головой назад и без устали шептала одни и те же слова: — Я не больная. Я не больна. Аксел недоверчиво покосился на новую знакомую. Истинно, что он не ожидал увидеть здесь другого человека, да ещё и в таком состоянии. Он вообще никого живого не ожидал повстречать. Янссон тоже присел перед ней, но больше не смог проделать ни единого движения. Всё тело сковало — то ли это от прошедшей круговерти, то ли от чего ещё, — он банально не знал, как поступать дальше. Она, слегка приподняв голову, посмотрела на него, осторожно, с волнением, с нескрываемой растерянной робостью, которую оттенял ужасный испуг, с звериной трусливой затравленностью и настоящей ненавистью. Прекрасная логика! Вначале спасти Аксела по каким-то, похоже, ведомым только ей причинам, хоть они вообще не были знакомы, потом бояться его сильнее тех существ, с которыми пришлось столкнуться. — Эй, эй, успокойся, — произнёс он, качая головой из стороны в сторону, когда дрожь вновь охватила её тело. Аксел крепко взял девушку за плечи, глазами пытаясь отыскать беглый девичий взгляд. Её одежда пропиталась багрянцем, на миловидном личике красовались ссадины и синяки, кровь запеклась в уголках рта, под маленьким аккуратным носиком; на виске проявлялся сине-красный ушиб; жёсткие мышиные волосы спутались, прилипая к намокшим от слёз щекам. — Не трогай меня. Не надо. П. Пожалуйста, — тихо промямлила юная особа, не в состоянии связать и двух слов, — не надо! Отпусти! Отпусти, ублюдок! — Ты ранена? Я могу помочь, слушай… Зачем ты помогла мне? Эй? Эй! Алё! Сдавив голову руками, подросток резко вскочила на ноги, с удивительной силой оттолкнув от себя Аксела, и пустилась наутёк. — Боже, да ладно?! — на оголившейся щиколотке её, когда девка вскочила, он заметил страшные волдыри. А ведь единственной целью его было отыскать всего навсего лишь ключ от диспетчерской. Включить электричество на всём заводе было единственным решением проблемы, и парень не раздумывая начал поиски. Но кто же знал, что всё так обернётся? Внутри желание нагнать её боролось с желанием остаться на месте и передохнуть. Но когда в нём победило первое, девушка уже исчезла. Миновав карьер с штольней с узкоколейной дорогой для движения вагонеток, печи, котлы, находясь в постоянном изматывающем напряжении, парень старался поймать двух зайцев одновременно: отыскать и эту идиотку, и каким-то образом ключ. Всё вокруг напоминало до железных металлических костей проржавевшую тюрьму, выход из которой будто закроется через ужасно маленькое количество времени. Сердце чуяло, что нужно было спешить, нужно было сильно спешить. Аксел многое повидал, но, если учитывать то, что после своей выборочной амнезии он всё же полноценно помнил, как устроен мир, Янссон точно мог сказать, что на заводах не числятся орудия пыток — старые, будто наспех поставленные, абсолютно не вписывающиеся в обстановку, с рассыпающимися трупами внутри своих безжалостных, беспощадных тел, с кровью на рычагах и пресловутых механизмах. Чернота, так играющая на руку жутким картинам, лишь подливала масла в огонь воображения. Позади что-то зашипело; жирный монстр, чьей рукой являлась огромная циркулярная пила, завопил различными голосами, обрушив сочную мясную, разнесённую невероятной мутацией конечность-бензопилу на подорвавшегося с места юношу. Лезвие пронзительно заверещало. Склизкое тело засверкало в лучах луны, едва проникавших через крышу, оно было покрыто струпьями, язвами и келоидами, словно нежную кожу прижгли тавром, — подобно ярким лампочкам на толстом теле его возросли жёлтые шишки, ядра, светившиеся изнутри, и виднелись разветвления капилляров. Пасть, раскуроченная улыбкой глазго, была точно дельфиньей, измазанная в слюнях, рыжеватой макроте и крови, и вся эта отвратительная масса вязко сочилась с вытянутого подбородка; крепкие клешни, отходившие от булькающего отёчного живота, в уповании бились друг об друга, вроде огромных ножниц. Взбухшая голова, как тряпичная кукла, покачивалась из стороны в сторону. Монстр скосолапился, вновь замахнув пилу, закатил белые глаза, расплывшиеся по восковому лицу, распахнул пасть, обнажая ряды постоянно двигающихся клыков, идущих по спирали куда-то глубоко вовнутрь, и выкинул циркулярку. Аксел упал навзничь, увернувшись от уродца, но подставившись под следующий удар, как вдруг кто-то резко потянул его наверх, за капюшон. Бензопильщик распорол землю и заурчал, как большая лягушка. Это вновь оказалась та самая сумасшедшая — девушку безумно колотило, её мышиные волосы разметались по лицу. Дёрганым движением она взметнула ладонь к руке Аксела и, проглотив рваный всхлип, сжала её. Почему она, рискуя лишить себя возможности увернуться от опасности, помогла найти ему путь к отступлению? И всё же они сорвались с места. Монстр, от которого за мили веяло мучениями и смертью, нетерпеливо перевалился с ноги на ногу и начал преследование: коротенькие, но быстрые ножки — вывернутые в обратную сторону ступни, преобразившиеся в костяные наросты, звонко стучали по переливающейся глазури плитки, помогая удивительным образом удерживать равновесие огромной туше. Гребень на его спине, покрытой стекающими слоями слизи, вздымался, разрезая воздух. Взмывая вверх по лестницам, пара никак не могла оторваться. Янссон не пожалел быть ведомым этой девушкой — видимо, она пробыла здесь гораздо дольше него самого и знала завод лучше; предугадывая её действия, Сайон нередко оказывался впереди, и получалось, что не она вела его за собой, а он нетерпеливо тянул отстающую, силы которой, впрочем, были уже на исходе — в груди беспощадно саднило. Акселу стало казаться, что спина и затылок загорелись — протяни только руку — и пальцев нежно коснётся красивый огненный цветок, — тело обдало невыносимым жаром, а нестерпимое желание обернуться и оценить расстояние между ними и существом и получить столь нужную возможность хоть как-то успокоиться упорно боролось с уверенностью не замедляться никоим образом. Невольно в голову закрались мысли о том, что будет, если оно настигнет их — и осознание этого — будто крошечная искра, попавшая на бензин, воспламенило и разорвало зреющие внутри наросты страха. Заперевшись в чём-то наподобие радиорубки, они — изнеможённые, ещё не отошедшие от атаки предыдущих механизмов — стали ждать, припав к стенам. Воцарилось безмолвие. Темно. Костяные наросты по ту сторону стучали по плитке пола, нещадно дробя её на звонкие мелкие кусочки, иногда верещала бензопила, и создание запело оду раздирающей его изнутри боли, и крепкий гребень на спине поднимался и опускался с отвратительным хлюпающим звуком, и они внимали этому тайному откровению; одному из тех откровений, которому ежедневно внимали эти стены, — затяжной морской клич «Мэйдей» — почему-то то единственное человеческое, что осталось в несчастном существе с клешнями, отходившими от живота подобно большим ножницам; «Мэйдей» — как годы самопожирания, выплескивающийся наружу разум, барахтающийся в гнойнике беспамятства и болезни; «МЭЙДЕЙ» — как яростная мольба о помощи на пару с мчащейся по кругу циркуляркой. В сознании настолько хорошо отпечаталась картина неизбежного, что возникло ощущение невероятной реальности. Вот оно врывается, разнося всё на своём пути. Вот в стороны расходятся огромные «ножницы»; вместе со звуком вращающегося орудия оно вопит, тряся жирным подбородком, закатывая глаза, и станут видны капилляры на обесформившихся яблоках, точно кто-то иголкой ювелирно выдернул красные нити из глубины белоснежной мякоти. Всё, что оставалось этим двоим — лишь жадно глотать ртом воздух. Тишина. И… — Ушёл, кажется, — едва слышно произнёс он девушке, предварительно сокрыв в душе осторожное радостное облегчение, потому как могло показаться, что даже оно было способно привлечь жирдяя обратно, как кровь — акулу или несмелая надежда — беспощадное разочарование. Удаляющиеся шаги постепенно смолкли, и даже после этого чудовище не вернулось. Она облокотилась спиной об увесистые пыльные аппараты с кнопками, переключателями, рычагами и мониторами — множеством электронно-лучевых квадратных глаз. — Если честно, я никогда не видел такого превращения, — сказал он уже чуть громче и подошёл к ней, — такой бурной реакции организма на мутацию, — продолжил, речь его становилось всё более свободной и раскованной, однако шёпот говорил о том, что следовало бы помнить об опасности. — Если честно, иногда мне даже кажется, что все эти уроды могли бы стать неплохим биоорганическим оружием, — а в голове всё одно, всё одно, вроде набата, било по мыслям: «Зачем помогла, зачем, зачем, чего ты хочешь от меня?» Девушка чуть расслабилась. Через несколько минут он вновь подал голос. — Долго ты тут? Отстранённый кивок. Он повернулся, что-то неслышно произнёс одними лишь разбитыми губами и, немного помедлив, снова возобновил беседу: — А… Имя ты мне своё не скажешь? — осторожно, будто боясь её разозлить. — Изольда, — как-то просто, но ужасно устало ответила она и посмотрела Акселу в глаза. Самое удивительное, что он не заметил в ней того былого отчаяния, но сама Изольда всё ещё была перепугана до смерти. — А ты мне своё имя назовёшь? — она растянула ворот свитера, закусила его, зажмурилась и едва слышно завыла. — Да, конечно. Аксел, — озадаченный, произнёс он. — Спасибо. За то, что нашёл. Мне до безумия страшно. Я с ума схожу, Аксел. Я хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Кому это нужно вообще? Ты выведешь меня? Такая, казалось бы, совершенно простая просьба поставила парня совершенно в ступор. Он никогда, сколько себя помнил, не брал ни за кого ответственность. — Ха… Да не ссы, пробьёмся. Решив, что опасность позади, Аксел, встав, потянул девушку за собой. — Давай, ещё чуть-чуть потерпеть осталось, — точно он не знал, хотя всё же чувствовал, что неприкрыто врёт — найти пути к спасению равноценно было поискам булавки в стоге сена. — Нельзя пока отдыхать. Нужно выход найти. И да, — он, отворяя дверь, повернулся к ней так резко, что Изольда чуть ли не врезалась прямо парню в грудь, — говорим как можно меньше и как можно тише. Думаю, сама понимаешь. Держишься ко мне близко. Не теряйся и не суйся им под нос, а я постараюсь при опасности найти обходной путь. Нужно пробраться в диспетчерскую, чтобы врубить электричество, тогда засов на воротах откроет выход. — У тебя есть ключ? — Нет… Прости. А я не знаю, где… Тут ему в живот что-то уткнулось. Он опустил голову и увидел его. Из-за рукава, который скрывал маленькую руку Изольды, могло показаться, что это была кисть робота, эдакий автоматический рычаг. — Откуда ты?.. — Может, пойдём уже? — она вымученно улыбнулась, вкладывая в его руку вещицу. Вывернутые наружу рёбра, прорывающие кожу спины, изображали костяные крылья; кровавые потёки струились по истерзанным телам, стенки распахнутой грудной клетки были опустошены; внутри своего дома расположились чёрные птицы, сложив крылья и поджав под себя лапы. Распятые нагие туловища, прибитые гвоздями к ветхому сырому бетону, возвышались почти что под потолком, как самые прекрасные серафимы с гнёздами белоснежных асфоделей и чёрными птицами в благоухающей груди. Чувствовалось, что всё это — декорации, приветствовавшие гостей. Мясная цепь украшала высотное здание; Изольда подавляла невыносимые рвотные позывы, потом сдавила голову руками: страх постепенно перерастал в одержимость. Однако она шла; оставалось совсем немного. Сердце, разрывая рёбра, тяжело бухало глубоко внутри груди, то и дело пропуская удары. Немного уверенности придавал кусок ржавой трубы в руках, очень тяжёлый и шершавый, он оставлял на коже рассыпающиеся металлические пластины. Янссон же для себя нашёл задрипанную Беретту, которая до этого покоилась в руках какого-то мёртвого бедолаги. Оба остановились около карты всего завода. До диспетчерской оставалось совсем немного — подняться на третий этаж и свернуть по коридору. Вначале показалось, что где-то далеко лаяли собаки. Оказалось, что за стенами глухо раздавались крики, жалостливый человеческий вой, отчётливые протяжные просьбы о помощи, захлёбывание истерикой и настолько терзающий сердце рык, что Изольда, обгладываемая ими, попросту не выдерживала. От каждого звука внутри становилось адски больно. Каждый очень явственно чувствовал насмерть ранящее одиночество. Несколько трудных оборотов ключом — раз, два, три, — и наконец-то, вот она, небольшая кабинка, откуда вся фабрика была видна с высоты птичьего полёта — невольно даже закружилась голова. После нескольких минут оцепенения Изольда прошептала на ухо Акселу: — Что это? Фигуры восковые? — Нет. Получше посмотри, тела-то разлагаются. Вокруг них стояли люди, замершие, будто позируя для фотографий. Все без исключения были одеты по старой моде. Мужчины — брюки, жилеты и пиджаки, женщины-песочные часы — пышные платья. Ткань изъедало беспощадное время, но сильнее пострадали их лица и руки — всё то, что открывала и скрывала опрятная и красивая одежда. Ощущения декорации, созданной ненавистью, усилилось. — Что за больной разум у человека должен быть, чтобы такое сделать, — проговорил он, подойдя к невысокой девушке, тело которой ещё не тронул гной, лишь кожа была странного синевато-зелёного оттенка. Глаза её не были закрыты, застывший взгляд в один момент даже показался естественно равнодушным; блестящие, словно глазурь, волосы были уложены в аккуратные кудри, собранные в небольшой пучок на затылке. — Я помню, что слышал, как когда-то давно только что умерших было принято фотографировать с помощью штатива. Тело крепко закрепляли на нём, и человек выглядел будто живой на фотографии. — Извращение. — Скорее бессмертная красота, хмх. Давай. Попробуем врубить электричество. — Бедолаги, — выдохнула Изольда и погладила себя по плечам и поспешила за парнем, смотря в пол. Дыхание всё учащалось, хотелось плакать, но скоро ведь всё закончится? Пока парень разбирался с электричеством, держа телефон в зубах, Изольда осмотрелась. Она не знала, что её пугало больше: то ли немые тела покойников, наблюдавших за ними, то ли громоздкая конструкция, стоявшая прямо напротив пульта управления, внушающая трепет. Машина, подобная железному медведю с женской головой, что венчал кокошник, представляла собою шкаф овальной формы с двумя дверцами и ощетинившемся длинными гвоздями нутром. Машина стояла и смотрела, зазывно отведя в стороны половины крепкого, холодного грубого сарафана. — Я так долго был в полном одиночестве, — проговорил Янссон внезапно, отложив мобильник в сторону, — здесь я чувствую себя невероятно сильным. — Он посмотрел в окно, охватил взором станки, стоявшие внизу, подобно могущественному царю, что встречает рассвет. Аксел положил руку на рычаг. — Почему ты мне помогла? Зачем потом убежала? — Аксел опустил рычаг. Оглушительно заскрипело, и фабрика постепенно наполнялась ярким искусственным светом, а далеко отсюда с трудом проворачивался огромный засов, заполняя ревущим звуком всё пространство. — Я думала… Вначале я думала, что ты — это мои галлюцинации. Боялась снова сойти с ума. Молодые люди развернулись, Изольда вскрикнула, когда что-то крепко обхватило её вокруг талии. Она, растопырив пальцы, встав на цыпочки, подняла согнутые в локтях руки, смотря на то, как устройство, в некоторых местах увенчанное цепями, нещадно сжимало её рёбра, и боль заставляла задыхаться — то было механическое жало, выпущенное Девой. От тисков тянулась длинная цепь, скрывающаяся в дверцах. Изольда попыталась оторвать пластины от себя, обрушив на цепь кусок трубы, и ничто не помогло — даже пули Беретты. — Не-не-не! — просипела та, отшвырнув в сторону кусок бесполезной трубы и сжав тонкие пальчики на холодном тяжёлом металле. — Аксел, прошу, помоги, я задых… А-а-а-а-юсь! — она взвилась всем телом, будто умирающая лебедь в когтях коршуна, и вновь пронзительно вскрикнула от дробящей боли. — Спокойно, я придумаю что-нибудь, держись. — Парень заметался по кабине. Только не сейчас, только не она — судьба не могла вот так просто свести его с нею и тут же вышвырнуть в пасть одиночеству. — Аксел! Аксел!!! Оно затягивает меня! Помоги мне!! Помоги! Пожалуйста! — цепь пришла в медленное движение, и расстояние между машиной и девушкой начало сокращаться. Изольда упиралась ногами в пол, отчаянно противилась. Ничего не было, ничего не подходило, ничего не могло вселить хоть крохотной надежды. Он снова подскочил к ней, и теперь уже сам попробовал взяться за тянущую вглубь железного шкафа цепь. Сжав её, он рывками тянул на себя, однако та лишь проходила сквозь пальцы, и не думая останавливаться. И тут он уже взволновался не на шутку. Несчастная же кричала, мешая думать. — Заткнись, заткнись, заткнись! Он вновь заметался по комнате. Попробовал разбить цепь штативом и после провала встал как вкопанный. Изольда уже не могла ничего говорить. Лишь поразительно-обжигающий лихорадочный блеск в её глазах и рычащее мычание заставляли всё внутри вскипеть. Но он попросту не знал, что делать. А расстояние всё уменьшалось, а фигуры на штативах будто все ринулись к нему, обступили его. Аксел подошёл к самому шкафу, раздвинул заржавевшие дверцы. Внутри, в стенке, между частыми шипами, виднелось колесо, накручивающее на себя череду скреплённых между собой звеньев. И ничто не могло прекратить это. Он смотрел на прокручивающееся колесо, на кривые шипы, и кривые шипы, и колесо смотрели в ответ на него. Он думал. Аксел — то ли он, то ли нет — резко развернулся к Изольде. Девушка же, согнувшись, едва ли смогла обратить своё внимание на Янссона; в голове мысли путались друг об друга и образовывали болезненный ком, она была готова с мясом отодрать от себя этот смертельный корсет, но всё же надеялась, что парень поможет. Что спасёт её. Воздуха, воздуха, воздуха! И тут Аксела будто осенило — Дева голодна. Да, она голодна, как Венерина мухоловка, она не отпустит никого, пока её зубов не коснётся горячая плоть. Он глупо, блаженно, растроганно улыбнулся, смотря куда-то мимо неё. Раскинув руки, он, не оборачиваясь, рухнул спиной в нутро железного шкафа. Грохот захлопнувшихся широких дверц прозвучал резко, сокрушительно, уничтожающим приговором. Тут же расстегнулись железные пластины, сдавливающие Изольду.