Вечное лето

Милый Томино путешествует в одиночку. Чтобы поприветствовать тебя в аду, Мерцающие шипы на скалистой горе Затыкай свежие проколы во плоти, Это отметины милого Томино. Японская легенда[1]

Утром был такой туман, что солнце виднелось будто через запотевшее окно, а Аксел, Алиса и Изольда покачивались в сонных водах, и казалось, те отражались в их мутных глазах, нестатичные благодаря измороси. Грифон тянул их лодку за верёвку, привязанную к его мохнатой, ярко-рыжей мускулистой шее, он летел, рассекая клубы дыма, словно в земли скорби накурила большая гусеница. Огненная шерсть его как-то странно и невыразительно потускнела среди обилия благовоний. Все молчали, только Лидделл держала в руках музыкальную шкатулку; когда девушка медленно проворачивала рычаг, крышка шкатулки, превращаясь в робко дрожащие крылышки, тихонько приоткрывалась, и показывалась статуэтка балерины в образе гейши под хлопки мягких, тихих перьев, словно в замедленной съёмке выпрыгивал прекрасный, тонкой ручной работы чёртик из табакерки с лотосами. Река, словно продолжение кисти с чернилами, трепетала по Аокигахаре[2], туманной равнине зелёных деревьев, и тихую водную гладь обрамляли свежие, яркие самшиты и сосны; однако основную массу представляли гигантские, старинные, расписные размытыми иероглифами сямисэны (Алисе сразу подумалось про лютни, бардов, Италию эпохи возрождения с её бескрайними просторами, пашнями и полевыми цветами). Они стояли, подобно бонсаям, зелёными стенами, теряющимися в изящном и спокойном тумане; в них жили дикие фарфоровые лисицы, чьи хрупкие тельца украшали блюдца лепестков фарфоровой сакуры, двухголовые змеи и крылатые собаки с расписными масками на мордах. Что странно, животные были либо очень молодыми, либо слишком старыми; например, Изольда ни разу не увидала нечто среднее, крепкое и готовое постоять за себя. Ветер пробегал по струнам Леса Тысячи Сямисэнов, и он целомудренно басил среди шумной, густой, изысканной листвы и неустанного, резкого стрекота цикад из черепашьего панциря (можно было представить, как испугается плаксивый Квази) и инкрустированного перламутра. На горизонте сознания сразу замаячило «В лес, где мерцают светлячки» Юки Мидорикавы, разве что более тусклая и мрачная версия, или же непревзойдённейшее творение японской поэзии — Манъёсю[3]. — Это идеальное место, чтобы упокоиться. Это идеальное место для дома, — тихо говорил юноша густым басом, чувствуя иноземный, но такой родной ветер. Ему хотелось остаться здесь навечно, потерявшись в таком нежном, таком незлобивом лесу. Алиса, высматривающая на берегу, уже нехило волнующимся из-за усилившегося дождя, бумажных кузнечиков, была облачена в пеньковую юкату цвета зрелого нектарина с синим рисунком аистов и рисового поля (накидка маскировала отсутствие руки) и длинные, чёрные, хлопчатобумажные, лёгкие, как летние облака, таби. Её, поистине невероятные по своей красоте, чернющие от природы волосы были завязаны в хвост и заколоты шёлковым рыжим кандзаси с мелким, тёмным орнаментом клёнов. Внутри неё дремала истекающая кровью виверна. Она ласкала змея, пытаясь пробудить его, но чёрное, могущественное существо спало летаргическим сном. Оно спало и видело сны об Алисе. Оно видело туманную равнину, видела предателей — оно видело, и потоки крови струились из поцелованного копьём Лонгиния глаза. Каждый раз, когда виверн набирал воздуха, лёгкие Лидделл были готовы лопнуть, как и шея. Он дышал страстью, пропущенной через тёмные века, и эта страсть вызывала панический ужас, как бывает, когда всматриваешься в огонь слишком пристально. Это была древняя тёмная магия, окутанная испепеляющими душу трагедиями, кровавой любовью и усталой старостью, чем-то беспокойно-таинственным; точно так же безмятежно колыхается тайна над пропастью, в которую хочется шагнуть. Изольде же было странно видеть своего друга не в привычной глазу красной рубашке, серой толстовке и чёрных джинсах с исстрадавшимися замшевыми ботинками, потяжелевшими от грязи, снега, воды и прогулками длиною в мили. Аксел был одет в чёрную шёлковую рубашку, напоминающую полу-кимоно, с вышивкой листьев ивы, салатными пуговицами ввиду уклона наряда в европейскую сторону и глухим воротником под горлом болотистого нагадзюбана; в чёрные свободные штаны-шаровары, плотно прилегающие к щиколотке, и однотонные тёмно-зелёные тапочки с золотой нитью, мягко обхватывающие крепкие, пружинистые, загорелые ступни. На его светлую, измозоленную, шершавую, всегда почему-то казавшуюся в муке руку, по которой уже во всю бил косохлёст, легла смуглая, загорелая ладонь Изольды. На ней было что-то вроде комбинезона из толстой серой ткани, перетянутой широким поясом, а в мышиных волосах виднелся когай из лакированного красного дерева с нежно-кварцевой росписью пышными, зрелыми, грациозными розами под толстым прозрачным слоем эмали. Но даже с ним она выглядела как плоский пятнадцатилетний мальчик-падаван. Она ничего не добивалась этим движением; не хотела привлекать и внимания; Изольде просто нужно было ощутить опору в виде на удивление тёплой под ледяным градом руки Янссона. Девочке сделалось вдруг очень одиноко без юноши, даже тогда, когда он был тут, под боком, и она сильно злилась и проклинала всё на свете из-за невероятной тоски, накрывшей её с головой, от которой хотелось кричать, и бесстрастия Алисы, что стала ей самым близким человеком и смыслом жизни, но сейчас даже не подарившей взгляд. Это ранило Изольду до такой степени, что она перестала дышать; ей хотелось плакать, прижаться к другу и переломать ему за равнодушие все кости, или, что ещё лучше, сделать в Алисе ещё одну дырку. Но Изольда почему-то не плакала и не двигалась с места. Река напоминала ей о доме. Лодка начала раскачиваться сильнее, и где-то над головами прозвучали раскаты в волшебной стране — она поплыла по волнующемуся течению, будто беспокойный лист на ветру, и казалось, вот-вот оторвётся от бурчащей воды. Лес Тысячи Сямисэнов плавно перешёл в мокрую бамбуковую рощу. Остроклювый грифон притянул лодку к берегу и уселся на глинистый песок, положив хвост с кучерявой кисточкой на лапы. Алиса, залихватски упёршись пяткой в нос лодки, с ловкостью дагомейской амазонки стянула тугую бечёвку с его косматой шеи, намотав её на ладонь и локоть, словно готовящийся выбросить лассо ковбой; грациозное животное наблюдало за её действиями, а затем поднялось в воздух и скрылось в тумане. Глубоко в чаще бесформенная фигура пилигрима повесила второй фонарь на крышу маленького храма, и он светился в чаще таинственным изумрудом, окружённый кольцом водянистого света. Бамбук поддерживал потемневшие небесные своды, а взгляд Аксела был прикован к земле — его беспрестанно клонило в сон. Как вдруг он с удивленьем заметил: буквально из ниоткуда в воздухе появились всполохи листьев. Юноша вскинул голову наверх, подставляя лицо свежей оливково-болотистой зелени и нежно трепещущим белым стрекозам. Среди бамбука неслышно скользили по воздуху красные ленты. Это гуляли японские драконы. Разверзлись хляби небесные, и там было столько прелестного, столько первобытного и отречённого, что голгофа воды, туч, отдающих озоном, и электричества просто не могла не вызывать ничего другого, кроме как восторга и желания смерти, — лишь бы содрать эти тенета земные, вознестись в этот беспокойный, мокрый холод и принять через сердце тысячи вольт, держа по сердитой туче в руке, когда глаз с гранатовым зрачком быстро-быстро двигался во все стороны. Где-то далеко и одновременно близко словно перекатывалась гигантская бочка с железными шарами. А потом вспыхнуло солнце и вместе с ним загорелись, будто наглазуренные, Ворота, и одновременно с этим солнце жадно выхватило кусок туч, и тот светлый кусок обрамлял стаю, горестную и непобедимую. Они представляли собой две монументальные стены, две элегантные и эстетичные тёмно-синие панели в спящей конфигурации, с ребровидными конструкциями сбоку, будто нечто из далёкого минималистического будущего. Вокруг Врат левитировали высокие золотые платформы, на которых красовались большие и титанические маски божеств. Люди стояли у их подножия и смотрели вверх, туда, где чернели адские тучи на продолжении Ворот, где кричал дождь, где метались под солнцем Страны Чудес листья, ветви и слабые деревья, закрывая свет, будто тысячи аспидных насекомых. Ворота, эти два великана, были заперты и никак не отреагировали на пришельцев. Вода хлестала их ледяные тела, к ним липла свежая зелень, о них спотыкался взбешенный, по-летнему пахучий, пронизывающий до костей ветер. Было принято решение переждать в храме. Изнутри он напоминал обыкновенную конюшню или даже деревенский сарай. Изольда сняла заколку с мокрых волос и всё смотрела в окно на фантасмагорическую конструкцию, строго неподвижную в воздухе, и испытывала в душе распускающийся трепет. На месте стыка пластин Врат разворачивалась рыжая спираль с круглым отверстием в центре, и адреналин внезапно потёк по жилам девушки. Алиса расположилась недалеко от неё и рассматривала своё отражение в востром кинжале. Аксел снял со стены катану и обнажил её из ножен. Изольда подлетела к нему, как подкошенная. — Мне нужна твоя помощь, Аксел, — он скучающе посмотрел на неё, но Изольда не отступалась: — вспомни, как мы оказались здесь. — Из-за меня, — буднично произнёс он, — я возненавидел Стокгольм и всю землю под ним. — Юноша захлопнул ножны и поставил катану под ногами. — Да, именно. Сейчас ты должен сделать то же самое, — произнесла она и вложила свои ладони в руки Янссона, — перенести нас в определённое место. Алиса перестала крутить кинжал. — Я знаю, как открыть Врата. Эта платформа в их глубине — она из той же породы, что и… — Пещера на побережье, — без патетики удивился юноша и метнул быстрый взгляд на отвернувшуюся Лидделл, — ты думаешь, стоит попытаться? — Конечно стоит! — ответила за неё Изольда, она испытывала выплёскивающееся дерзосердие, щекочущее тело. — Просто помоги мне. Подумай, представь — разозлись, если хочешь! — но сделай всё, что в твоих силах. Ноздри неприятно щекотал дым благовоний и воды. — Даже если и выйдет, там всё завалено… — Мы сумеем забрать оттуда ключ от Ворот. Я знаю это место лучше, чем кто-либо другой, и мы обязательно найдём обходной путь, — заверила она и быстро кивнула. Аксел, не выпуская рук Изольды, не стал скрывать озадаченного взгляда. Затем он крепко, с ребяческой старательностью зажмурился, напрягся и как можно чётче представил комнату, где его выхаживала Алиса — это единственное, что он помнил поразительно детально. Янссон упёрся своим лбом в лоб девочки. Пальцы Изольды недурно ломануло от стальной хватки Янссона; они побелели, а затем начали синеть. Она не издала никакого звука — лишь продолжала внимательно всматриваться в лицо юноши. Алиса сидела неподвижно и ничего не говорила, даже не смотрела на них. Покатую крышу храма проломил большой, размером с хорошую колонну, луч голубого цвета; точнее, он, походящий на луч летающей тарелки посреди золотого кукурузного поля, тихонько и осторожно продавил её, скромно и извиняюще пробравшись сквозь черепицу. Его обвивали два светлых потока; по ним, будто по трубам пылесоса, плыли доски и, разрозненное на травинки и ветки, гнездо с большими жемчужинами яиц. Запахло родниковой водой. Его свет, насыщенный, размытый, успокаивающий, выпирал из каждого зазора в храме; он скрыл в себе Изольду и Аксела. — Мы найдём тебя, Алиса, обязательно! Красный. Горячий, накалённый борей гнал какие-то неземные красные облака с бурого моря, окаймлённого белоснежной пеной. Он сушил растения, и землю начал лизать робкий огонь; всё это походило на какой-то древний обряд. Бурое солнце впилось в глаза. Аксел и Изольда очнулись в дрожи, боязливо прижимаясь друг к другу. Хижина пришла в заметный упадок; лестница, ведущая от неё к кипящему морю, была вконец раздроблена. Перебежками молодые люди добрались до раздвоенного грузового корабля — он был чёрным на фоне плывущего, до нечеловечия знойного марева и идущих, словно стражники — двумя расходящимися строями — облаков, берущих начало из горизонта. Ветер, такой нестерпимо-сухой, стал невыносим. Аксел задыхался; всё гадко плясало перед глазами; кожа за минуты вспотела до такой степени, будто юношу облили водой. Температура воздуха колебалась на отметке в восемьдесят градусов. Не сказать, что Изольду не ломало тоже, однако она переносила температуру легче. На месте грота была глубокая, пологая, будто амфитеатр, воронка. Её конца не было видно, словно гигантский червь впился в почву и проел её до самых синих кристаллов-костей. У молодых людей подкашивались ноги; Аксел был на грани удара, Изольда получила ожоги, четверть часа назад рухнув в розовый песок, и бурлящая волна мягко обласкала её бедро, но они устремились вниз, оба, тайно, всем сердцем желая отыскать хотя бы остатки подземных вод и припасть к ним изнурёнными, обожжёнными телами. Чем дольше они спускались в темноту, тем дальше оставался позади инфракрасный объектив солнца. И когда Аксел и Изольда, не обмениваясь ни взглядами, ни словами — лишь держа друг друга за горячие, скользкие ладони — окончательно погрузились в ледяную чернь, они не остановились. Они продолжили уверенный спуск. Вот-вот. Сейчас! Из глубины, под ногами, послышалось звучание, смутно показавшееся утробным эхом гобоя. Оно появилось три раза, каждый раз в отличной от предыдущего тональности — первая — низкая, вторая (с длинной паузой) и третья — одинаковые, повыше. И отдельные пучки густой, лоснящейся, точно волчья шерсть, травы, успевшей вырасти на обломках после землетрясения во время отсутствия Янссона и Изольды, начали источать лилейный свет. Медленно, как накаливание флуоресцентной лампочки — глаза не сразу смогли различить невозможное по своей красоте лазурное свечение. То было чувство короткого прыжка и свободного полёта в черноте, озаряемой лишь волшебной травой. Полёта куда-то вглубь, ко всё сужающейся воронке. Пещера засветилась ещё сильнее, когда навстречу изумлённым путникам начали слетаться ледяные капельки воды. Капельки становились всё больше и больше, и через несколько минут это были большие, беспокойные бусины голубоватой воды, наверное, самой вкусной и свежей воды на всём белом свете. Аксел и Изольда ловили их, припадали к ним губами и умывались — однако этого было чертовски мало. Тогда пара застремилась ещё ниже, ещё и ещё, обдирая свои розовые ожоги, через прохладную, ласкающуюся к телу тёмно-синюю траву прямиком к светлому оазису. Молодые люди даже позабыли, зачем на самом деле пришли сюда. Это был лишь невзрачный остаток от того подземного озера, куда до землетрясения падал водопад — просто большая, метра два-три в длину, мелкая, на метра полтора в глубину, лужица — но этого Янссону и Изольде было более чем достаточно — они содрали с себя одежду, как ненужную кожу, и волшебное озеро приняло их, и напоило их, и исцелило их — они рухнули в воду, сцепив зубы и обозлённо ругаясь, и галька, спокойно лежавшая на дне ровным слоем, взметнулась разноцветной сверкающей пыльцой в прозрачную воду; так в черноте космоса переливаются туманности. Изольда неосознанно топталась ладонями по дну, и правая рука её, нащупав что-то твёрдое, внезапно соскользнула, и девушка рухнула грудью в воду. Она подбила нос и, кряхтя, приподнялась на локтях. Аксел молча взял её под руку. Его организм слабел с каждой минутой, и юноша всё ещё не мог поверить, что его вот так просто подкосил солнечный удар. Но он продолжал неуклюже-грубо держать Изольду под локтем, исподлобья глядя в слезящиеся от попавшего в них песка глаза; его дыхание громко обрывалось на каждом выдохе. — Пожалуйста, быстрее. Если я отключусь, то не смогу перенести нас. Изольда ничего не ответила — она разгребала руками воду с песком, рылась пальцами с почти восстановившимися ногтями в дне, уверенно, методично и быстро, пока ладонь не наткнулась на знакомый гладкий мороз. Трясущимися руками Изольда выудила его вместе с горстью песка. Янссон начал стонать. Этого Изольда никогда не слышала. Она отвесила юноше пощёчину, когда Аксел начал бредить; его глаза стали пьяными. Янссон не реагировал. Тогда Изольда не придумала ничего лучше, кроме как ухватиться за его волосы и окунуть в воду. Раз! два, три, четыре, пять, шесть, семь. Раз! два, три, четыре, пять, шесть, семь. Раз! два, три, четыре-ну-давай-же-пять, шесть, семь. У девушки всё тряслось и дрожало внутри, когда юноша немного пришёл в себя. Она поджала под себя ноги и положила его голову себе на колени. Наверху, за пещерой, гуляли торнадо. Они засасывали песок и море. — Ганс, давай, милый, — шептала она с чудесной сферой в другой руке, — мы слишком долго в этом аду, можем и не вернуться. Пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста, я хочу домой. Я просто хочу всё обратно, — горячо шептала она. Юноша внимательно смотрел на диоптазную, идеальную, самую удобную в мире сферу, накрыл рукой ладошку Изольды, а потом в пещеру ворвалось торнадо. Он поймал себя на мысли, что ему хочется вылечить это её розовое бедро, он нащипанными руками-корпиями, заботливыми и, что на удивленье, ледяными, как белоснежная глыба в сонной воде, припадает к стегну Изольды, а когда поднимает глаза, — перед ним развёрзывается кусок кожи, упорно смотрящий на него, и мальчик издаёт стон раненого оленя; он ищет лицо Изольды и вкушает наливное златое яблоко бытия, и сильнее раскачивается юдоль-колыбель скорби, подхватываемая порывами ветра с берегами и океанами, под баллады утренних зарниц. [1]Ад Tомино – это японская городская легенда о стихотворении, которое убивает любого, кто прочитает его вслух. [2]Лес списан с реально существующего — Аокигахары (яп. 青木ヶ原?, «Равнина зелёных деревьев»), также известной как и Дзюкай (яп. 樹海?, «Море деревьев»). Это лес у подножья горы Фудзи на японском острове Хонсю. Является вторым местом по популярности сведения счётов с жизнью (фраза «идеальное место, чтобы упокоиться» есть отсылка к этому). Ежегодно в Дзюкай находят от 70 до 100 тел. Стоит также обмолвиться, что в XIX веке бедные японские семьи привозили и оставляли в этом лесу на верную погибель своих стариков и детей, которых не могли прокормить (с чем проведена параллель с исключительно молодыми или исключительно старыми животными Леса Тысячи Сямисэнов). [3]Старейшая и наиболее почитаемая антология японской поэзии, составленная в период Нара. Другое название — «Собрание мириад листьев».