Отравленные сказки

- Где я? Богу казалось, что он танцует с веревкой, но сколько не напрягались уже ослабевшие от одной и той же позы мускулы - она не рвалась. Может быть потому, что он запретил себе думать, из чего эту веревку свили. - В пещере, со мной. Усталый тихий голос и нежное прикосновение к челюсти. - Сигюн, сколько осталось? Сколько мне осталось ждать? - Долго, милый. Долго. - А сколько я спал? - Половину чаши. - Это долго? - Не знаю, милый. Мы видим Луну только с темной стороны, потому что от нас не идет больше света, что она могла бы отражать. - Да, Сигюн, здесь темно. Расскажи мне что-нибудь. Яд разъедает мою кожу, а темнота - память. Расскажи мне, что было раньше. - Внезапно остановиться на берегу и смотреть молча, как распускается вода. Забыть сердце в небе и удивиться грому и стуку, донесенному ветром. Касаться травы и чувствовать шелк и слезы в ладонях, обращенных к теплеющему рассвету. Перебирать длинные волосы ночи, пахнущие дымом и завершенным ожиданием. Выйти из круговорота холода, жары, листопада и капели, когда двое зрачки в зрачки слушают тишину. Поймать птицу чужого дыхания и тронуть тонкие крылья, боясь и испугать, и пригреть. Рассыпать собранные в подол звезды и заменить их белыми углями костра, в котором стоишь босыми ногами. Сигюн снова погладила его худую щеку. - И я просила: покажи мне, на каком перекрестке распять свою судьбу, чтобы это был ты. - Теперь ты знаешь, что на перекрестках чаще всего зарывают мертвецов. И клянусь, я разбужу их, всех, что моя дочь так долго собирала по всем стихиям, и поведу в бой! Он дернулся, но веревка снова впилась в тело. - Я отомщу за нас. - А я не хочу этого. - Почему, Сигюн? - Потому что Хеймдалл убъет тебя в час победы. - Но мы успеем погасить солнце. А в новом мире не останется никого, кто был бы в ответе за всю нашу ненависть. - Там уже никого нет. Я не знаю, куда они делись, но там пусто. И все повторяют слова бродячего проповедника о том, что нужно прощать, убивая тех, кто не согласен. За ненависть в ответе мы сами. - У дочери будет хороший улов. - У других твоих детей не осталось и одной живой половины. На земле горят костры, душные костры - шипит кровь, трещат густые косы, лопается плоть, и только голос горит ярче, пытаясь вспомнить древнюю магию, что ты забыл оставить им.... - Разве я затем глотал гнилое сердце, чтобы родить на свет слабых духом? Ты женщина, Сигюн, и я единственный из мужчин тоже давал жизнь. Я знаю твою боль. Нашу боль. Я - огонь и они все уходят ко мне, откуда и пришли. - Огонь должен гореть. В твоих глазах, милый, он слишком холоден... - Он заперт, ты знаешь. Да и какое еще пламя внутри у ледяного великана... - Ты как и дочь, наполовину тепло, наполовину иней! Внутри тебя ключ к смерти мира: космос и хаос по обе стороны твоего сердца, и только меч Хеймдалла соединит их, всё исчезнет. - Мне все равно - я ослеп здесь, а война в груди еще бъется. - Смотри глазами крови: на земле еще есть ведьмы, рожденные против природы тобою; и волки, дети твоего сына, еще воют, не умея заглянуть Луне в зоб! - Да, Сигюн: так я и делаю. - Твоя чаша полна, муж мой. - Моя чаша никогда не наполнится, Сигюн. Но я готов. Среди божественных отцов видимо не принято убирать такие чаши! Змея дернула хвостом, когда он закричал, и только потуже стянула кольца вокруг камня. Ей предстояло еще долго лежать здесь, не двигаясь, не думая, не живя ничем, кроме необходимости: два зуба, два мешочка за ними и раскаленные капли, падающие на белую кожу. Ее глазами Локи тоже умеет смотреть. Но Сигюн уже давно надела на них повязку, и бог, привязанный к трем камням кишками их собственного сына, знает: не из жалости. Просто заряд ярости, что он получит, увидев, чем стал, не должен пропасть впустую. Именно этот взрыв и разобъет всю ловушку. Но нужно терпеть. Чашу за чашей взращивая его, поливая ядом и кровью; и стараясь не думать о том, что все могло быть иначе, если бы безумие внутри не стремилось к разуму, а разум не жаждал безумия, заставляя пульс плясать в предвкушении их соединения, ведущего к... Ничему.