Воспитанный мальчик

***

Сириус Блэк начался внезапно. Открытка на рождество, открытка в ответ. Как дела? Как ваши? Письмо за письмом, и они стали друзьями. Она выпустилась из школы и поняла, что не одна. Взрослый, сильный друг, с кучей потрясающих историй, прошедший войну, сердечные переживания и драмы. Отец. Чей-то бывший возлюбленный. Она могла найти такого друга в любом взрослом человеке, но Сириус оказался молод душой больше, чем даже она сама. Он говорил ей: «Иди и сделай это! А потом выпьем огневиски!». Он был безбашенным, заканчивал чинить очередной мотоцикл и сразу приезжал к её дому, чтобы кататься по ночному Лондону или даже над ним. Она всегда говорила: «Он мой друг! Как дядя или брат.», а Пэнси и Парвати закатывали глаза, мол знаем мы. Но они ничего не знали. И хоть не замечать его внимания, иногда слишком уж сильного, нельзя было, она в нем была уверена. А если черту кто-то переходил, второй всегда строго говорил: «Иди-ка сейчас домой и проспись!». Со временем она начала работать, уставать и срываться, а дома никого. И тогда гараж на складе магазина стал своеобразной гаванью, где всегда был чай и свободные уши. Там она ныла, что ещё маленькая, для такой работы. Воинственно заявляла, что справится с любой задачей. Обещала завоевать мир, а потом плакала, что совсем-совсем ничего не понимает в квиддиче. Она лежала в своём светлом бежевом платье, на грязной кушетке, устроив голову на его коленях, и отчего-то очень явно наслаждалась его присутствием.  — И чего ты хочешь дальше? — спросил Сириус. Он сидел откинув голову на спинку кушетки.  — Не знаю, агентство, представьте?  — Что для этого нужно? — он улыбался.  — Деньги. Очень много денег. А ещё спортсмены, нужно чтобы они хотели, чтобы я была их агентом.  — Если вы подпишите контракт, ты получишь достаточно, верно?  — Да… но обо мне всё ещё никто не знает… Хогвартс — большая кормушка, десяток агентов чешет ручки, чтобы заграбастать молодых и перспективных, но их очень мало, один-два на курс. Мне повезло с девочками, больше чем кому-либо в начале карьеры, но на этом все и закончилось…  — Найдёшь. Игроков найдёшь, деньги найдёшь. Отведу тебя как-нибудь на местное поле. Там любители играют, но очень неплохие ребята. Скауты на них, конечно не смотрят, но может у тебя у самой получится что-то сделать? Ты быстро схватываешь!  — Спасибо, — тихонько вздохнула она, зная впрочем, что идея провалится. Она может сколько угодно давать интервью и рассказывать какая молодец, но на самом-то деле её заслуга не такая большая. Она не питала на свой счёт иллюзий, но не желала успокаиваться, пока не станет открывать все двери сама. Она уснула прямо на этой грязной кушетке, как часто случалось в последнее время. Сириус переложил её голову на подушку и вернулся к своему мотоциклу. Неужели всё-таки досталась крестнику любовь этой девушки? Иначе он не мог объяснить, что за столько месяцев их дружбы, он не смог покорить её сердце. Не стоит лукавить и говорить, что он не пытался. Пытался, мягко и ненавязчиво. Сначала всё шло хорошо, а потом раз, и непробиваемый барьер. Этим барьером мог быть только Гарри. И нет, он даже не считал себя подлецом, который уводит девушку у крестника, это была честная и заранее проигранная им битва. Но попытка не пытка. Он понимал её. Понимал, что она не по годам мудрая, но в то же время слишком для своего возраста наивная. Ещё понимал, что она вечно себя во всем винит, часто путается в чувствах и думает, что изменит мир. Она уверена, что мир станет лучше, если она очень-очень постарается, но даже на подозревает, насколько он огромен. Она считает себя очень взрослой, хочет чтобы все в одночасье повзрослели, но в то же время он понимал, что она самый взрослый ребёнок, которого он когда-либо видел. Давно он не сталкивался с такой противоречивой натурой, не мог не начать питать к ней какие-то чувства. Но в силу возраста и опыта, не пускал в ход все свои силы, понимал, что она очень легко оступается. Слишком много на её пути было открытий, ранних и не самых полезных. Она читает книгу и тут же отдаёт герою своё сердце, а потом вспоминает о чём-то и в глазах появляется невероятная тоска. Смеётся с Сириусом над шутками, до икоты, а потом опять замолкает и тоска. Он не умолял достоинств крестника, нисколько. Но стоит признать, он не понимал что она в нем нашла. Стёклышко в кармане нагрелось.  — Пап?  — Да, солнышко!  — Гарри позвал на тренировку завтра! На трибуне сидеть! Можно? — Альба «незаметно» прикрывала глаза рукой, накрасила тушью, наверняка.  — Можно, только не долго, вечером едем к тёте Лили, ты обещала ей помочь с ужином.  — Да, да! Ты скоро? — она старательно искана тень, которая бы скрыла лицо.  — Через часик, попросишь Кикимера разогреть обед?  — Ага! Все, я побегу!  — Альба, — она замерла на месте, как бы случайно направив зеркальце к стене с гобеленом. — Ты очень красивая! Сириус убрал зеркало, все ещё улыбаясь. Посмотрел на Гермиону. Она проснулась и подняла голову.  — Альба?  — Да, накрасила ресницы. Когда она успела повзрослеть?  — Ей девять, самое время!  — Есть идеи где она раздобыла тушь? — Сириус подошёл к дивану и сел возле него на корточки.  — Очень может быть… — вздохнула и невинно опустила ресницы Гермиона. — Что возможно, очень вероятно, что я забыла, случайно тушь, как-то раз в письме, которое отправила Альбе. Возможно, может быть.  — Возможно?   — Очень может быть, — кивнула она.

***

Невилл уже второй час слонялся по квартире Гарри с книгой, посвящённой ядовитым комнатным растениям-убийцам, и никак не мог привлечь внимание друга. Он упорно не желал оторвать взгляд от листка бумаги перед собой.  — Ну что там такое, Гарри?  — Записываю за что я ненавижу Грейнджер! — ответил он.  — Ненавидишь? Я думал вы теперь будете вместе, ты же её на приём позвал! И ты так… переживал — Невилл рухнул на изящный диванчик, стоящий посреди гостиной Гарри. Диванчик недовольно заворчал.  — Я не переживал! Дружище, эта девчонка настоящее проклятье! И если я хочу её проучить, то не должен совершить самую главную ошибку!  — Мм? — Невилл не торопился договорить фразу за друга, он и так понял в чем дело. Два года выслушивал его «обращения к Грейнджер» в прозе.  — Влюбиться!  — А ты не…  — Ну вот же! Для этого и список! — раздраженно пересек дальнейшие вопросы Гарри. — Я решил, что невозможно влюбиться в того, кого ненавидишь.  — Тебе, кстати, письмо от Теда пришло. Кажется насчёт нового контракта, — Невилл достал из-за уха карандаш и сделал в книге пометку. — Да что вы говорите? Поливать ядовитый плющ молоком единорога? Это же смешно! Нужно написать этому автору— бормотал он.  — Нет, нет! Мне нельзя уходить из «Катапульт»!  — Ты шутишь? Потеряешь контракт из-за девчонки? — даже Невилл понимал, как это глупо.  — О! Ещё одна причина её ненавидеть! — Гарри отбросил перо. — Я пойду пробегусь немного, сходим потом к старине Майку?  — Ага, — невнимательно ответил Невилл. Он заметил отсутствие Гарри только через пятнадцать минут. Прошёлся по квартире, полил засохший плотоядный цветок, сел за рабочий стол. Взял в руки листок, который так увлечённо терзал Гарри.

Десять причин моей ненависти 1. Она заставила меня два года «взрослеть». 2. Она зануда. 3. Она мешает мне перейти в другой клуб.

***

Гермиона вошла в пустую квартиру, часом позже. Камина у неё не было, и принимая во внимание, что уже довольно поздно и темно, она всё-таки трансгрессировала в уютный дворик, который делила с десятком других жильцов. Просторная квартира на последнем этаже четырёхэтажного викторианского дома, была совершенно маггловской, не волшебной и почти не обставленной. На кухне холодильник, вечно пустой, на дверце два детских рисунка. Один от Альбы, другой от Лео. Ни плиты, ни духовки, только раковина и столешница. В гостиной только диван и книжная полка, в спальне кровать и огромный шкаф. Вот и вся обстановка квартиры. Работала Гермиона устроившись на полу, ела сидя на подоконнике. Сириус много раз предлагал помочь с мебелью, но Гермионе очень нравилось её отсутствие. Будто дышалось легче. Она разделась ещё на кухне, бросив платье и пальто на пол, остальное сняла в гостиной, завалилась на кровать прямо поверх одеяла и уснула. «Он стал таким милым… неужели он теперь всегда такой?» — было последнее, о чем она подумала, и отчего-то стало обидно.