Серовольчьи драбблы

— Пиздец, — это первое, что слышит Олег, перешагнув порог их съемной квартиры. А затем громкий смех Сережи. Олег хмурится, кидает на пол в коридоре рюкзак, скидывает на ходу куртку. Проходя мимо зеркала поджимает губы и автоматически проводит рукой по выбритой голове. Прощай, шикарная шевелюра. Здравствуй, юность в сапогах. Когда Олег отводит взгляд от зеркала, то Разумовский все еще хохочет во весь голос, устроившись на кровати. Ладно, хоть какие-то звуки от него впервые за неделю. Когда Олег заявил, что уходит в армию, то их жизнь превратилась в кромешный ад. По крайней мере для Олега. Волков слышал, что когда человек сталкивается с каким-то шокирующим фактом, то он проходит несколько стадий. Как, например, сейчас Сережа. Все началось с отрицания. — Ты шутишь, — Сережа застыл, так и не донеся чашку с чаем до рта. — Нет, — после паузы ответил Олег, покачав головой. Вроде бы и сам все обдумал и намеками проскальзывало, вот только перед фактом Олег Сережу еще не ставил. Кажется это самое «нет» Разумовский, смотрящий на Олега широко распахнутыми голубыми глазами, не услышал. — Это шутка такая? — Я серьезен. Олег готовился к этому разговору. Продумывали кучу вариантов. Вот только просчитать с Сережей все возможности всегда было нереально. — Я тебе не верю, — усмехнулся Разумовский. — Откуда такая идея, Волков? Ты никогда не умел шутить, — Сережа еще раз усмехнулся, а потом вдруг засмеялся в голос. Олег молча наблюдал за Сережиной истерикой, в глубине души боясь того, что последует потом. Смех резко прекратился. — Ты меня бросить решил что ли? — слишком сильно сжимающие кружку пальцы внезапно разжались и та упала на пол. Когда до Сережи дошло в полной мере, что ему сообщает Олег, он закатил скандал. Стадию отрицания они прошли быстро, зато застряли на стадии гнева. Точнее, Сережа застрял. Свою злость на Олега он выражал всеми доступными способами. Ругался, критиковал его еду, замолкал на несколько дней. С одной стороны, молчание Сережи переносить было тяжело, а с другой стороны это была хоть какая-то передышка после бесконечных криков. Впрочем, как бы Сережа себя не вел, то он видел только одну пострадавшую сторону — себя. То, что Олегу тоже тяжело, он либо не понимал, либо понимать не хотел. — Да ты теперь красавец, — фыркнул Сережа, еще раз оглядывая новую «прическу». Проходя мимо, похлопал Олега по плечу. — Настоящий солдат. Олег терпел. Характер у Сережи всегда был тяжелый, так что было бы странно, если бы он поздравил его с принятым решением, пожал руку и вызвался бы собирать сумку. Олег проводил Сережу взглядом до кухни (не надо мне помогать, я сам могу себе приготовить), вновь повернулся к зеркалу и провел рукой по голове. Непривычно. Странно. Хотя раз уж решился, то нужно идти до конца. До отъезда оставалось три недели. Олег много раз пытался заговорить. Извинялся. Объяснял. Сережа был неумолим. Разумовский игнорировал, спорил, и в какой-то момент полез переубеждать. — Зачем тебе все это? — на эмоциях выпалил как-то он. — Чего тебе здесь не хватает? Завалил сессию? Да и хрен с ней, я тебе помогу все долги сдать. На следующей вытяну, если останешься. Я из тебя отличника сделаю, Волков, ну что ты хочешь? Хочешь, я больше не буду сидеть по ночам за экраном, раз это тебя так бесят? Хочешь, возьму на себя еще и домашнюю работу? — Да я готовить научусь, если ты останешься, — в голосе Сережи явно слышно отчаяние. Олег сидит за столом напротив него, помешивает уже давно остывший чай. Смотрит на Сережу, у которого страдание на лице написано, а в глазах столько боли, что чувствуешь себя виноватым во всем на свете. — Сережа, я же говорил, что мне учеба не дается, мы ведь это обсуждали. Это ты из нас двоих гений, мне до тебя не дотянуться. — Мы обсуждали, что тебе надоело учиться, а не то, что ты собрался меня бросить. — Я тебя не бросаю. — Бросаешь, — голос Разумовского предательски дрожит и тот закусывает губу. Олег подается вперед, накрывает лежащую на столе ладонь, своей, слегка сжимает. Сережа не отталкивает, но и не сжимает ладонь в ответ. — Сереж, это ведь только на время, — мягко произносит он. — Ты мне всегда повторял, что заниматься нужно тем, что нравится. Ты для себя нашел, я — нет. Сережа опускает взгляд, мотает головой, отчего рыжие пряди падают на лицо. — Мне тоже безумно тяжело. И больно. Олег ведь знал, что будет тяжело. Одно дело — предполагать, другое — проверить на практике. — У меня ведь ближе тебя никого нет, — тихо произносит Сережа. — У меня вообще кроме тебя нет никого. На кухне на пару секунд повисает неловкая тишина. — И у меня кроме тебя, — тихо отвечает Олег, а потом вздрагивает. Потому что вместо ответа слышит лишь негромкий всхлип. Олег переводит взгляд с их сплетенных ладоней вверх. По лицу Сережи скатываются крупные слезы, плечи подрагивают. Олег смотрит на это и чувствует себя последней сволочью. Он не хотел, чтобы было так больно. Не хотел подставлять. Он просто хотел тоже чего-то добиться, найти что-то свое. Он не так талантлив, как Сережа, в университете ему ничего не светит. Зато в армии вполне можно сделать карьеру. Поравняться с другом хоть как-то. Разумовский резко вырывает руку, смахивает слезы с щек, сильнее кусает губы, чтобы успокоиться. Олег, поднявшись с места, обходит стол и, подойдя, крепко обнимает. Сережа с убитым видом впивается пальцами в его плечи и прикрывает глаза. В таком же убитом состоянии он ходит и следующие несколько дней. И Олегу от внезапно наступившей тишины не по себе. В их квартире никогда не было так тихо. Выбить почву из-под ног, заставить усомниться в себе и своем решении — это Сережа может сделать запросто. Хоть и делает ненамеренно. Олегу, глядя на Сережу, свернувшегося калачиком под одеялом, в который раз делается не по себе. Он гладит его по плечам, говорит, что так будет лучше — пытается убедить то ли Сережу, то ли самого себя. Тот отвечает односложно, продолжая депрессовать. Оттаивает лишь через несколько дней. — Ничего ведь не изменить? — спрашивает Сережа за неделю до отъезда. Олег лишь качает головой. Сережа подходит ближе, садится на край кровати рядом, кладет голову ему на плечо. — Я ведь не внезапно так принял решение. — Да, ты часто говорил, что и уйти хочешь, и что тебе не нравится, но я думал, что это так, треп, — фыркает Сережа, отмахиваясь. — Я же не думал, что ты с места сорвешься. — Я ведь вернусь. — Только попробуй не вернуться, — Разумовский скептически хмыкает, выпрямляется и поднимает на Олега взгляд, добавляет: — Я не представляю, как мне жить без тебя. У Олега от этих слов ком в горле, в груди тяжело давит. — Я тоже не представляю, как мне без тебя, Сереж. — Значит все? — грустно усмехается Разумовский, перекатываясь с носка на носок. То ли потому что волнуется, то ли потому что замерз. — Только попробуй не вернуться. Они стоят на перроне, вокруг снуют парни в форме. Кто-то один, кого-то провожает семья, обнимая, проверяя готов ли в дорогу, кто-то на прощание целует любимую девушку, которая все утирает слезы. Олег смотрит на потерянного перед ним Сережу и не знает, как ему быть и что сказать. Что у него нет никого и не будет ближе Сережи? Что он без него там загнется? Что Разумовский для него куда больше чем просто друг? Олег автоматически скашивает взгляд ниже, на покрасневшие от бесконечных укусов губы и нервно сглатывает. Так и не сказал, даже не намекнул, не попытался. Они уже полчаса болтают о всякой фигне. О всем, что действительно стоит сейчас сказать молчат. — Я буду скучать, — наконец произносит Олег. Вместо «мне будет безумно тебя не хватать». — Я тоже, — кивает Сережа. «Не хочу отпускать тебя». — Знаешь… — Олег делает глубокий вдох, облизывает пересохшие губы. Сердце в груди страшно колотится. В ушах отдается бешеный ритм. Сережа, словно поймав мысль, намек, настроение, с надеждой поднимает на него глаза, замирая. — Что? — Раз мы так долго не увидимся… То надо сказать. Вперед. Слова, которые столько раз проговаривал про себя, так и вертятся на языке, готовые вот-вот сорваться. Когда еще признаться. Давай же, потом не получится. — Ты для меня очень важен, — в конце концов выдыхает он. Вместо «я тебя люблю». Олег выдает это настолько сумбурно, скомкано, поэтому чтобы как-то сгладить эффект, резко подается вперед, обнимая. Сережа разочарованно выдыхает, обнимает в ответ. — И ты для меня. Вместо «я тоже». Они не знают, сколько стоят так: пару секунд, минуту, вечность. Когда Олег наконец-таки выпускает его из объятий, Сережа улыбается. Точнее старается изо всех сил. Еле сдерживаясь, чтобы подавить в себе все, что не успел выразить, сказать, прочувствовать. Он в последний раз проводит по его руке, задерживается на ладони, переплетает их пальцы, сжимает. А потом также резко отпускает. Отпускает Олега потому что так нужно. Так правильно. Волков закидывает на плечо рюкзак, машет Сереже рукой, разворачивается, направляясь к поезду. — Дурак, — тяжело выдыхает Олег, прикрывая глаза. — Какой же дурак. — Олег! Волков, успевший отойти шагов на двадцать, резко оборачивается и почему-то картинка, которую он видит, особо врезается в память на долгие годы. Сережа стоит, закусив губу, руки в карманах, шарф сбился в сторону. И почему-то в этой снующей толпе Сережа кажется ему совсем потерянным, одиноким. Теперь действительно одиноким. Стоит брошенный и растерянный в своей убийственно оранжевой куртке на фоне этой серой массы, как белая ворона, а рядом ни родной души. Всегда один, всегда сам по себе. — Удачи тебе, — машет напоследок широко улыбающийся Сережа. Сережа, который будет рыдать навзрыд, когда придет домой. — Спасибо, — выкрикивает в ответ Олег и махнув напоследок, отворачивается и как можно скорее шагает к своему вагону.