Считая шаги

      Грязно-желтый фасад больницы на Кони-Айленд был до боли знаком и не вызывал особого эстетического удовольствия при его созерцании. Но Шон Данри обожал свою работу, хотя она была не такая престижная, как у дипломированных врачей. Должность медбрата в отделении интенсивной терапии далась выходцу из Бронкса довольно трудно. Отличные результаты экзаменов и блестящие успехи в учебе, не гарантировали ровным счетом ничего, если ты темнокожий парень и дом твой расположен в сердце одного из самых неспокойных районов города. Погода выдалась сегодня солнечная, клумбы, обсаженные вечнозелеными кустарниками выпустили на волю несколько лютиков. Яркий, чистый желтый цвет словно был укором вкусу того человека, который подбирал краску для отделки стен больницы, в которой людям должен был пробиваться стимул к жизни и дальнейшей борьбе за нее.       Сорвав крошечный цветок, Шон улыбнулся и быстро сунул его в карман куртки.       Его частенько донимали ребята с улицы, которые жили на деньги от продажи травки, почти у всех было оружие, огрызаться с ними было опасно. Но Данри заслужил негласное уважение всего квартала, когда смог помочь одному из самых непримиримых противников законопослушной жизни не умереть от пулевого ранения.       «Разносчик уток» держал свои пальцы на простреленной артерии на бедре, из которой фонтаном хлестала кровь, до приезда машины скорой помощи, слушая, как лихой на слова Тай Кинсон, судорожно хватал его за куртку, а дрожащие от страха глаза не помещались на лице.       Шон приходил на работу уже одетый в больничную форму, оставлял вещи в шкафчике, выпивал крепкий кофе в комнате для персонала, тайно вздыхая по молодой практикантке с глазами цвета тикового дерева, которая была недосягаема для него, хотя бы исходя из цены ее «скромных» туфель.       Сегодня была суточная смена. Через час дежурный доктор начнет обход и до этого момента нужно было проследить, чтобы все пациенты прошли утренние процедуры и получили назначенные препараты.       Вот уже больше двух месяцев, свой рабочий день Шон Данри начинал с одиночной палаты, расположенной последней в длинном коридоре на третьем этаже.       Заглянув в окошко, вделанное в дверь, парень нахмурился и зашел внутрь. Больничная кровать, была пуста. Постель заменили на чистую, вечно пикающий монитор молчал. Крошечный желтый лютик, который Шон припас в нагрудном кармане форменной рубашки, парень достал и растерянно хлопая глазами, повертел в пальцах и убрал обратно.       Обычно здесь неподвижно, будто манекен лежала девушка, в окружении бесчисленных приборов и трубках, которые напоминали уродливую паутину. Это была необычная пациентка, хотя, Шон за свои три года практики успел насмотреться на ножевые и огнестрельные ранения, гнойные перитониты, открытые переломы, даже вытекший глаз был в его копилке ужасов.       Эта пациентка отличалась тем, что полтора месяца подряд она была неподвижна, словно восковая фигура. Шон прекрасно помнил тот день, когда после восьми часовой операции у нейрохирургов, а потом еще шесть у хирургов-ортопедов, ее опутали спасительными капельницами, подключили электроды и оставили в полном одиночестве. Была его смена.       Она напоминала Двуликого из комиксов. Чертый юмор медиков не знал границ и этичность принимала немного другую форму. Свои аналогии Шон привык оставлять при себе, тем не менее, но ассоциация так и прилипла к этой девушке.       Правая половина ее тела была практический здорова, а левую какой-то урод превратил в крошево из костей и плоти, по крайней мере, то что находилось ниже шеи. Левого глаза практически не было видно, огромная гематома изуродовало явно красивое лицо. Повязка из бинтов начиналась с головы, серьезная травма левой височной доли черепа погрузила эту бедолагу в блаженной забытье комы. Шон знал, что сейчас она ничего не чувствует, хотя до того момента, как ее сознание больше не могло выносить адские муки и нервная система соблаговолила сдаться, эта бедолага натерпелась на всю жизнь вперед.       Гипс тянулся от ключицы, переходя на левую руку и заканчивался чуть выше ступни левой ноги. Более того, ей пришлось делать полостную операцию, чтобы удалить разорвавшуюся селезенку и извлекать обломки ребра из легкого.       Но кости срастутся, внутреннее кровотечение остановили вовремя, жить и ходить она будет. Другой вопрос в том, как скажется травма головы, что было самым серьезным.       Однако, самое жуткое случилось, когда через пятнадцать дней комы, она пришла в себя.       Шон, как обычно делал гигиеническую профилактику, стараясь, чтобы тело оставалось неподвижным. Пролежни в таких случаях были обычным явлением. Покончив с процедурами, он записал показатели по давлению, пульсу, взял кровь на анализ и мельком взглянул на лицо.       В тот момент Данри заметно вздрогнул от неожиданности. Правый глаз был открыт и зрачок, в обрамлении зеленой радужки едва заметно подрагивал. Девушка не смотрела на него, взгляд был устремлен на пустую стену палаты. Что было еще удивительным, она не пошевелила здоровой рукой или ногой, не испугалась, не заплакала, как обычно это случается в подобных случаях. Лицо оставалось неподвижным, тело не пошевелилось, хотя неудобств тут хватало и под действие морфина.       При поступлении эту пациентку зарегистрировали, как неизвестную. Ни документов, ни единого звонка по поводу розыска пропавших от полиции или родственников. Ведь близкие в первую очередь рвут телефоны мед учреждений.       Эту женщину явно никто не искал. В больнице прописан порядок действий в таких ситуациях. О нанесении тяжелых травм в полицию сообщили, даже инспектор приходил, но убедившись, что пострадавшая пребывает в состоянии комы, со скучающим видом ушел, бросив сухую фразу о том, чтобы с ним связались, когда состояние улучшится.       И вот, она пришла в себя. Тихо и безмолвно...       Опухоль с левого глаза заметно спала, но открыть его еще было невозможно из-за отека. Кровоподтеки приобрели характерный фиолетово-желтый оттенок, расползаясь далеко за свои первоначальные границы.       Шон с недоверием покосился на девушку и перевел взгляд на монитор, который издавал все тот же равномерный пикающий звук в унисон сердцебиению. Даже пульс не подскочил. Вполне возможно это от действия обезболивающего.       Сообщив лечащему врачу об изменениях в состоянии пациентки, Шон наблюдал за осторожными действиями доктора Милфорда. Тихий, успокаивающий голос мужчины заученными фразами призывал девушку не пугаться, он сообщил, что она пребывает в больнице, на нее напали, состояние стабильное. Потому пошли вопросы, как ее зовут, слышит ли она его, видит ли...       Реакции не последовало. Были срочно вызваны окулист и отоларинголог. После их консультации были установлено, что зрение и слух в порядке. Специалисты пожали плечами, сошлись во мнении, что это последствия глубокого эмоционального шока и снова вошли в режим ожидания. Хотя несколько раз система измерения жизненный показателей все же взрывалась негромкой сиреной.       Первый раз выяснилось, что каким-то образом установленный в вене катетер был содран и из проколотой вены прямо на пол вытекала кровь. Тогда никто не предал этому значения. Вполне возможно, что у девушки начались судороги во сне, может она дернулась и зацепилась за одеяло. Но это повторилось еще дважды и уповать на случайность персонал больше не рискнул. Запястье девушки обездвижили специальным ремнем, который крепились к поручням кровати по бокам.       После этого несчастные случаи с катетером прекратились.       Эмма пребывала в блаженной темноте. Там не было ни звуков, ни мыслей, ни боли, ни единого проблеска света, ни размытых человеческих силуэтов. Ее самой как будто не было. Только густая кромешная тьма.       Зачем мир вернулся?       Мир, который не хотел ее с самого рождения. Ее не хотели даже ее родители выбросив как ненужную вещь, как мусор и вот спустя двадцать шесть лет Эмма буквально оказалась выброшена на свалку. Истекавшее кровью, поломанное, истерзанное тело выбросили рядом с мусорными контейнерами прямо в черную жижу кишащую смертоносными инфекциями, где копошились тараканы и крысы.       Мир вернулся, чтобы вновь ее мучить. Даже память играла против своей хозяйки до мельчайших подробностей подсовывая реалистичные воспоминания, которые Эмма видела словно кадры из фильма ужасов. Они проплывали медленно с постановкой на замедленное воспроизведение, прямо тут в этой унылой комнате по пустой стене напротив.       Этот кошмар отступал только когда ей уменьшали дозу морфина или приходил улыбчивый темнокожий парень. Он много говорил, но смысл слов не доходил до сознания Эммы. Обезболивающие прекращали действовать и боль вгрызалась в голову слева.       Да, там было хуже всего...       Голова пульсировала, а потом начинала колоть, словно острые длинные иглы резко втыкались в мозг, чтобы на секунду отпустить и снова истязать этой изощренной пыткой, вызывая тошноту. На фоне этой боли плечо, рука, ребра и нога практически не болели. Конечности страшно чесались под гипсом отчего Эмму прошибал пот, что совершенно не облегчало ситуацию замыкая порочный круг, преследующий всех лежачих больных, не способных пошевелиться.       Но все равно это было лучше, чем фильм ужасов из воспоминаний.       Шон всегда немного повышал уровень подачи морфина на специальном приборчике и иглы в голове ломались, возвращая на законное место память, среди которых всплывало лицо. До боли знакомое лицо, человека, который сотворил все это с Эммой просто так...       Именно, просто так. Как избалованные дети ломают дорогие игрушки без тени сожаления и даже ощущая некое превосходство. Без оправданий, без причин, без сожаления и жалости...       Это лицо преследовало Эмму даже во сне, который только изматывал, а потому она старалась как можно дольше не закрывать глаз. Но и реальность была отвратительной.       В попытках избавиться от невыносимых мук Эмма несколько раз сдирала пластиковый катетер, с блаженной надеждой отсчитывая секунды. Чем больше, тем лучше... С кровью уходило все плохое и спасительная тьма возвращалась. Однажды удалось досчитать до тридцати, но настырный визг возвращал все на свои места.       Для медбрата, бодрствование Эммы тоже внесло кое-какие коррективы. Обычно он молча проделывал все процедуры, вносил записи и покидал палату, но теперь... Теперь нельзя было игнорировать работающее сознание этого хрупкого, переломанного создания. Данри испытывал жалость к девушке, которой бы жить да жить, а тут тусклая, пустая оболочка. И становилось не понятно, что лучше...       Полноценная жизнь для этой девушки теперь заказана.       Словно стараясь привнести хоть каплю радости, Шон каждый день навещал молчаливую пациентку со свежими цветами. Они были дешевые и быстро увядали.       Правый глаз оставался открытым и неподвижным. Данри нес всякую чепуху, рассказывал об интересных случаях из травматологии, задавал вопросы, на которые не ждал ответов, шутил и после того, как покинуть палату всегда останавливался напротив того места с которого девушка не сводила взгляда.       У медсестер, которые принимали смену, Шон всегда интересовался реагирует ли на них его любимая пациентка, но все отрицательно качали головой. Девушка не засыпала сама, она могла по семнадцать часов лежать не смыкая глаз, пока ей не вводили внутривенно снотворное.       Первая реакция последовала в тот день, когда Шон столкнулся в палате со стариком. Это был первый посетитель за долгий срок. Пожилой мужчина едва сдерживал слезы, глядя на исхудавшее тело, облаченное в больничную рубашку.       Он стоял около больничной кровати, сгорбившись и осторожно гладил тонкую, едва ли не прозрачную руку девушки. Тогда Шон и заметил, что из ее неподвижного глаза потекли слезы. Она не всхлипывала, не шмыгала носом и оставалась все так же неподвижной, но правая рука перевернулась тыльной стороной и ослабевшие пальцы дернулись, создавая впечатление, что это она утешала старика, а не наоборот.       Дело сдвинулось с мертвой точки.       Выяснилось, что пациентку зовут Эмма Кейтенберг, у нее была скромная медицинская страховка. Сирота. Старик был для нее чужим, если выражаться официальным языком чиновников, но с того момента, как он нашел ее, дни напролет проводил в палате Эммы.       Шон проникся уважением к Ларсону и быстро с ним подружился. Почти месяц провести стоя или сидя на жестком стуле с перерывом на некрепкий сон, это было вполне достаточным, чтобы половина персонала на третьем этаже, познакомилась с мужчиной, которого звали Ларсон.       Добрый, молчаливый дедушка был полностью лишен наглости. Медсестры стали подмечать, что он явно стеснен в средствах. Изможденный вид старика и нетвердая походка, помимо возраста указывали на то, что этот человек нуждается в нормальной еде и изо дня в день он приходил в одной и той же одежде, будто она была единственно приличной.       И если Эмму кормили через трубку, которая была интубированая через носоглотку, то ее бессменному посетителю приносили еду из столовой и следили, чтобы все было съедено. Хотя обычно, Ларсон не оставлял ни крошки и отдавал пустую посуду с извиняющимся видом.       Шон надеялся, что старик разговорит свою подопечную, но ему удалось только расшевелить ее. Эмма упорно молчала, даже когда с ней обращался Ларсон.       По мере того, как переломы срастались, Эмму передали в руки физиотерапевтов и к большому удивлению Шона, это был частный специалист из дорогой частной клиники. Обычная страховка явно не включала подобный уровень ухода. Кто-то оплатил недешевые процедуры, но вопросы задавать было бесполезно. Рослый немногословный дядька обладал завидной невозмутимостью, он умело разрабатывал почти атрофированные конечности девушки, лишь один раз упомянув врачебную этику и пункты договора о неразглашении информации.       Прогресс был очевиден Эмма сцепив с силой челюсти, выполняла упражнения хоть и без особого энтузиазма, ее глаза по прежнему оставались мертвыми и неподвижными, она, словно не замечала окружающих и больше не плакала с того момента, когда ее начал навещать Ларсон.       Старик вносил свою посильную лепту. Когда он приходил рано утром, то осторожно обнимал Эмму в качестве приветствия. Еще одно объятие было перед его уходом. Эмма без посторонней помощи уже могла сесть на кровати. Шон не раз становился свидетелем этого трогательного ритуала, удивленно отмечая, как девушка трепетно обнимала мужчину, делая глубокий вдох, она закрывала глаза, словно испытывала облегчение.       Заговорила Эмма только, когда в палате появился инспектор из полицейского управления с тем же скучающим видом, с которым он приходил в первый раз. Он получил от лечащего врача пострадавшей разрешение на то, чтобы задать несколько вопросов и поинтересовавшись у Ларсона, кем он приходится девушке, попросил его покинуть палату. Дважды повторять не пришлось. Копов бездомный старик ненавидел сильнее вшей и блох, которые его до недавнего времени донимали нещадно.       После пятнадцати минут наедине, в дверях показалась довольная физиономия мужчины.       Она ответила на ваши вопросы? - спросил Ларсон.       Да и весьма подробно, - кивнул инспектор с недоверием поглядывая на поношенную одежду старика.       Она видела, кто на нее напал. Хоть что-то помнит.       Судя по тому, что я услышал, эта девочка помнит все. Удивительно!       Ларсон и Шон переглянулись. Инспектор поспешил откланяться, а они вернулись в палату, где снова встретили неподвижный взгляд и сомкнутые челюсти.       Эмма? - позвал Ларсон, вглядываясь в лицо, чтобы найти хоть какой-то отклик.       Она даже не моргнула, продолжая безучастно смотреть на пустую стену.       Оставьте, - Шон покачал головой. - Ей, нужно отдохнуть. Скоро и так все выясниться.       Медбрат отобрал пластиковым шприцем из пузырька лекарство и ввел его в катетер, прикрепленный на правой руке Эммы, через несколько минут, ее глаза сомкнулись.       Эмма не плакала и не кричала, когда физиотерапевт настоятельно пробовал поставить ее на ноги. Слабые конечности были не главной причиной того, что девушка отказывалась вставать на ноги. У нее уже вполне бы хватило сил.       Она просто не хотела.       Апатия и безразличие ко всему тянули худое тело обратно на кровать, куда она обессиленно укладывалась, не смотря на уговоры, страшные прогнозы и тихие умоляющие слова, которые вбивали ей в голову доктора и шептал старик.       Деточка, моя... Врачи, как лучше хотят. Шажочек один, всего один... Ты же можешь, - Ларсон повторял эти слова сотни раз каждый день, словно буравя затуманенное сознание Эммы.       Когда в очередной раз он увидел, что она вот-вот рухнет в руках физиотерапевта, Ларсон не сдержал слез. Они текли по морщинистому лицу и старик. отвернувшись едва успевал смахивать их салфеткой. Молча, чтобы никто не заметил. Через эту соленую жидкость тело избавлялось от отчаяния, которое уже грозило передозировкой. Тогда Эмма повернула голову, встретившись взглядом с Ларсоном и ее лицо исказилось от боли. Ее рот невольно приоткрылся, будто она хотела что-то сказать, но вырвался лишь сиплый хрип.       Старик торопливо подошел к ней и подхватил под здоровую руку, в то время как врач поддерживал тело девушки со спины, обхватив руками.       Эмма виновато посмотрела на присутствующих мужчин и устало кивнула.       Давай! Один шаг, - обрадовался тогда Ларсон. - Одиииин...       Будто малое дитя, которое только училось ходить Эмма слушала робкое подбадривание Ларсона, она видела радость на лице Шона, ее любимого медбрата и сосредоточенное и глухое к проявлению чувств лицо доктора. Чужие люди радовалась тому, что она просто стоит и пытается сделать едва ли не самый трудный шаг в своей жизни.       В физическом плане, это действительно было трудно. Голова кружилась страшно, больничный запах дезинфекции и перемолотой в питательную кашу безвкусной еды, вытравляли и без того притупленные чувства.       И зачем тогда она открыла глаз?       Можно было просто дальше лежать в блаженной тьме, в которую не лезли ненужные вопросы, а за ними обидные ответы, не терзало бессилие.       Ну, постарайся, милая.... Я держу, и доктор держит, - Ларсон продолжал уговаривать и счастливо улыбнулся, когда Эмма судорожно вцепилась в его костлявую жилистую руку и вперив взгляд в пол, она протянула левую ногу вперед, после чего перенесла вес на нее и почувствовала, как взрывается фейерверк боли, начиная от бока и заканчиваясь в колене.       Мужчины дружно, едва ли не в один голос протяжно выдали «молодец», а Эмма не подала виду, что чуть не задохнулась от рвущейся из груди агонии. Хорошо, что боль в ноге отвлекала от того, ада, который кипел в ее душе.       Выбежав из пустой палаты, Данри бросился к администратору.       Мэг, доктор Милфорд уже пришел?       Да, а что случилось?       Эмму перевели? Ведь никаких распоряжений вчера не поступало.       Да. Ее направили в Лангон.       Но как? Ее страховка едва вытянула наши услуги.       Без понятия, - женщина пожала плечами и ответила на звонок.       Эмма безучастно смотрела в окно новой палаты, в которой помимо более удобной больничной кровати, была небольшая импровизированный кухонька, раскладное мягкое кресло на случай, если из посетителей решит остаться на ночь, телевизор и несколько тренажеров, для разработки конечностей после переломов.       Ларсон выглядел растерянным и молчал, стараясь не попадаться на глаза чересчур ухоженных и на вид, крайне уважаемых врачей. Хотя у старика даже не поинтересовались кем он приходится для пациентки.       Это была элитная клиника и явно очень дорогая, судя по обходительному и внимательному обхождению. На обед принесли не серое месиво, как в той больнице, где Эмма овощем пролежала два месяца. Это было ароматное пюре, с мясным соусом, которые таял во рту. По своему обыкновению, Эмма не обратила на еду никакого внимания, тогда как Ларсон чуть ли тарелку не вылизал.       Теперь мыться придется каждый день, иначе меня сюда больше не пустят, - пробурчал старик, оглядывая идеальную чистоту.       Ванные процедуры, которые Ларсон считал блажью, теперь сделались обязательными, а костюм, который был единственно приличным в приюте и использовался только в крайних случаях, Ларсон хранил пуще собственной шкуры.       Свободный, как минимум на размер, застиранный пиджак висел на плечах старика, придавая ему еще более жалкий вид. Благо одежда была чистой и наглаженной, а от кожи едва пахло жасминовым мылом, которое заменяло и одеколон. Размер ботинок регулировался клочками газет, которые Ларсон подложил, чтобы ноги не выскакивали из обуви. Хуже всего выглядела куртка, но ее он снимал еще перед входом в здание и аккуратно носил в руках.       Частная клиника ему совершенно не понравилась, но для Эммы она была намного лучше. Персонал здесь был не так отзывчив, но Ларсон не услышал слова поперек, хотя косых взглядов к нему цеплялось куда больше, чем на Кони-Айленд.       От Эммы не укрылись титанические усилия, которые прикладывал ее подопечный, чтобы его не гнали взашей из мед учреждений. Помимо воли, ее скованное сознание выцепило потрясающее достижение, когда Ларсон впервые ее обнял. Привычного запаха мочи и немытого тела не бросилось в ноздри и глубокий вдох, который каждый раз она делала, прежде чем выпустить их своих объятий старика, был лучшей похвалой для него.       Улучшения, которые прогрессировали изо дня в день ничуть не изменили выражения лица девушки. Ларсон воодушевленно нес чепуху, про скудные события в ночлежке, сдабривая хорошей порцией смешных историй, от которых Эмма обычно катилась со смеху, но теперь, ее губы ни разу не дрогнули в улыбке. Ни малейшего проблеска в глазах. Тряпичная кукла, которая послушно выполняла все, что ей говорят.       В очередной раз оставшись наедине. Ларсон развернул газету, которые так любил читать и принялся вслух декламировать самые интересные статьи. Просто, чтобы избавить стерильную палату от гнетущей тишины, чтобы не чувствовать, как его охватывает отчаяние, глядя на неподвижный взор глаз Эммы. Она лежала на кровати неподвижно, до тех пор пока не появлялся врач или медсестра. Утренние процедуры и последующие за ними занятия подошли к концу, впереди маячил долгое ожидание обеда, до которого Эмма и Ларсон были предоставлены сами себе.       Ничего путного не напишут. Одни налоговые махинации и убийства. Что за люди? - Ларсон сокрушенно покачал головой, медленно перебирая в руках газетные страницы.       Ларсон, - звук чуть слышнее шороха прозвучал для старика громогласно. Он затаил дыхание и посмотрел на Эмму поверх очков.       Она все так же смотрела в одну точку, но ее губы дрожали.       Послышались шаркающие шаги и старик подошел к кровати.       Что? Эмма, милая моя девочка? Что-то болит?       Работа... Что там...? Надо им позвонить.       Не поверив своим ушам, Ларсон впал в ступор.       Да. Я ...я сообщу, что ты в больнице.       Арти и Фло.... Нет. Им пока нет. Не хочу. Им не надо. Линда Хамид. Ей надо позвонить.       Значит, не все было потеряно. Тот день был еще одним шагом, который Эмма сделала в сторону от своей смерти или безумия, одно из двух ей грозило наверняка.       Ларсон помнил тот день, когда он долго просидел в приемной Линды Хамид и в итоге так и не дождался аудиенции. Ухоженные девушки, морщили нос и с опаской косились на потрепанного старика, который совершенно не вписывался в утонченный интерьер модного дизайнерского агентства.       Привыкший к подобному пренебрежению, Ларсон по своему обыкновению молча сидел и ждал, опустив глаза в пол. Он хотел есть, но подвести Эмму с ее первой просьбой, которая вырвала ее из нездоровой тишины и забытия, старик не мог. В итоге к нему подсела женщина неопределенного возраста, ухоженная и не симпатичная. Она представилась Мартой и коротко извинилась, что мисс Хамид принять его не сможет.       Выслушав разрозненный рассказ посетителя, Марта не подала и виду, что шокирована или удивлена, только краска с лица схлынула, придав коже неестественную бледность. Она все время расправляла невидимые складки на юбке и отводила взгляд. Беседа явно ее тяготила. Ларсон прекрасно знал, что это недобрые признаки дурных вестей и они не заставили себя ждать.       Мисс Кэтчер сообщила, что Эмма уволена в связи с тем, что не справлялась со своими должностными обязанностями и что она едва не сорвала крупный проект. Тот факт, что она попала в больницу, ни чуть не смутил женщину. Марта и бровью не повела, холодно подчеркнув, что на этот случай имеются юридически прописанные договоренности, о которых Эмма была осведомлена. Ларсон не стеснялся и унижался как мог, только чтобы ему не пришлось сообщать эту новость Эмме в той вылизанной дорогой палате. Наедине... И снова наблюдать, как зародившиеся признаки жизни в красивых глазах, отзывчивой и доброй девочки опять потухли.       Но Марта наотрез отказалась от посещений, уверив, что письмо соответствующего содержания уже давно отправили по месту жительства бывшей работницы.       Забыв о терзавшем голоде, не обращая внимания на разболевшуюся ногу, Ларсон долго бродил по улицам, будучи не в силах вернуться в клинику. Он взвесил все доводы и пришел к выводу, что Эмме лучше знать правду. Если ей взбредет в голову выкинуть какую-нибудь глупость, врачи по крайне мере, помогут ей и окажут необходимую помощь. Это был вопрос времени...       Единственную вольность, которую позволил себе Ларсон, было то, что он разыскал по телефонному справочнику Флору.       Ее помощь и участие придавали старику силы, хотя он понимал, насколько малахольным был его поступок...попытка облегчить непосильную для него ношу. Фло не причитала, не плакала, она знала, что такое отчаяние и сама стояла на размытой границе между жизнью и смертью, когда Эмма упорно вытягивала ее из наркозависимости.       Выслушав неутешительные вести от Ларсона, Эмма не произнесла ни слова, даже когда к ней заявились Фло и Арти, которые едва сдерживали эмоции.       За две последующие недели Эмма пыталась свести счеты с жизнью четыре раза, пока ее не привязали за руки и за ноги к койке. Есть она отказалась совсем и состояние ухудшилось, пока Ларсон демонстративно не объявил голодовку, до тех пор пока его подопечная не начнет самостоятельно есть. Радикальные меры, возымели действие только, когда старик повалился в обморок. В тот день накормили всех, а Эмма умиротворенно уснула без снотворного.       Затем было посещение инспектора, который уведомил пострадавшую, о невозможности установление виновного лица, так как человек, на которого она указала, обладал железным алиби. Ее слова списали на последствия шока и расследование зашло в тупик.       Конечно окрепли, психическое состояние стабилизировалось.       После четырех месяцев нежеланной борьбы за жизнь Эмма вернулась в свою квартирку, молчаливая, уставшая и пустая.       Ларсон не осмелился оставлять ее одну и заявил, что будет ночевать в гостиной на диване, не услышав возражений, он не сомкнул ночью глаза, то и дело тихонько наведываясь в спальню к Эмме, чтобы убедиться, что она крепко спит. Не подозревая, что все важные решения, которые изменят навсегда его образ жизни, Эмма приняла еще в больнице.       Утром Ларсон стал свидетелем немой сцены сбора вещей и короткий инструкций, которые ему надлежало выполнить. Эмма показала тайник с деньгами, поговорила с Дебби и заявила, что уезжает на неопределенное время, а Ларсон будет жить в ее квартире, с арендной платой вопрос был быстро решен, когда девушка оплатила вперед за пол года. Вытянутое лицо Дебби и растерянная физиономия Ларсона были последним, что запомнила Эмма, когда обняла по очереди обоих и ушла ни разу не обернувшись.       Через несколько дней Ларсон познакомился с Ллойдом. Он врал, что Флора помогает ему с уборкой, а Арти приносит еду. Старик варился в позабытом и непривычном для него быту, благодаря небеса, что взгляд Эммы не был безразличным и пустым, когда она в последний раз его обняла. Ее зеленые глаза едва не горели от подавляемой, тлеющей внутри злости.       Ларсон видел подобное много раз у тех, кто совсем недавно попадал на улицу и не делал мириться с унижениями и ярлыком бездомного. А еще Ларсон точно знал, что Эмма рано или поздно вернется, чтобы отомстить...