the showbiz.

— Это просто полный провал, слышишь, это конец! Кихён глотает противную горечь подступающих слёз и нервно сжимает в пальцах телефон. — Успокойся сейчас же, тебя всё же взяли на следующий этап, — устало вздыхает Хёну. Хёну определённо отличный друг, потому что не каждый способен успокаивать по телефону сорок минут. А особенно Кихёна — тот уже порывался купить билет в Тэгу и отправиться домой, забыть о произошедшем как о самом постыдном позоре, но Хёну отлично умеет убеждать. Так что сейчас Кихён всё ещё сидит в своём номере и совершенно не знает что делать со своей жизнью дальше. Он, конечно, не рассчитывал на то, что всё пройдёт гладко — уж слишком Кихён не уверен в собственном голосе, но факт того, что всё прошло не то, что не гладко, а вообще будто по наждачке — выбивает из колеи. — Послушай, мы все вместе смотрели твоё выступление. Ты выступил лучше всех, я так думаю, — очередной вздох с того конца провода, — Просто с этим Вонхо что-то явно не так. — С ним всё прекрасно! — слишком резко бросает Кихён. И он полностью уверен в собственных словах, потому что с его кумиром детства, с Вонхо, с Хосоком — просто не может быть что-то не так. И Кихён поверил каждому его слову, потому что Вонхо профессионал своего дела, и вокальные ошибки видит моментально. И Кихён ведь давно решил — что если Хосок скажет «нет», то петь он перестанет. Навсегда, вероятно. — Кихён, — снова вздыхает Хёну, явно начиная раздражаться, — Ты разве не заметил, в каком восторге были зрители? Многие так вообще плакали... И судьи тебя оценили по достоинству! Они ведь пропустили тебя дальше единогласно. Ну, почти. Это «почти» мешает Кихёну радоваться и даже свободно дышать, кажется. Он впервые задумывается о том, что и правда внимания не обратил совершенно ни на что — потому что его взгляд был прикован только к Хосоку. Который спокойно отказал Кихёну и даже не посмотрел на него; поэтому Кихён разбит и полагает, что номер был провальным настолько, что Вонхо не заинтересовался им даже в малой степени. Кихёну просто не хватает силы, какого-то безразличия и решимости; всё это время он жил детской мечтой, которая медленно рушится прямо на глазах. А ещё ему стыдно говорить вслух о том, что его, по сути, только мнение Вонхо и волновало. Что именно Вонхо был причиной появления Кихёна в этом шоу. А теперь Кихёну стыдно говорить об этом Хёну, стыдно говорить всем своим друзьям, и стыдно даже перед миллионами незнакомых людей, чьи сердца он сумел затронуть; потому что пел он не для этих миллионов. Пел он только для одного человека. — Я возвращаюсь домой завтра утром, — выдыхает в трубку Кихён, и поражается подавленности собственного голоса. — Не будь ребёнком, ты правда начинаешь раздражать, — моментально отвечает Хёну, — Ты подумал о нервах Минхёка? Он за тебя болеет как самый настоящий фанат. А про Чжухона ты подумал? Он верит в тебя настолько сильно, что даже я завидую, потому что даже мои чувства, кажется, не настолько сильны. И знаешь почему моя вера в тебя теряет силу? Да потому что ты настоящий эгоист, Ю Кихён. Голос старшего звучит непрерывно, чётко, с той долей обиды, которую люди обычно стараются скрывать; он эхом оседает в ушах Кихёна, которому стыдно с новой силой. Он молчит, слушая спокойное дыхание на том конце провода, и совершенно не знает что сказать. — Ты же знаешь, просто Вонхо... — Да всё я знаю, — перебивает Хёну, — Знаю даже то, что ты не тринадцатилетний ребёнок. И если тебя не убеждает наше всеобщее за тебя волнение, и волнение многих незнакомых людей, а в этом я уверен, то подумай хотя бы о том, что ты не так прост, чтобы сбегать. Ю Кихён, ты не должен делать это против своей воли, но... Ты достаточно силён, чтобы показать всем, чтобы показать этому Вонхо, что ты достоин лучшего отношения с его стороны. Кихён всё ещё растерян, но ощущает себя и правда настоящим идиотом после всего услышанного; теперь он даже слово лишнее сказать боится, потому что стыдно до невозможности. — Ты взрослый, а потому поступай как знаешь, но меня ты понял, я надеюсь, — очередной тяжёлый вздох, и Хёну завершает звонок. Кихён в бессилии закрывает глаза, падая на широкую кровать. Он взрослым себя совсем не считает, потому что потерялся в самом себе как ребёнок, и как поступать и правда не понимает. Но в одном Кихён уверен — у Хёну и впрямь отличный дар убеждения, и Хёну определённо будет разочарован, если Кихён сбежит. Определённо все будут разочарованы; пусть и будут уважать решение Кихёна, если он всё-таки сбежит. Но Кихён вдруг понимает, что сбегать он не хочет. Он, наконец, хочет увидеть что испытывают люди вокруг, когда слышат его голос; а он ведь никогда внимания не обращал, к комплиментам относился очень стеснительно и непонимающе — а всё потому, что был уверен в том, что его голос только для Вонхо. Это на самом деле очень глупо; и теперь Кихён прекрасно это осознаёт. Осознаёт, и всё ещё держит глаза крепко закрытыми; а затем начинает тихо петь в темноте комнаты. Тихо, сбивчиво и неуверенно; каждая нота дрожит так же, как и губы Кихёна. Но он поёт, поёт так, что никто его не услышит — поёт для себя, и в общем-то, не видит ничего красивого в собственном голосе. Когда-то он, может, и видел что-то живое, красиво звучащее, что-то такое, чем можно гордиться; но сегодняшний день сломал это «что-то» к чертям. Бывают ли хорошие певцы, которым не нравится собственный голос? Кихён думает, что не бывают; но певцом он быть не хочет, он хочет вернуться домой, отработать привычную смену в кафе и тщательно повторить и так прекрасно выученный материал по экономике. Он всё-таки жалеет, но с большой боязнью и наивностью продолжает мечтать спеть вместе с Хосоком — хотя бы пару строк, хотя бы пару секунд. Правда в этом он себе признаваться не хочет, мысли в голове путаются и превращаются в кашу; а голос, слабо тянущий одну из песен Хосока, наконец сбивается и окончательно затихает. Кихёна утягивает в сон, и последнее, о чём он успевает подумать, так это о том, что новый день обязательно должен быть хоть немного лучше.

* * *

Новый день не лучше; а вообще с точностью наоборот, как кажется Кихёну. И он понимает, что это ему не кажется, когда головная боль не проходит даже после ледяного душа; а разбитое состояние и вовсе никуда деваться не спешит, хотя уже полдень. Ему не хочется есть, и соваться на улицу тоже не хочется, хотя погода там неожиданно тёплая для осени. Кихёну не хочется вообще ничего, он чувствует себя, мягко говоря, отвратительно. И толком понять не может — почему он вообще должен чувствовать себя подобным образом? Что такого в том, что кумир детства, человек, вызывающий сотню восхищений, идеал для подражания никак не оценил голос Кихёна? Кихён всё ещё разбит, и склеиваться обратно не спешит; но этим утром у него нет желания вернуться домой. Это так странно для Кихёна, но у него внутри будто то самое непонятное чувство, то и дело кричащее «я докажу!». Что и кому доказывать он собирается, Кихён всё-таки не понимает, но в одну минуту решает, что на второй этап он явится — всё-таки его туда взяли. Этого хватает, чтобы с пересохших губ сорвались тихие слова песни; с каждой секундой они становятся чуть громче, чуть увереннее, чуть ярче. Кихён снова поёт в пустоте комнаты — и пусть он боится признаваться себе в этом сам, но где-то под испуганным сердцем ещё теплится надежда и желание затронуть Вонхо хоть на малый процент этим голосом.