Ты меня не слышишь

— Клаус, я не могу дозвониться до него вторые сутки! И его брат тоже не отвечает! Ты понимаешь? Клаус, ты вообще слушаешь меня?! С ним что-то случилось!       Мужчина стоял в задумчивом оцепенении, глядя на своего брата. Того трясло, на глаза наворачивались слёзы, а губы посинели из-за нервно скачущего давления в сосудах. Просить его успокоиться сейчас было бы абсолютно бесполезно. Брат слишком впечатлителен и наверняка представил себе в красках самые ужасные варианты, которые могли случиться с его канувшим в бездну без связи парнем. — Матиас. Матиас, прошу тебя, посмотри на меня…       Клаус осторожно сжал плечи своего брата-близнеца, подойдя вплотную. Они были так похожи, но казалось, Матиас навсегда остался ранимым подростком-максималистом, срывающимся по делу и без, способным выплакать море слёз из-за сбитой кошки или впасть в жуткую хандру от кратковременного расставания со своей второй половинкой. Клаус, напротив, впитал в себя идеи матери без остатка: он мужественный и сильный представитель их рода, и, в конце концов, у него есть младший брат. Пусть даже младше он был на несколько минут, почему-то мужчина с детства чувствовал, что в момент рождения забрал у матери все силы, оставив брату, следующему за ним, лишь силу генетики. Она одарила его такой же незаурядной внешностью, блестящим интеллектом, как у мамы, но все жизненные силы уже забрал Клаус, потому Матиас рос куда слабее своего близнеца. Намного более тонким и хрупкого здоровья, он реже играл с другими детьми, оттого стал рефлексивным и впечатлительным. — Матиас, я не оставлю тебя. Я буду с тобой до конца, — мужчина заглянул в болезненно красные глаза брата и ему стало самому больно. Он словно поранился об осколки того невыносимого отчаяния, которое кристаллами вытекало из его глаз. — Нам надо решить, что мы будем делать. Но ты должен хотя бы немного взять себя в руки и не грохнуться в обморок, когда придётся обзванивать морги. — Ты что, считаешь, я совсем идиот?       Матиас грубо отпихнул от себя брата, но Клаус лишь усмехнулся. Подобные провокации работали всегда, что в детстве, что сейчас. Каким бы ни был его брат, он не терпел, когда его считали совсем уж размазнёй. — Просто я не могу. Я не могу потерять и его. Ты же понимаешь, Клаус. Ганс, он… второй по важности человек в моей жизни. После тебя. Но если ты совершенно неотъемлемая часть меня, то я сойду с ума, если потеряю его, потому что его у меня можно отнять. Мы не связаны с ним так, как я с тобой. Как близнецы.       Из его зелёных глаз вновь потекли слёзы, а подбородок задрожал. Клаус осторожно привлёк к себе брата и ткнулся лбом в его лоб. Хотя бы чтоб не видеть его выражение лица, полное боли. — Я буду с тобой до конца. Ты знаешь это. А теперь, Матиас. Возьми телефон, открой справочник и обзвони все больницы. Только больницы. Хорошо?       Брат стиснул зубы и медленно закрыл глаза в попытке успокоиться. Он кивнул, понимая, что истерика ничем ему сейчас не поможет. Однако и не думать о страшных вещах, которые подстерегают нас на каждом шагу в повседневной жизни и могли бы произойти с Гансом, он не мог. Они сами самой возникали в воображении и вскрывали старые раны, пуская в душу кровь, гной и желчь.       Матиас методично прозванивал все больницы района, называя имена и фамилию. Двое имён, и оба словно пропали без вести, наткнувшись на неизвестную доселе человечеству аномальную зону, как лётчики над Бермудскими островами. Ганс и его брат направлялись в соседний город, чтобы забрать какие-то важные документы из детского дома, в котором выросли.       В больницах того города, в который они ехали, точно так же, как и в других до этого, не слышали ни их фамилий, ни их имён. Матиас нервно кусал ногти на правой руке, сгрызал заусенцы, окрашивая губы красными росчерками от них. — Всё будет в порядке.       Клаус осторожно накрыл ладонью руку брата и не отпускал, чувствуя его жуткую дрожь, усиливающуюся по мере того, как список существующих больниц неумолимо сокращался, а каких-либо намёков на успех в поисках не было. Закончив с последней больницей, Матиас отключил телефон и тяжело осел на диван, словно руки его налились свинцом и тянули куда-то к земле. — Больниц больше нет.       Мужчина смотрел стеклянными глазами на брата и не хотел принимать то, что сейчас придётся звонить в морг. Так не должно было произойти. Ни с ним, ни с его любимым. Матиасу только казалось, что жизнь начинает набирать обороты, что он забывает об ужасных часах горя после недавней смерти матери рядом с Гансом, как судьба украла его и спрятала где-то в полах своего грязного, запутанного плаща. Он не хотел верить, что всё произойдёт так. Но брат, сжимающий ладонь на его плече, говорил о том, что самое страшное случилось. — Ты должен сделать это. Ты должен сделать хоть что-то, неведение сгрызёт тебя быстрее, чем правда.       Ладонь брата скользнула с плеча вниз и сжала руку Матиаса, в которой лежал мобильный телефон, горячий от долгих обзвонов и щеки мужчины. Но Матиас странно дёрнулся под прикосновением и выдал самую жуткую свою улыбку, которую Клаус только видел у своего близнеца. — Ну, может, я зря волнуюсь. Послушай, может… Может это его брат? У него были проблемы, может он украл телефон Ганса, его машину и сбежал? А мобильник выкинул. Ну, чтобы не искали.       Матиас глупо посмеивался своим догадкам. Клаус не понимал, от чего. Он бы сам хохотал, выслушивая такие детские теории, если бы сейчас перед ним не сидел брат на грани истерики. — Матиас.       Мужчина дёрнулся в ответ на оклик. Сейчас, в этот момент, когда по сердцу в очередной раз за его недолгую жизнь проезжались катком с шипами, он не мог и не хотел смотреть на брата. Не желал видеть это отражение, которым мог бы стать он, но не стал. Клаус не заставлял. Ему было важно, чертовски важно, чтобы близнец хоть слушал. Он чувствовал его настроение и состояние столь тонко и отчётливо, что ему казалось, ещё немного, и он сам растворится в давящей тишине комнаты, рассыплется, словно мираж, или схлопнется в точку под давлением навалившихся эмоций. Эмоций своего брата, который изо всех сил пытается сдержаться, но сдаётся, его плечи опускаются, а лицо не видно за упавшими прядями. — Матиас, ради меня.       Он вновь вздрогнул, нечаянно роняя капли на темнеющую джинсу брюк. Брат часто дразнился в детстве, и пусть даже Матиас знал, что Клаус никогда не хотел по-настоящему задеть его, он не желал, чтобы сейчас тот видел его полные слёз глаза. Потому что знал, что Клаус не хочет это видеть. Не может смотреть, как его близнец, кажется, вновь умирает и ломается где-то внутри. — Уйди. Оставь меня.       Клаус коротко кивнул и вышел из комнаты, сдержав порыв поцеловать брата в макушку. Тот не одобряет таких детских жестов.       Когда Клаус исчез, Матиас осторожно притянул к себе телефонный справочник, мёртвым грузом лежащий на краю дивана. Набирая указанные номера, мужчина мог больше не сдерживаться. Брата нет, и он сидел, чувствуя, как в рот затекают ручьи слёз, которые просто не в силах остановить. Потому что это было бесполезно. Всё это. Звонки, слёзы, поддержка брата. Матиас чувствовал, что уже падает в бездну, из которой вряд ли выкарабкается, как когда-то в прошлом.       Мужчина думал о том, что зря выгнал брата, но не мог заставить себя позвать его обратно. Не мог показать сейчас ему свои глаза и позволить услышать, как он бросает трубку сразу же, как на другом конце ему отвечают «нет, таких в списке не зарегистрировано», не желая выслушивать прощальное «есть неопознанные». Угрызения совести перестали мучать лишь тогда, когда список самых мрачных мест города закончился, и звонить было просто некуда.       «Ты звонишь в никуда», — сказал брат вечером того же дня, глядя на Матиаса, который, не прекращая ни на минуту, названивает то на номер своего парня, то его брату. — Перестань пить таблетки и обзвони все больницы ещё раз. Тебя уже шатает от химии.       Матиас безразлично прошёл мимо Клауса и сел на пол рядом с диваном, на котором со вчерашнего дня так и лежал справочник, раскрытый на последних страницах. Мужчина набирал номера и раз за разом, словно запрограммированный механизм, называл имена, фамилии и описывал общие черты. Это не занимало много времени, Ганс и его брат были близнецами. Такие же похожие друг на друга, как Матиас и Клаус. Словно один человек, волею судьбы поделённый надвое — кому-то из них досталась судьба полегче, а второй всегда страдает, забрав на себя все тяготы.       Новенькая медсестра дрожащим голосом отвечала Матиасу, что в одной из их палат есть человек, похожий по описанию внешности на того, кого он ищет. — Но он брюнет, у него тёмные волосы… — Это называется шатен, дура!       Грубо рванув страницу из справочника, на которой был указан и адрес, Матиас выбежал из дома. Он не видел толком ничего перед собой из-за зашкаливающего пульса в венах. Зрение помутнело, и даже осязанием он не сразу заметил, как кто-то уверенно держит его за руку. — Мати… Не торопись. Он жив. Значит, тебя там, — Клаус коротко кивнул куда-то вверх, — никто не ждёт.       Мужчина сглотнул и отвернулся от брата. Вести машину в таком состоянии точно было бы плохой затеей, но фраза Клауса больно резанула по сердцу. Значит, он так легко смог бы принять факт того, что Ганс мог погибнуть? — Как же, не ждёт…       Матиас вёл машину, крепко сжимая ладони на руле. Он не мог себе представить, что было бы, не будь рядом с ним брата. Наверное, он действительно сошёл бы с ума, если бы его рука не лежала успокаивающе на его руке. Сейчас не хватило бы сил даже не то, чтобы возникать по поводу этого совершенно не мужского жеста. Матиас был благодарен за всё, что даёт ему Клаус.       От дома на окраине города до больницы оказалось совсем немного, и вскоре Матиас, едва сдерживаясь, терпеливо описывал медсестре на ресепшене, кого он ищет. Так же терпеливо поднимался по ступеням за врачом к нужной палате, усилием воли заставив унять дрожь напряжения в собственных ногах, которые были готовы сорваться на бег в любую секунду, лишь бы не упустить тот призрачный шанс, что блеснул на горизонте.       Шанс оказался совершенно не призрачным. Он лежал на больничной койке, укрытый по плечи, на которых синели гематомы, спускающиеся своими ядовитыми узорами на грудь, словно краска, что растеклась по мокрой бумаге. Но черты лица, которые Матиас рассматривал каждый раз, как выпадала возможность, чтобы впитать их в себя, вытатуировать у себя на подкорке и сохранить на века в сердце — эти черты Матиас узнал сразу же. Узнал и вновь ухватился взглядом за них, чтобы уж точно убедиться: это не сон, это явь, какой бы жестокой она не была.       Врач что-то спрашивал Матиаса, он отвечал, и совершенно не запоминал, о чём пришлось говорить. Он стоял рядом с койкой, на которой лежал знакомый человек, и чувствовал, как внутри всё холодеет и сжимается, словно внезапно кто-то плеснул во внутренности ледяной воды — стало дурно и невозможно думать о чём-то важном. Матиас смотрел на знакомое лицо и боролся всеми силами с ужасом, который охватывает любого человека в музее восковых фигур: нечто невообразимо тонкое и незаметное отличает их от живых людей, но именно это незаметное отличие ввергает нас в пучину страха перед ними, потому что путает нас, потому что они выглядят как живые, но на самом деле совершенно мертвы.       Мужчине померещилось на секунду, что его обманули, и перед ним лежит кукла. Точная копия человека, но какая-то совершенно неживая, восковая и холодная. От этих мыслей отвлёк тихий оклик врача, позволивший не сойти с ума окончательно. — Нам необходимо оформить его по документам. У него есть страховка? Мы не можем начать полноценное лечение, пока не… — Подождите, — Перебил Матиас, чувствуя, как голова начинает кружиться от свалившихся мыслей на него. — Он один? — Да, его привезли из реанимации одного. Нам пришлось прооперировать его в срочном порядке из-за тяжести повреждений внутренних органов, но вам придётся закрыть кредит, открытый на это.       Матиас думал, что хуже ему не станет. Что тошнота и головокружение — это то единственное, чем удастся отделаться в этот вечер. Но внутри всё продолжало скручиваться в узлы и холодеть, не в пример головы, тяжелеющей под грузом догадок. Мужчина судорожно сжал пальцы на папке, в которой лежали документы обоих братьев. — Матиас.       Он медленно повернул голову на звук. Где-то в сгущающихся сумерках, в тёмном углу палаты стоял брат, и он казался сейчас мужчине страшным надгробным крестом. Крестом чьей могилы — он не знал. Быть может, его собственного здравого рассудка. — Матиас… Это Ганс?       Силуэт брата и впрямь превратился в очертания чьего-то надгробия, а звук разлился по палате, ровно как и в накаляющейся черепной коробке, стены которой поглощают всё. Абсолютно всё, и звуки внешние, и внутренние. Матиас попытался что-то произнести, но голос словно отобрали. Выключили громкость. Пришлось приложить невероятно много усилий, чтобы выдавить из себя хоть звук. — Я… не знаю.