Best of me

Картинки за окном поезда сменяются цветным калейдоскопом, и вот уже вместо серых многоэтажек Сеула — невысокие дома Дэгу. Чимин выходит на конечной станции и поправляет массивный рюкзак за спиной. Отряхивается и оглядывается вокруг. Зима, похоже, ещё не добралась до провинции. Даже тёмно-коричневые сухие листки ещё под ногами шелестят совсем тихо, и крошатся, когда наступаешь на них ботинком. Чимину кажется, что его сердце крошится с таким же звуком. Тихо. — Привет, давно ждёшь? — хрипят прямо над ухом и Чимин вздрагивает от неожиданности. — Хён, не пугай так! Я чуть коньки не отбросил. Хотя кто бы говорил. У человека напротив глаза впалые, а запутанный рисунок вен проявляется слишком ярко. И вроде жизнь ещё искрится, но только бенгальским огнём. Тонкая палочка тлеет и скоро совсем почернеет и обвалится пеплом на обочину. Гореть будет нечему.

***

— Сколько ещё времени ты собираешься всех обманывать? Я про Америку и подписанный контракт с продюсерским центром, — будто и так не понятно. Они идут по пустынной дороге, выдыхают клубки холодного воздуха и в тишине слушают, как хрустят собственные сердца под ногами. Юнги поднимает голову к небу, кажется, слишком часто в последнее время, и улыбается надрывно, тяжело. У него диагноз из пятнадцати латинских слов и он вообще не знает, что это значит, но с таким, говорят, долго не живут. — Думаю, что буду молчать до последнего, — Чимин боялся этого ответа, но перечить не собирается. Они знакомы едва-едва и почему Юнги вообще пригласил его к себе ни с того ни с сего — без понятия. И почему про болезнь свою по телефону так сбито и доверчиво говорил — тоже. В голове грёбанная куча вопросов, но вслух не хочется задавать ни одного. Они так и идут до остановки молча, так же молча едут в автобусе, а потом в тишине обедают за столом в доме родителей Юнги. Эта тишина не покидает даже после принятого душа и расстеленного на ночь футона на полу в гостиной. Звёзды рассыпаются стразами на тёмном полотне неба, а Чимину жарко под одеялом. Он отбрасывает его куда-то в сторону, плетётся в кухню за водой и натыкается вдруг на сидящего на подоконнике Юнги. Поджатые ноги, невероятно худые ноги, бледные ноги. Венозные руки, под глазами космос синяков, полуприкрытые реснички. Человек-боль, не иначе. У Чимина пересыхает во рту. Как время болезнь меняет людей. Чимин помнит, как чуть меньше полугода назад Хосок познакомил его со своей компанией: серьёзным начинающим композитором Намджуном, странным пареньком Тэхёном и крутым рэпером Юнги. И как Чимин с открытым ртом слушал строчки из собственно сочинённой партии рэпа с огромным количеством мата из уст старшего. Жёсткий взгляд, глубокий голос, дерзкий стиль в одежде, волосы цвета неба — звёздочка андеграунда, которая слишком быстро погасла. Сейчас на кухне только звёздный след от человека-мгновение. — Сколько времени тебе дали? — Чимину резко хочется себя прикончить за такие тупорылые вопросы. Его голос звучит слишком забито, будто до этого он не говорил дня четыре, не меньше. Юнги медленно поворачивает голову, улыбается одними уголками потрескавшихся сухих губ и отводит голову обратно к звёздам. И Чимин думает, что, может, будет лучше оставить этот вопрос без ответа. — Ещё четыре месяца. — А потом? — А потом я начну забывать о людях, которых я когда-либо знал, о местах, которые посещал, о том, кто я есть и кем был. — А потом? — Потом я забуду своё имя, забуду, как пережёвывать еду и разучусь делать глотки воды. Врачи будут пичкать меня едой из трубочек. Я забуду, как читать и не смогу написать ни одной строчки. — А потом? — А потом я умру, потому что однажды забуду сделать вдох. Чимин сглатывает слишком громко. Мурашки бегут по телу и ладошки сильно потеют. Он делает неуверенный шаг к старшему, но останавливается в центре кухни, потому что совсем не знает, как себя повести. — Тебе страшно? — и хочется себя прибить во второй раз, потому что это же очевидно. — Очень. Они в тот вечер больше не говорят, а на следующий день приезжают родители Юнги, приветливо встречая Чимина и радуясь, что их сын, всё-таки, соизволил пригласить хоть кого-то, а не сидит в одиночестве, как это обычно бывает. Чимин не знает, как себя вести, потому что видит вполне себе счастливую семью за праздничным обедом, смешные шутки, трущуюся о ногу пушистую маленькую собачку, искренние улыбки и море счастья, без преувеличений. И, взглянув со стороны, даже не скажешь, какая трагедия стоит за счастливыми лицами и как на самом деле всем больно. Наверное, это и называется «Наслаждаться каждым днём» и так могут только сильные люди. Сила семьи. Чимин это видит и тоже улыбается как в последний раз. Тревоги собственного сердца отходят на второй план, потому что в мире, оказывается, есть вещи намного важнее.

***

У Юнги волосы совсем тонкие, почти прозрачные. Сквозь них, прищурившись, можно увидеть светлую плёнку кожи головы и Чимин уверен, что ещё одна доза краски просто убьёт их окончательно, но всё равно проводит жёсткой кисточкой по пряди волос в руке. Он долго красит волосы Юнги в тишине, едкий запах краски раздражает чувствительные рецепторы, поэтому дышать совсем не хочется. Чимин уже не надеется на нормальный разговор в попытках выяснить причину своего нахождения здесь, поэтому взявшийся из ниоткуда вопрос заставляет выйти из долговременного транса и нервно дёрнуться.

— Ты когда-нибудь любил? — полушёпотом, хрипом на выдохе.

У Чимина в голове сразу улыбающийся Хосок. Сердце нервно бьётся и рёбра стискивает. У Хосока ещё при первой встрече на лбу капслоком было написано «ЗАНЯТ», даже если он сам этого не знал. А Чимин не осмеливался спросить «Кем?». А потом увидел Тэхёна и сам всё понял, не дурак. Да и не любит он Чона. Сначала не любил и сейчас тоже. Разве что совсем немного (много). На самом деле, Чимин думает, что ему реально повезло. Он не дал этим несмелым хрупким чувствам, зарождающимся внутри, развиться в полноценное понятие «любовь». Хосок ему нравится, он ему симпатичен, он в него влюблён, но не любит. По крайней мере, не так, как Тэхён: долго, фатально и слепо-глупо. У него к Хосоку что-то более невинное и светлое, не роковое и не обречённое. — Если не хочешь — можешь не отвечать, — видимо он слишком долго молчал. — Нет, не любил, — с выдохом облегчения, осознавая, что чувств, которые он испытывает к Хосоку, недостаточно для такого громкого слова. — А ты? Видимо, сегодня судьба благоволит Чимину, потому что Юнги отвечает на все его вопросы. Честно отвечает, словно на исповеди. Словно в последний раз. — Да. Очень сильно. — Намджуна? — рубрика тупых вопросов продолжается, потому что только дурак не слышал сплетен, крутящихся вокруг них двоих. По сути, ничего точного, так, домыслы и только. — Хах, и ты в курсе? — нервный смешок и вдруг замершее под руками напряжённое тело. Минутная тишина. Разбавить эту тишину хочется немедленно. — Ну вот, готово, — неловко смеётся Чимин и чешет светлый затылок. — Осталось подождать тридцать минут и смыть. В итоге у Мин Юнги насыщенный шоколадный цвет, подходящий под радужки глаз, а у Чимина вопросы, на которые нет ответа, и ничерта ему не благоволит, на самом-то деле.

***

— Почему не спишь? — раздаётся в спину. Чимин дёргается в который раз и крепче стискивает кружку с какао. — Не спится что-то. В Сеуле не видно звёзд, а здесь, в Дэгу, они протянуты нитями по небу, созвездиями, обрамлёнными сиянием. День уже умер, а новый пока не настал. Кожа шелушится от ветра и губы красные, тоже обветренные, с засохшей корочкой. Они сидят на пороге и слушают, как медленно ломаются их жизни, с треском голых веток, с шумом ветра, со звуком падающих звёзд — то есть совсем бесшумно. В полной тишине. Только шелестят сердца листьями под ногами. — Знаешь, я уже начинаю забывать некоторые вещи, — у Юнги голос дрожит, весь он продрогший до нитки и, переданное из рук в руки, уже остывшее какао вообще не помогает согреть холодное сердце. — Почему из всех людей в моей жизни, первым делом, я забываю о самом важном человеке? — усмешка, пропитавшаяся горькой осенью. — Я уже забыл его взгляд, переполненный чувствами, когда он смотрел на меня; забыл о своих ощущениях, когда он прикасался ко мне; его поцелуи, улыбку, его лицо и мимику — столько значительных вещей. Я лишь помню, как сильно его люблю. Мне страшно, что и это ненадолго. Время так безжалостно играет со мной, с моими воспоминаниями. Я уже не уверен во многих событиях, произошедших со мной в прошлом: было ли это на самом деле или просто игра моего воображения? У Чимина прозрачная блестящая пелена перед газами и пальчики, сжатые в кулаки. — Ты поэтому соврал всем про Америку? Чтобы не причинить боль людям, которых ты любишь? Чтобы они не видели, как ты их забываешь? — голос так предательски срывается на последнем слове, рвётся вверх почти до писка, а потом пропадает с несвойственной хрипотцой. — Знаешь, я был не самым прилежным сыном. Мой образ жизни — это всегда грань между бунтом, провокацией и вредными привычками. Пока не поздно — решил исправиться, потому что люблю своих родителей и безумно им благодарен. Теперь, всё оставшееся время я хочу быть лучшим сыном для них, любящим сыном… хотя бы немного. Я поэтому всех и оставил. Не хочу долгих сопливых прощаний, сетований на судьбу и неуместных слёз. — Это жестоко, не оставить им шанса попрощаться. — Они обязательно сделают это, но тогда я уже не смогу их вспомнить. Моя мама им позвонит и расскажет обо всём. Чимину уже не остановить этих горячих, обжигающих щёки, слёз. Он утирает их внутренними сторонами ладоней и судорожно всхлипывает. Хочется удавиться от этой несправедливости мира, плюнуть судьбе в лицо (если такое имеется) и сойти с этой грёбанной планеты куда-то в открытый космос, к этим витиеватым узорам звёзд. Но ты просто сидишь на холодном бетонном пороге и глотаешь слёзы, потому что, чёрт, все мы неудачники, все мы умрём. — Зачем ты позвал меня к себе?! Что ты хочешь от меня?! — просто в какой-то момент что-то переполняется внутри и сдерживаться больше нет ни сил, ни желания. — Зачем рассказываешь всё это?! Что ты хочешь от меня услышать?! Что я должен с этим делать?! Дерьмо! — Чимин сбрасывает нагретый кислотно-жёлтый плед с плеч, поджимает колени и просто плачет как дитя. Организм, кажется, не выдерживает, голос срывается, в глотке жжётся и щёки наливаются краской. Холодная рука, дружески похлопывающая по спине, добивает окончательно и заставляет расплакаться ещё больше. Юнги выдыхает пар изо рта, у самого глаза на мокром месте и саднит где-то внутри. Он ведь уже почти смирился со своей участью, а сейчас, глядя в живые глаза Чимина — умирать совсем не хочется. Умирать становится более страшно, чем жить. Он удаляется в дом, оставляя Чимина наедине с собой и, когда тот более-менее успокаивается, возвращается с мак буком, дисками на несколько терабайт и толстым блокнотом с кучей вставленных листов. — Я позвал тебя, потому что хочу передать тебе музыку и тексты, что успел написать за эти полгода. Авторские права оформлены на мою семью. Передашь их Намджуну, он знает, что с этим делать. Уверен, он найдёт применение всем битам и словам с этих устройств. Пусть продаст подороже, иначе я к нему с того света приду и буду материть, как только один я умею. Так и передай. Нужно будет обязательно сказать ему о том, какой он страшненький… перед тем, как меня не станет. Надеюсь не забыть об этом. У Чимина смех надрывный, истеричный (сквозь не заканчивающиеся слёзы) и хриплый, потому что, кажется, голос сорвал на холодном ветру. Какая, всё-таки, неудачная шутка. Вся эта жизнь — одна сплошная неудачная шутка. У Юнги глаза глубокие, с глянцевой плёнкой, разбавленные чёрной акварелью, утекающей вглубь, и где-то там, на самом дне, мириады рассыпанных разбитых звёзд, режущих острыми осколками. За этим больно наблюдать. Но, бесспорно, красиво. И Юнги определённо идёт этот цвет волос, в которых прячется луна, делясь одиночеством. В эту тёмную точь с неба не падает ни одна звезда, а загадывать желание в темноту нет никакого смысла

***

Чимин горячо прощается с родителями Юнги, обещая обязательно приехать ещё, когда-нибудь. То, что это «когда-нибудь» может не настать — знают все, но так хочется верить. Они молча идут до остановки, снова молча едут в автобусе и прощаются на станции тоже молча. Жмут друг другу руки, обнимают почти невесомо и быстро отстраняются. — До встречи? — осторожно, с надеждой спрашивает Чимин. Юнги улыбается снисходительно, мол «Ты же знаешь, что это последний раз», но вслух произносит только: — Да, до встречи. «Тогда, когда я уже не смогу узнать тебя, отпустив все свои страхи». Все слова высказаны, все взгляды поняты, все чувства разложены по полочкам. Никакой неопределённости. Пламя гаснет, надежды, подпитывающиеся юностью, исчезают в темноте. Света не видно. Всё побито внутри. Чимин прижимается горячим лбом о холодное стекло. У него, кажется, температура. Влажные реснички слипаются. Руки подрагивают и звёзд под веками больше не видно, только чернеющая темнота. И думается ему, что люди боятся смерти по той же причине, по которой дети боятся темноты, потому что они не знают, в чем тут дело. Он набирает номер родителей и сбито тараторит о том, как сильно любит их, потому что этой чёртовой жизни оказывается так мало для таких важных вещей. Поезд уносит в задымленный холодный Сеул, а сердце хочется оставить здесь, но, в итоге, приходится забрать его с собой, потому что оно всё шелестит и шелестит, не давая покоя.