Best of me

Молчание затягивается, ответы задерживаются в пространстве, загустевая. Прямо на глазах их спутанные линии становятся параллельными прямыми — и это действительно страшно. Тэхён не так хотел. Ему холодно одному под двумя тяжёлыми одеялами, в холодильнике безостановочно портится еда, потому что делить её не с кем. Синтезатор не включается, потому что больше не о чём писать. Листы с текстами аккуратно рассортированы по датам и отсутствию смысла. В телефоне последняя смс от Хосока три дня назад и это всё не смешно совсем. Это тревожно. Тэхён в университете не появляется дней пять, потому что, кажется, впадает в депрессию. И жалеет… Хосока не хватает так сильно, что Тэхён задыхается от подступающей паники. Он мнёт подушку под головой и сминает ногами простынь. Он даже не подозревал, что зависим от своих чувств настолько, что спустя только три недели, у него ломка такая, что впору царапать кожу на руках, выскребая имя Хосока. Жизнь слишком естественно сошлась в одном только человеке, а Тэхён и не заметил. «Сам теперь это всё выгребай, идиот» — только и крутится в голове, потому что дать отпор и испугаться ответственности за свои чувства перед человеком, которого с детства боготворишь — это тупость высшей степени. А сейчас все сроки бесповоротно проёбаны и что-то менять уже кажется совсем некстати. У Тэхёна обогреватель на сотку херачит уже часа два, а нос всё равно как льдинка, ноги холодные и вообще он везде замёрз.

Изнутри.

Он тревожно засыпает только к двенадцати, сжимая в руке телефон с открытым диалогом с Хосоком, утопая в странных постапокалиптических снах, где чёрно-белые пятна гуляют по городу и поглощают в себя стеклянные небоскрёбы, серые высотки и людей, которым, кажется, совсем всё равно. И если звонкий звук разбитого стекла в такого рода снах это нормально, то в медленно подкрадывающейся реальности — довольно резко и даже немного (много) страшно. Тэхён резко распахивает глаза и дёргается. Потом с минуту старается прийти в себя, пытаясь отличить реальность от потихоньку отступающего сновидения. Оглядывается по сторонам — кругом темень и слабо очерченные силуэты мебели. У горла ком, а в висках жуткая вибрация. Вокруг никого, на часах половина третьего, а во всём теле по сумасшедшему циркулирует кровь. Тэхён сильнее заворачивается в кокон одеяла, встаёт и, не нащупав тапочек, становится голыми ногами на холодный пол. Он медленно идёт к источнику того странного звука, что, может быть, просто померещился ему во сне, но стоит проверить… на всякий случай. С каждым шагом становится трудней дышать, будто лёгкие нафаршированы углекислым газом. Тэхён с трудом открывает дверь на балкон и поток холодного колючего воздуха пронзает через слои одеял и проникает прямо под кожу, приводя в сознание, но только на несколько недолгих секунд, потому что подступающая паника уже дышит холодом в затылок. На полу осколки разбитого стекла, под ногами достаточно большой шероховатый камень, а оконная рама некрасиво обрамлена потрескавшимися кусочками прозрачной плёнки. Тэхён громко выдыхает и, максимально осторожно обходя блестящие стёклышки, подходит к разбитому окну и смотрит вниз с четвёртого этажа. Он ожидает всего, чего угодно: пришибленного маньяка-психопата, что выслеживал бы его лет пять, пьяную компанию подростков, великую Мадонну в дуэте с Шакирой, но больше всего — Чон Хосока. Грёбанного Хосока, который три дня молчит и сводит Тэхёна с ума, медленно и искусно. Поэтому, когда разум получает желаемое, а лёгкие избавляются от тухлости, впуская приятный свежий воздух, Тэхён понимает, что влип надолго. Навсегда и немного дольше. Понимает, что бесполезно прятаться и бояться, потому что вот оно, прямо перед тобой — только руку протяни. Под фонарём стоит счастье. Смотрит и улыбается так, словно они последние дураки на этой планете. — Придурок! Ты мне окно разбил! — кричит Тэхён, наплевав не соседей. У него сейчас стены вокруг разбиваются, а окна здесь при чём в последнюю очередь. Хосок желает возразить, что в дорамах это всегда прокатывало и камушки только легко бились о стёкла, создавая шум, но реальность, видимо, куда менее романтичная особь. — Прости! — Хосок чешет затылок и (палится) пялится на Тэхёна с мятым видом лица, примятыми волосами, заспанными глазами и улыбкой, что делает из тебя лепёшку. Чон улыбается ещё безумнее, потому что понимает, что… …Тэхён по нему пиздец как скучал. — Выходи! — орёт Хосок, видя, что в соседних окнах уже зажёгся свет и скоро из своих нор полезут злобные соседи. Вообще-то, он бы ещё и серенаду с удовольствием спел, но Тэхён подрывается и, переодеваясь по дороге во что попало, надевает хосокову куртку и выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью и, кажется, забыв её закрыть на ключ. У Тэхёна сердце пробивает грудную клетку, и каждая ступенька вниз кажется непомерно высокой, большой, почти непреодолимой преградой. Он выбегает на улицу, подбегает к Хосоку и вдруг совсем теряется. Им о многом стоит поговорить, но у Тэхёна туманная пустота в голове и желание опять сбежать, а у Хосока уже несколько дней не выветривающиеся мысли о том, как же Тэхёна хочется поцеловать. Оба свои порывы сдерживают и просто смотрят друг на друга, долго и будто впервые, будто вглубь, в самую суть. Хосок подходит ближе к младшему, тянет молнию на его куртке вверх и надевает на Тэхёна капюшон. То, что Тэхён в его куртке вышел, делает старшего вдруг непомерно счастливым. — Не нужно было так бежать. — Я боялся не успеть, — гундосят в ответ. — Куда? — К тебе. — Я бы в любом случае подождал. Хосоку хочется нырнуть к Тэхёну под капюшон и целовать его до самого рассвета, но всё ещё много недосказанного и нерешённого. Он аккуратно дотрагивается до руки младшего и ведёт в сторону припаркованной машины. Намджун одолжил под честное слово. Зная свои водительские способности, Хосок бы на его месте не доверял своё единственное сокровище такому как он, но Намджун очень друг и дофига доверяет, поэтому вести Хосок постарается аккуратно. Они едут в полной тишине, Тэхён не знает куда, и ему, если совсем откровенно, всё равно. Он смотрит на длинные пальцы старшего, обрамлённые тонкими ярко выраженными венами и невольно облизывается. К нему вновь возвращается потерянное несколько дней назад вдохновение. Хочется про эти пальцы написать сотню песен. Отдельно про каждый. Магистраль почти пустая, за окном яркие огни смешиваются в блестящие узоры. Хочется утонуть в этой ночи, в Хосоке, в этих нереальных чувствах. Глаза закрываются сами собой, уводя в лёгкую дрёму, через которую прекрасно видно, как на него смотрят глаза напротив. Хосок смотрит на Тэхёна и хочет его себе.

Срочно. Прямо сейчас. Надолго.

Он смотрит на младшего и не понимает, почему так глупо обесценивал его значение в своей жизни, потому что всё, о чём он думал последние несколько недель — это безумное желание остаться рядом с Тэхёном, быть для него всем и даже больше, чем все; чтобы Тэхён нуждался в нём так же, как теперь Хосок нуждается. Похоже, для того, чтобы любить его — не хватит всей этой жизни. Хосок готов отдать в залог несколько следующих, а может даже все. Потому что от Тэхёна невозможно устать.

***

Тэхён еле разлепляет свои слипшиеся ресницы, зевает и вглядывается в пейзаж за окном. Глупое выражение лица так и остаётся неизменным, потому что это ведь всё ещё сон, так? Золотые блёстки солнца гуляют по голубой воде. Море спокойное, колышется колыбелью и дышит легко. Горизонт тонкой линией тянется, необъятный и какой-то совершенно спокойный в своём безумии, идеальный, ровной черточкой, даже паромов на стыке не видно. Ким трёт глаза и всматривается снова и снова, но картинка не меняется, только перила моста движутся на первом плане серой бегущей строкой. — Доброе утро, страна, — улыбается Хосок, не отрываясь от дороги. Тэхён смотрит озадаченно: на Хосока, на накинутый тёплый плед на своих плечах, на кофе с бургером из McDonalds на бардачке, снова на Хосока. Остатки рассвета так гармонично затерялись в его волосах, утренняя роса поселилась в уголках глаз, зеленеющая лоза обвила крепкие руки. Дыхание перехватывает. Тэхёну хочется смахнуть всё это с Хосока, потому что он и без всех этих прикрас восхитительный. На самом деле. Тэхён неосознанно тянется рукой, заворожённый (приворожённый), и замирает, когда её перехватывают и прижимают к губам. Таким идеальным, будто нарисованным кистью настоящего мастера в порыве истинного вдохновения. — Не отвлекай меня от дороги. Мы почти приехали, — голос хриплый и нежный такой, что Тэхён вдруг чувствует себя щенком, с большими ушами и машущим хвостом перед своим хозяином. Он никогда ещё так не робел и это действительно ново. Потому что они ведь обычно дурачатся, смеются без остановки и измываются друг над другом. А тут вот совсем не так, до такой степени, что хочется скулить и царапать гладкое стекло с характерным звуком. Хосок отставляет руку младшего на его же колене и переводит обратно на руль, а Тэхёну хочется их руки супер клеем измазать, чтобы только с кожей и кровью отлепили, чтобы кости срослись, и вообще - ни на сантиметр друг от друга не отходить. Он улыбается абсурдным мыслям, поедает картошку фри в кисло-сладком соусе и думает, что лучше, чем сейчас, ему уже никогда не будет. — Тебе скучно? — интересуется Хосок, когда от еды остаются только бумажки, а руки Тэхёна все измазаны соусом. — Немного. Хосок говорит откопать влажные салфетки в бардачке и включает радио. «Всем доброго утречка. С вами сногсшибательный голос worldwide handsome man Ким Сокджина и Love Yourself — волна, где наши с вами сердца бьются в унисон. Сегодня хорошая погода, не правда ли? Но, всё же, одевайтесь тепло, обещали дождь в последний день осени. К слову, как прошла ваша осень? Была ли она наполнена встречами, улыбками и радостью? Или же вы испытали только уныние, раздражение и разочарование? Многие слушатели жалуются, что осень — мерзость ещё та. Но знаете, в природе ведь что-то должно отвечать за мерзость, не правда ли? Эту миссию на себя взяли слизняки, улитки, навозные жуки и осень. Это ведь не их вина, верно? Просто они являются неотъемлемой частью природного баланса и гармонии. Если эта осень была для вас тьмой, то попрощайтесь с ней сегодня и без страха ступайте в зиму. Надеюсь, она станет тёплой для вас». Тэхён думает, что зима будет жаркой. Если вот так вдвоём, на пустой автостраде, с гамбургерами, тишиной, спокойствием, приклеенные, зависимые люди души. Переждать зиму в чужом автомобиле, с одним (под одним) пледом, наедине со словами, с чувствами.

Не надо ждать чуда. Всё только здесь и сейчас. И вполне осуществимо.

«А сейчас наша новая рубрика #письма_Санте. И вот наше первое письмо. Хм… немногословно. От AugustD. Какой интересный ник. Что ж, приступим. Привет, Санта. Мне двадцать три и я очень хочу дожить до весны, можно? Мне осталось так мало, считанные дни, а я ничего не успеваю: сказать, сделать, прожить. Катастрофически мало времени. Я знаю, что такое проживать каждый день, словно последний. Бояться, что засыпая в кровати, не увидишь следующего утра или того хуже — проснёшься другим человеком. Забудешь себя… Есть человек, которого я очень сильно люблю, но я бросил его, оставив наедине со своей болью, потому что больше не могу сделать для него ничего. Только, сказав напоследок вагон грубых слов, отпустить. Я… хочу увидеть его ещё раз, но не имею права показываться ему на глаза. Таким слабым, жалким и уже почти не собой. Санта, я хочу пережить эту зиму, снежную и холодную, чтобы мои клетки заморозились. Я просто хочу увидеть первый весенний день за окном и, наконец, обрести покой. Я всего лишь хочу дожить до весны. Разве я многого прошу?» Тэхён выключает радио, не желая слушать продолжение. Больно осознавать, что многие, на самом деле, могут и не дожить до следующего тридцатого ноября. Тэхён поглядывает на Хосока и видит, что эта история заставила его погрустнеть тоже. Хочется утешить и сказать, что они то, конечно, доживут, счастливо и весело, но машина резко тормозит и Тэхёну чуть не прилетает бардачком в лоб. Или наоборот, не важно. — Приехали, — констатирует Хосок и вылезает из машины, разминая затёкшие конечности. Тэхён вылезает следом, кутаясь в плед поверх куртки. Утро холодное и тёрпкое. — Вау! — Тэхён восторженно оглядывается вокруг. Пустой пляж, гладкий песок без следов, море в пяти шагах, солнце колючее, яркое, режущее глаза, почти зимнее. Морской воздух пропитывает одежду. Пахнет свежестью, свободой, несбыточными детскими мечтами и совсем немного — рыбой. Тэхёну вдруг от всего этого жарко и кутаться не хочется. Плед летит на песок, наспех снимаются кроссовки, капюшон отбрасывается и вот теперь действительно свободно — идеальное состояние. Тэхён идёт босиком по влажному песку, ноги холодные, а море так и манит прикоснуться кончиками пальцев. Тэхён зарывается руками в пепельные волосы, ерошит их, оборачивается и чуть не слепнет от внезапной вспышки. — Красивая фотография, — улыбается Хосок. — Хоть бы предупредил, — Тэхён улыбается тоже и ему вдруг хочется уткнуться носом в хосокову шею и дышать, дышать, дышать… задохнуться от переизбытка кислорода. — Спасибо, что привёз меня сюда. — Это, конечно, не Чеджу и тем более не Гавайи, но я рад, что тебе нравится. «Как мне может что-то не нравиться, если это делаешь для меня ты? Это даже больше, чем я прошу» — слова так и остаются несказанными, потому что всё это походит либо на новое начало чего-то долгого и счастливого, либо просто красивое прощание. Тэхёну хочется смеяться и плакать одновременно и он просто ждёт от Хосока чего-то, что стало бы знаком, как ему на всё это реагировать, как воспринимать. Хоть что-нибудь, ниточка, намёк, за что можно крепко уцепиться и не отпускать, потому что рассудок говорит не строить иллюзий, а сердце стучит бешено, а через секунду совсем не бьётся, и верить ему — это последнее на что можно полагаться. Они гуляют по пустынному берегу, рисуют палочками какие-то странные узоры. В некоторых тэхёновых рисунках Хосок узнаёт профиль коня и наигранно обижается. Тэхён находит несколько ракушек необычной формы, а Хосок строит водоканал (вообще-то башню) прямо у серебристой воды. Делают несколько общих селок, фото моря, неба, солнца, своих рисунков, ракушек — всего, что попадается на глаза. Всё в ту же картотеку, которая только для них двоих и никого постороннего. Ещё несколько общих моментов — достойное завершение последнему дню осени. Времени перевалило за обед, а из важного — ничего не сказано. Только остроумные фразы, но чаще — тишина, спокойная, не нуждающаяся в дополнении и разъяснениях. Хосок всё прокручивает в голове миллионы фраз (и, видит Бог, он никогда так много не думал), но начать разговор никак не получается, потому что фразу «Я тебя люблю» Хосок говорил многим и Тэхён в неё не поверит, нужно что-то весомей, чтобы тот не смог убежать от него. В какаотоке у него триста недавних сообщений с Юнги, который говорит, что самое главное — не упустить нужного времени и «действуй, блин. Размазня, честное слово. Вернусь из Америки — промою мозги. Ты чего так тупишь? Просто начни с главного». Намджун ему примерно с такими же словами тачку одалживал и добавил, что если после всего, что он для Хосока сделал — они не будут вместе, он просто перестанет с ними общаться. Друзья они, конечно, чересчур (советчики. Нет бы между собой разбираться), но, чёрт возьми, настоящие и преданные. Только таких подпускать к себе и нужно, только такими дорожить, только таких ценить. И вот сейчас он напрессованный их советами, да и момент подходящий, Тэхён на два шага впереди, в его куртке, родной совсем и одуряющий просто. А рот не открывается, слова не вылетают, хотя обычно же не заткнёшь его, но Тэхёну что попало говорить не хочется. Для Хосока это определённо переломный момент его молодости. Он сжимает руки в кулаки, останавливаясь. Вдыхает побольше морского воздуха в лёгкие и молится мысленно, чтобы до Тэхёна дошло, пожалуйста. Хосок и не знал, что может кого-то так сильно, до горловых спазмов и пятен перед глазами. — Тэхён, — скорее хрипом зовёт. Солнце заходит за серые тучи, непонятно откуда взявшиеся. Тускнеет небо, на улице уже словно вечер, хотя только что был обед. Младший оборачивается. Смотрит с надеждой такой стальной, даже пугающей немного. Хосока от такого Тэхёна прёт, потому что красивый не по земному совсем. Этот ровный нос, губы слегка приоткрытые, взгляд выжидающий, а на дно зрачков даже заглядывать боязно, потому что там такое творится, что Хосока поглотит сразу и с головой. В горле пересыхает и хочется хлебнуть прямо из моря. Но говорить нужно именно здесь и сейчас. Или так, или до конца дней молчать. — Я не умею красиво говорить, у меня специфическое чувство юмора и контры с собственной внешностью. Я часто не думаю над тем, что говорю и в целом легкомысленно отношусь к многим вещам. Я не вижу дальше своего носа просто потому, что не получается. Это не значит, что я не пытаюсь. Я туплю и у меня пунктик на Чимине. Я неуправляемый и если что-то решил, то меня не переубедить. — Зачем ты говоришь мне всё это? Я и так об этом знаю. — Потому что я вообще без понятия, как ты смог полюбить меня такого. Это же каким дураком нужно быть. — Хах, и на что я рассчитывал вообще? — шепчет себе под нос Тэхён, но ветер этот шёпот подхватывает и в уши Хосока вонзает миллионами отголосков. Хосок понимает, что опять ляпнул лишнего, когда Тэхён засовывает руки в карманы, сутулится и, разворачиваясь, идёт к машине. Секунды тикают маятником в голове, и Тэхён с каждым ударом стрелки отдаляется. Хосок срывается с места, бежит следом и хватает за запястье, разворачивая к себе. Между ними уже почти стена, выстроенная за секунду одной нелепой репликой. Ким почти недосягаемый и это пугает. В небе громыхает так не вовремя, и яркие вспышки молний взрываются перед глазами совсем некстати. — Тэхён, ты самый важный человек для меня, — слова даются тяжело, но сейчас главное не останавливаться и заставить Тэхёна поверить ему. Хосок этого желает больше всего на свете. — И, Боже, знал бы ты, как тогда, в квартире, я хотел, чтобы ты попросил меня остаться. И как в университете тайком следил за тобой, шёл по пятам до дома, а потом стоял под окнами и ждал, пока выключится свет, а ты, как назло, ложился спать под утро. Я помешан на тебе и эти маниакальные замашки меня пугают. Со мной такого правда никогда не было, я такого никогда в своей жизни не чувствовал, поэтому боюсь всё запороть. Тэхён смотрит ошарашено, сердце гудит вместе с раскатами грома, а рука старшего оставляет на запястье яркий след, словно от удара молнии. — Можешь больше ничего не делать, Тэхён-а. Теперь я всегда буду тем, кто будет делать первый шаг, ты только не убегай от меня, пожалуйста. Потому что ты лучшая часть меня. Я не собираюсь терять тебя, — Хосок смотрит в глаза Тэхёна и совсем неожиданно находит все ответы. — Эй, ты что, плачешь? — Заткнись, — всхлипывает Тэхён и хватает Хосока за капюшон, крепко обнимая. — Теперь ты не имеешь права отказаться от своих слов, ясно? — Никогда. Хосок засовывает руки в тэхёновы карманы, притягивает к себе ещё ближе, так, чтобы до хруста костей, до боли в суставах, чтобы вдыхать родной запах и растворяться в ощущениях. Тэхён отстраняется немного, смотрит в глаза, тянется за поцелуем, почти делится своим дыханием, но, вдруг резко сорвавшись с места, бежит к машине. Хосок смотрит озадачено, а спустя минуту понимает, что мокнет под ливнем, и бежит следом. Дождь смывает единственные следы на берегу — их. Дверь машины громко захлопывается, а Хосок сразу натыкается на одуряюще горячие губы Тэхёна. Рука автоматически нажимает на кнопку, активируя работу дворников, локти упираются в подлокотники и целоваться так — совсем неудобно, но когда от Тэхёна жарит температурой под сорок, а у самого уже сорок пять и пять, то всё остальное автоматически отходит на второй план. Тэхён теряется в каких-то совершенно диких ощущениях, перед Хосоком хочется вывернуться наизнанку, а получается лишь промычать в поцелуй, когда его идеальные руки тянут за волосы, прижимая ближе. Перебраться на заднее сидение оказывается делом не простым, особенно если оторваться от распухших покрасневших губ не получается ни разу. Локти и колени до красноты стукаются обо всё, что можно, и немного побаливают. Окна запотели, а снаружи — непрекращающийся дождь, что укрывает их от всего мира. И пусть они делали это множество раз — сегодня (они знают наверняка) будет особенным. У Хосока не получается расстегнуть пуговицы на кофте любимого, потому что нервы бьют по вискам, словно всё это в его жизни впервые. — Хён, у тебя руки дрожат, — замечает Тэхён и улыбается, облизывая губы, что стали ядовито-красными от непрекращающихся поцелуев. — У тебя тоже, — и снова поток глубоких поцелуев, достающих прямо до сердца, от которых не дышишь совсем, и голова так приятно кружится, от которых жмуришься сильно и кусаешься, потому что слишком приятно. Тэхён шепчет невообразимо проникновенно и низко «Я всё сделаю сам» и лезет руками под свитер Хосока, гуляет пальцами по идеальным мышцам спины и снимает ненужную ткань крупной вязки. Он проходится влажными поцелуями вдоль напряжённых вен на шее, опускается к груди, ласкает соски длинным языком, а Хосок прикладывается затылком к спинке заднего сидения и прикрывает глаза. От бури внутри крошит на атомы. Тэхёна всегда хочется до умопомрачения, такого разного, манящего, который знает, чего хочет… кого. Старший тянет парня на себя, обнимая. Снова утягивает в поцелуй и всё же избавляется от противной кофты, почти разрывая футболку, что была под ней. Между телами ни одного миллиметра расстояния, как можно ближе, кожа к коже, обцеловывать каждый сантиметр, оставлять отметины на выпирающих косточках, переплетать пальцы, языки и чувства. Оглушать громким дыханием, сбитым, низким хрипом, задыхаться, ловить губы на полувдохе и не выпускать до обморочного состояния. В паху уже мокро и жарко, хочется как можно скорее и грубее глубже, но томительные ласки только распаляют ещё больше. Тэхён пробирается рукой в хосоковы джинсы и ловит сдавленный выдох. Он судорожно избавляется от ремня, нарочито медленно расстёгивает молнию и высвобождает достоинство старшего, смотря в глаза снизу вверх и читая во взгляде какое-то немое поклонение и, безусловно, безумное желание. Тэхён берёт сразу глубоко и задаёт быстрый темп, они уже давно изучили привычки друг друга и мучить лишний раз совсем ни к чему. Хосоку кажется, что он сейчас отключится, потому что чувствовать, как головка с каждым толчком упирается в сокращающуюся глотку Тэхёна — просто выше его сил. Ким обводит нереально длинным языком головку, очерчивает каждую венку и помогает себе рукой. Заводит за щеку и прикрывает глаза, чтобы не видеть сексуального выражения на лице Хосока, потому что сам уже на пределе и может кончить, даже не прикоснувшись к себе. Он лижет размашисто, совсем не смущаясь, потому что они ведь уже давно не на том этапе, когда всё неловко и впервые. Хосок тянет пальцы Тэхёна в свой рот, кусает каждую фалангу, крепко удерживая ладонь. Тонкая ниточка слюны стекает от уголка рта до ключицы. Глаза в глаза. Страсть вперемешку с нежностью, открытость и, как хотел Тэхён — наизнанку. Хосок растягивает Тэхёна его же пальцами, добавив свои. Коленно-локтевая оказывается наиболее удобным вариантом. Тэхён хрипит низко, упирается лбом в стекло и сквозь дымку в глазах видит не на шутку разбушевавшееся море, сливающееся с серым небом, напрочь стирая границу горизонта, словно небо и вода друг без друга существовать не могут. И если Тэхён себя сравнивает с тёмными водами глубокого моря, то Хосок точно высокое небо над головой, синее, почти чёрное и далёкое, которое сегодня на Тэхёна обрушилось и которое так приятно держать в своих руках. Тэхён выгибается, когда вместо пальцев чувствует горяченный язык. Внутри всё сжимается и напрягается до предела, током пронзает каждую клеточку тела, губы, стёршиеся в кровь от поцелуев, грызут внутреннюю сторону ладони. — Я… больше не могу, — Тэхёну кажется, что он сейчас просто взорвётся новогодним фейерверком, сжигаясь в пепел. Хосок наклоняется к уху Тэхёна, языком проходится по ушной раковине, всасывает мочку вместе с длинной серёжкой и давит большими ладонями на живот, шепчет очевидное «Я люблю тебя» и входит одним резким толчком так, что на секунду в глазах у младшего всё меркнет. А потом Тэхён вообще выпадает из этого мира, потому что ему ещё так хорошо никогда не было. Хаотичные размашистые движения, смешанные с почти криками, дрожащие руки, сжимающие мягкую обивку сидения. Хосок целует вдоль позвоночника и сам не знает, как так долго держится. Ему Тэхёна хочется как минимум съесть, обглодать до косточек, всего, чтоб ничего не осталось. Младший сейчас весь мягкий как пластилин и делай, что хочешь. Хосок разворачивает Тэхёна, закидывает его ноги себе на плечи и ускоряет темп, чередуя мелкие толчки с ритмичными глубокими. Тэхёна разрывает на части, он прижимается губами к хосоковой шее, оставляет следы и растворяется в своём небе. Старший постоянно попадает по той самой точке, заставляя Тэхёна кричать. Безумно жарко, будто они действительно где-нибудь на Гавайях в эпицентре летних температур. С волос Хосока капает пот прямо на его щеку, солёно. Тэхён понимает, что долго они не протянут, поэтому обнимает сильней и шепчет сбито: — Хочешь в меня? Хосок заканчивается где-то в этом моменте. Они никогда не занимались сексом без презервативов, хотя Хосок, по правде говоря, всегда хотел. Он скулит от радости, делает ещё несколько глубоких толчков и, целуя Тэхёна в губы, ловит такой нереальный кайф, что сравнить в своей жизни даже не с чем. И думается Хосоку, что до этого дня он жил очень даже ограниченно. У Тэхёна внутри тепло разливается, он сжимается весь и, когда чувствует хосоковы губы на своём члене, не может сдержаться и ловит самый яркий оргазм в своей жизни. Они целуются ещё безумно долго, но, по меркам обоих, несправедливо мало. Хосок собирает влагу с разомлевшего тела языком, ведёт вдоль рёбер к шее, подбородку, очерчивает губы, приглаживает волосы, шепчет какие-то слишком ванильные слова… из песен, фильмов и книг. Все они, конечно, несравненно ничтожны по сравнению с тем, что он по-настоящему хочет сказать. Необъятные чувства он может передать только путём прикосновений, поцелуев и взглядом, что теперь всегда будет устремлён на парня, который одним своим присутствием сводит его с ума, переворачивает с ног на голову, до панических атак, нервных припадков и чувства, что ты самый счастливый человек на земле. — Намджун нас убьёт, когда узнает, что мы занимались сексом в его любимой детке, — улыбается Тэхён, чувствуя, что возбуждается снова от невесомых касаний к телу любимых идеальных пальцев. — Сдадим чехлы в химчистку, — шепчет Хосок и приглаживает волосы младшего, целуя в кончик носа. Тэхён обворожительный после секса, и до секса. И вообще всегда. — И мы занимались любовью, если что. Тэхён улыбается, тянется за очередным не последним поцелуем и понимает, что одного раза им явно было недостаточно. За окном дождь не прекращается, выехать всё равно не получится. Они изолированы от мира и общества в чужой машине. И, если совсем серьёзно, то хотели бы остаться в ней навсегда. Разве такое вообще возможно? Чтобы было достаточно одного человека на всю жизнь? Одним хватает одной жизни, чтобы любить множество разных людей, а тут вечности мало, чтобы любить одного единственного. Небо сливается с морем и никаких больше границ, никаких драм, и в этот раз — ничего фатального.