Со мной случилось

Рената сидела в своей гримерке и понимала, что совершенно не готова выступать. Вчера вечером она перебрала с шампанским, хотя Земфира предупреждала и велела быть осторожнее, а сейчас, когда до выхода на сцену оставалось несколько минут, женщина не могла думать ни о чём. Она была больше, чем уверена, что сегодняшний спектакль отыграет плохо и будет ругать себя ещё очень долго. Однако же выпивала она не без причины. В последние три месяца её не покидало чувство разрывающей внутренней тревоги и предчувствия чего-то плохого. В жизни происходили странные метаморфозы, связанные с дочерью. Их взаимоотношения можно охарактеризовать как нестабильные, потому что Рената никак не могла найти нужный подход. Она искала, но безуспешно. Любое неосторожное слово, словно камень, оттягивало назад. — Рената Муратовна, ваш выход. — Да, я уже все, иду, — громко вздохнув и закатив глаза, Рената направилась в сторону сцены. *** Уже вечером, когда трудный день, казалось, должен остаться позади, Литвинова вернулась в Париж, где её дожидались Ульяна и Земфира. Соскучившись по своим близким, она незамедлительно решила отставить разговоры о неудачном дней, однако от привычной тишины, которая царила в помещении когда Ульяна оставалась с Земфирой, ни осталось и следа. Они даже не заметили её прихода, поэтому Литвинова тихонько прошла в кухню, застав их в полумраке, смотрящими черно-белое кино, которое, по-видимому, выбрала Рамазанова. Трогательная картина вызвала теплые чувства на душе, пока она не обратила внимание на странную нежность дочери. Добровская, приобняв Рамазанову рукой, положила свою голову ей на плечо и тихо комментировала реплики героев. И, зная Ульяну, Рената сильно удивилась. Быстрым движением руки она нажала на выключатель, и кухню осветил яркий свет лампочек. Земфира повернулась, щурясь от слишком яркого света, и искренне улыбнулась, увидев Литвинову. — А мы тут это,— воодушевленно начала Ульяна, которая тоже обернулась, — фильм смотрим. Земфира предложила. — Какие вы молодцы, — она изящно прошла, присев рядом с ними на диван. Это был совершенно небольшой диванчик, на котором Рената любила сидеть по утрам, когда оставалась дома одна. Поднявшись с места, Рамазанова прошла к холодильнику. — Есть ты, конечно, не будешь? Да, Ренат? — Нет, что ты, Зе, лишние калории, — произнесла она, посмотрев на Ульяну и улыбнувшись, — но я бы выпила кофе. — Будет сделано, босс, — она открыла шкафчик, в котором стояла банка их любимого ароматного кофе, и принялась за дело. — Невыносимая, боже мой. Поговорила бы лучше со мной, а то сразу кофе делать. — У нас еще целая ночь, — поняв, что ляпнула, Земфира ударила себя по губам и невольно посмотрела на хитрое лицо Ульяны, — Вечер, вечер. У нас целый вечер, чтобы пообщаться. Ренате стало неловко. — А я прям не знаю, что вы по ночам вытворяете, — сказала девушка, закинув руки на спинку дивана. — Господи, — выдохнула Земфира, приподняв брови и сдержав хитрую улыбку на лице. Молчание со стороны Литвиновой нагнетало нехорошую атмосферу, отчего Ульяна мигом сменила тему: — Мам, а как театр? — как ни в чем не бывало поинтересовалась она, смотря прямо на безжизненное лицо женщины, которое в миг стало ещё более опечаленным и уставшим. Рената закатила глаза и попыталась собраться с мыслями, чтобы точнее выразиться. — Ужасно, — Земфира обернулась и вопросительно посмотрела на неё, скрестив руки на груди. Когда Рамазанова поняла, что случилось, Ульяна только молча наблюдала за матерью, которая вздыхала и опускала глаза в пол. — Я говорила, чтобы ты была аккуратнее с шампанским, — поставила та чашку с кофе на стол. — Воспитывать меня уже поздно, Зе. Дело сделано. — Только не говори мне, что ты читала с листа, — женщина присела рядом. Рената молча посмотрела на неё и вздохнула. — Я так и знала. — Ну всё, хватит. День и без того ужасный, а ты воспитываешь ещё. — Это пиздец, Литвинова. — Зе, я не пойму, ты не в духе сегодня? — Рената вопросительно посмотрела на неё. — В духе. — Что-то не похоже. Вся колючая, злая какая-то, — она расстроилась больше прежнего, — воспитываешь, хотя я не настолько сильно опозорилась, чтобы устраивать трагедию. — И ты совершенно не послушала меня вчера, когда я предупреждала и попросила быть аккуратнее. — Земфира, — Ульяна немного нахмурилась из-за такого недоброжелательного тона матери, — я не пила много. Совершенно чуть-чуть, чтобы расслабиться, — Ренату задевало то, что Рамазанова находила причину только в алкоголе, когда, на самом деле, внутри Литвинову разрывали переживания и гора неразрешенных проблем. — Знаю я твое «чуть-чуть», — обозлилась она. — Наверное, я пойду, Ренат. А ты пей кофе, пообщайся с дочерью, а то кроме театра не видишь никого и ничего, а Улька одна сидит тут целыми днями. — Да нет, у меня все хорошо, — пыталась вмешаться девушка, однако её присутствия, казалось, Рената даже не замечала. — Так, это последняя капля. Я пойду, а вы оставайтесь. Вижу, что у вас все отлично было. Спасибо за кофе. Женщина быстрым шагом направилась в комнату, громко хлопнув дверью.Теперь, когда она осталась совершенно одна, сердце разрывали эмоции. Откровенно говоря, ей было больно, и в такие моменты она принималась писать. Писала всё, что только придет в голову. Взяв свой любимый блокнотик, который ежедневно переносил бури и страдания женщины, она вышла на балкон. Закурив и собравшись с мыслями, Рената обнаружила, что писать нечем. В кармане куртки точно должен быть карандаш, однако же она проверила каждый по отдельности и ничего не нашла. Другого выхода, как вернуться и найти карандаш, у неё не оставалось. Влетев в комнату, она пробежалась взглядом по тумбочке, столу, на котором лежала куча исписанных бумаг и телефон, разрывающийся от вибрации. Недолго думая, Литвинова взяла телефон в руки, и была крайне удивлена. Перед её глазами, прямо на экране, стояла заставка в виде фотографии Земфиры. По мелированным волосам и спортивному костюму Рената поняла, что фотография достаточно старая. Телефон явно принадлежал Ульяне, чем женщина была шокирована. Не настолько плохо Литвинова знала дочь, чтобы заподозрить что-то неладное. Ульяна не была поклонницей Земфиры, уж тем более того жанра, к которому относилась её музыка, поэтому женщина искренне не понимала, что побудило дочь выбрать в качестве заставки фотографию своей приятельницы. Хоть и легкое, но эмоциональное, потрясение требовало ответа и успокоения. Тянуло перекурить, и чем раньше, тем лучше. На балконе, совершенно забыв о блокноте, женщина молча курила и терзала себя неразрешимыми вопросами, ответить на которые не получалось. Сначала нежная идиллия Ульяны и Земфиры, увиденная сегодня, теперь это. Она продолжала терзать себя, пока её не прервали шаги вошедшей Земфиры. Женщина долго искала в карманах своих шорт пачку сигарет и, найдя её, уже приготовилась закурить, если бы не отсутствие зажигалки. Рената молча зажгла зажигалку и поднесла ближе, чтобы та прикурила. В итоге, обе молча курили, хотя каждой хотелось выговориться. Первой решилась Рамазанова и, без доли сомнения, начала диалог: — Зачем ты ушла? — спокойно спросила она. — Если бы я этого не сделала, между нами произошел скандал, а сейчас, я думаю, ни тебе, ни мне он не радость. — Мне он никогда не в радость, — буркнула женщина. — Судя по тому, что ты напала на меня несколько минут назад, ещё как в радость. — Не неси бред, Литвинова, — взгляд пал на блокнот, который незаметно лежал на подоконнике. — Решила пожаловаться ему, какие все суки? — Когда переполняют эмоции, нужно писать, — Рената старалась говорить серьёзно, всеми силами сдерживая улыбку, — да и, я считаю, писать всегда нужно, даже когда у тебя все хорошо, чтобы не забыть как это делается... — Так получаются лучшие песни, — прервала Земфира. — Так получаются лучшие сценарии, — все-таки улыбнувшись, продолжила женщина, — но, увы, не лучшие фильмы. По недовольному лицу Рамазановой стало ясно, что женщина всё ещё чем-то недовольна, и из-за этого Литвинова ощущала неприятное напряжение. Обычно, когда случались подобные ситуации, они не общались некоторое время, пока кто-то первым не прерывал молчание. Сейчас же Литвинова не знала, хотя и догадывалась, из-за чего женщина себя так ведёт.Набравшись терпения, спросила: — Скажи мне, Зе, чем ты снова недовольна? — А ты как сама думаешь? — огрызнулась Земфира. — Я думаю, что ты меня замучила своей необоснованной агрессией за этот короткий вечер. — Пиздец, вот оно как. Что же ты раньше молчала-то, я бы не приезжала, чтобы не смущать ваше высочество. — Господи, — она развернулась к ней, расстояние сократилось настолько, что обе недовольно сверлили друг друга взглядами. — Ну что я опять сделала? Умолчала о позоре в театре? Двух выпитых бутылках шампанского? Ну что, Земфира? — Ты плохая мать, Рената, и прекрасно знаешь, что я злюсь из-за Ульки. Литвинова отошла и замолчала. Она попыталась взять сигарету, но руки предательски затряслись, выдавая волнение. Тупая тишина повисла между ними, и Земфира, явно не желающая её терпеть, намеревалась покинуть балкон, но была остановлена Ренатой. — А у вас? — отчаянно прошептала она, не отводя взгляд. — Что у вас? — У кого, у нас? — Рамазанова совершенно не понимала, о чём ведет речь Рената. — Что у вас с Улей? Земфира, ошарашенная таким странным вопросом, стояла в недоумении, не зная что ответить. — Помоложе захотелось, да? Меня уже недостаточно? — каждое слово отдавалось в ушах Земфиры, отчего женщина чувствовала глубокую боль, а мысли одна за другой твердили, что это — предательство. Её предают, причем самый близкий человек, какими-то двумя предложениями, разбивая самое дорогое, хрупкое, что в ней существовало. Литвинова смотрела на неё таким озлобленным взглядом, полным ревности и боли, что было трудно не заметить, но Земфира не замечала. Погруженная в себя, она еле нашла силы, чтобы как-то отбиться: — Я ухожу, — и молча покинуть балкон, не закрыв за собой дверь. Сидевшая за столом в кухне Ульяна удивилась, увидев, что Земфира стояла одетая и нервно разыскивала пальто. — Земфира, — голос девушки заставил женщину поднять глаза, — что случилось? — Ничего страшного, — тихо проговорила она. Девушка заглянула в комнату в надежде обнаружить там мать, однако Ренаты не оказалось. Она быстро догадалась, что там, вероятно, на балконе произошел серьёзный конфликт. — Не верю, — отрезала она, пройдя в комнату и надевая на себя свитер и другие вещи. — Не надо со мной идти, — предупредила Земфира и вышла из помещения, быстро спускаясь по лестнице. Остановившись где-то на втором этаже, она присела в угол, обхватив свои колени рукам и опустив голову. Рамазанова многое не понимала и старалась ответить себе на кучу вопросов, волнующих в данную минуту. В голове не укладывалась мысль, что Рената могла сказать такое прямо в лицо, зная, как она реагирует на любое лживое высказывание. Да и как она могла сомневаться в ней? В человеке, с которым она вместе больше 12 лет. Земфира не могла поверить во все происходящее и еле сдерживала себя, чтобы не устроить истерику. На верхних этажах раздались шаги, и кто-то быстро спускался вниз, но женщина не двинулась, надеясь, что прохожий просто пройдет мимо. — Как хорошо, что ты тут, — громко сказала Ульяна, стараясь привести дыхание в норму, — я бежала, думала, что ты ушла бог знает куда, а ты тут остановилась. — девушка присела напротив, положив ладонь на плечо. Нехотя Земфира подняла голову, посмотрев на неё . И сейчас, в полутьме, в Ульяне она отчетливо видела Ренату, как тогда, 12 лет назад, когда они впервые встретились. Мягкий и очень добрый взгляд, каким смотрела девушка, был настолько похож на взгляд Литвиновой, что помимо боли женщина ощутила родное тепло. Рамазанова улыбнулась, продолжая грустно смотреть ей в глаза. — Земфира, — девушка сама не заметила, как потянулась ближе, прямо к губам, робко целуя её. Женщина прикрыла глаза. Поцелуй, безумно схожий с их поцелуями, и губы, которых Земфира так нежно касалась — все напоминало о Ренате. Дотронувшись ладонью до её щеки, она не прерывала поцелуй, лишь изредка отстранялась, отворачиваясь, а потом снова целовала. Целовала и проклинала себя за это, но остановиться не могла, потому что сердцу не хватало любви. Прервав поцелуй, Ульяна, прикрыв глаза и улыбнувшись, обняла женщину и положила голову на родное плечо. Земфира то смотрела в пол, то закрывала глаза и пыталась прийти в себя. — Если я не скажу тебе это, то, вероятно, в моей жизни ничего не поменяется, — начала она. — Но я люблю тебя, и хочу, чтобы ты об этом знала. В ответ минутная тишина, а после — ненавязчивая отстраненность. Рамазанова встала во весь рост и закрыла лицо руками, простояв так несколько минут, а после сказала: — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — девушка оказалась под прицелом зеленых глаз. — А что тут понимать? — Например то, что ты совсем юная, и разница в возрасте почти 26 лет, — Земфира прерывалась на паузы, но все же хотела договорить, — или, например, что мы с Ренатой вместе уже 12 лет, и она этого не переживёт? Ульяна вздохнула. Земфира не до конца хорошо понимала её, и это огорчало. — Но что мне делать? Земфира, что мне делать? — срывая голос, спрашивала Ульяна. — Что делать, если в моей жизни пустота? Если моё одиночество угнетает с каждым днём все сильнее, а мать даже не подозревает об этом? Что делать, когда женщина моей матери заботится, переживает, летит из другой страны просто для того, чтобы побыть со мной? Мне нечего не остается, как влюбиться в неё. Влюбиться в человека, которому я не безразлична. И, Земфира, если ты хотя бы что-нибудь, господи, хотя бы что-нибудь чувствуешь ко мне, подай знак. Скажи скажи хоть что-то или сделай...Я не переживу этой пустоты, твоего молчания. Перед ней стоял ребёнок. Беззащитный, смущавшийся себя ребёнок, робко отводящий уставший взгляд в сторону. Не было сейчас той улыбчивой Ульяны, которую знали друзья и Земфира, не было того света и тепла в её юном лице, только отчаяние. Женщина смотрела на её ладони, подрагивающие от страха; на ладони, которые не находили себе места, а сердце сжималось. Сжималось, когда Рамазанова изредка пробегала взглядом по застывшей в волнении фигуре. Сейчас она не находила ничего от Ренаты, кроме похожих чёрт лица, была только она сама, Ульяна Добровская, разрывающая её сердце отчаянной искренностью. Только Земфира не до конца понимала происходящее, обрушившееся на голову словно потолок, была не в состоянии здраво осмыслить с пулей, подаренной Литвиновой, в сердце. Лишь из последних сил женщина держала себя в руках, чтобы не дать волю лишним эмоциям. Несколько минут затянулись, и обе чувствовали, что слишком. Молча, не подавая ни голоса, ни элементарного знака, думали о своем, и только лицо выдавало мизерную часть того личного, происходящего внутри. Ульяна видела глаза Земфиры, полные растерянности, слышала тихое дыхание сквозь тишину подъезда. И даже сейчас женщина была красива, таинственна и очаровательна: и в этой растерянности чувствовалась жизнь, ведь она была не пустой, как у многих людей, которых наблюдала Ульяна, а другой. Искренней и глубокой, поражающей сердце не только женщины, но других людей. И сейчас девушка чувствовала, что не зря, совершенно не зря открылась ей. Она уверена, что если ответа не последует, Земфира никогда не предаст её чувств, рассказав матери или другим людям, а будет хранить в себе до конца. Рамазанова чувствовала, что должна была что-то сделать. Сейчас обе пребывали в том состоянии, когда любой поступок, совершенный на эмоциях, имел бы долю авантюризма, который мог втянуть Ульяну во что-то нехорошее. В такой сложной ситуации, когда Земфира находилась не просто в чужом городе, а в другой стране, без связей, родственников или знакомых, уйти далеко — невозможно. Она никогда не думала, что окажется в таком положении. Уверенность в единственном близком человеке являлась гарантией того, что не останешься выкинутой на улицу. Что говорить, Земфира прилетала сюда только ради Ренаты, а сейчас должна бежать от неё. — Уль, — женщина подошла ближе, взяв Ульяну за руку и посмотрев в грустные, уставшие глаза. Колеблясь, мучаясь, не зная как быть убедительной и при этом не ранить девушку, Рамазанова продолжила.— Мне сейчас нужно уйти. Слова ударили в голову, и если бы не её теплая ладонь, за которую Ульяна держалась, как за последнюю надежду, девушка бы не выдержала. — Куда ты пойдешь, Земфира? — сильнее сжав ладонь, проронила Ульяна. — В отель. Вернуться в квартиру Ренаты, — Земфире было странно осознать всю нелепость произнесённой фразы, — не могу. Озадаченность, пойманная на лице девушки, смутила её. Очевидно, что Ульяна очень боялась одного — её ухода. Не временного, как часто случалось до этого момента, а другого, из-за которого их пути могут больше не пересечься. Видимо, девушка не настолько плохо знала приятельницу матери, чтобы это не учесть. — Хочешь сказать, что ты насовсем уходишь? — Не знаю. Честно не знаю, Уль. — Что могло случиться, чтобы ты решилась на такой шаг? За 12 лет у вас с мамой случались грандиозные скандалы и ссоры, я знаю, но сейчас. Я даже предположить не могу, что могло тебя так сильно ранить. — Слова ранят. Иногда слишком сильно, чтобы пересилить себя. В моем случае слова равносильны предательству, и мне нужно ещё как-то пережить это. Объяснить себе то, что, казалось, не требует и не потребовало бы объяснений, — Земфира нахмурилась, чувствуя, что сбивается с темы. — И все же, у меня есть просьба. Одна. Ульяна кивнула в знак согласия. — Иди сейчас домой. Нет, я серьёзно. Тебе незачем за мной мотаться, а осознавать, что может случиться всякое, и пускать ситуацию на самотек я не могу. Мне нужно быть уверенной, что с тобой все будет в порядке. — Но я же не могу.. просто так, Земфира..— девушка не договорила. — Постарайся, Уль. Ради меня постарайся, — женщина сильнее сжала теплую ладонь, — и ради Ренаты. Пожалуйста, не оставляй её в такой серьёзный момент одну. Ты нужна ей сейчас. Рамазанова выдохнула, сказав все, что хотела сказать, и Ульяна, внимательно выслушав её, согласилась. Может, нехотя, переступая через себя, но согласилась. Девушка не могла не согласиться с человеком, которым так дорожила. — Тогда и у меня к тебе просьба, — женщина молча смотрела на неё.— Позвони завтра, когда будешь в Москве. Я должна знать, Земфира. Последнее "Земфира" растворилось в тишине с уходом Ульяны. Ещё несколько минут женщина стояла на месте и вслушивалась в отдаляющиеся шаги, и, только после того как дверь захлопнулась, она медленно побрела вниз по лестнице, прямо на выход.