Серая цапля

Заключенный Меня, как и полагается, со скованными за спиной запястьями, в сопровождении конвоя вели на душевную беседу с представителем местной церкви. Решётчатые двери противно скрипели одна за другой, оповещая о приближении. Все эти звуки вызывали внутреннюю дрожь и желание закричать. Боль, обида, даже ненависть — тяжело держать себя под контролем. — Лицом к стене, — скомандовал контролёр, одной рукой открыв дверцы небольшой камеры, а второй придерживая мою макушку. — Заходи. Двери закрылись. Связка ключей спрятана. Я стоял, склонив голову, ожидая прихода человека в рясе. Мне не хотелось исповедоваться, но высказаться я был не прочь. Рассказать всё, что помню, найти человека, который хотя бы выслушает, а не махнет рукой, думая, что это очередная выдумка больного воображения. Тяжко носить в себе камень, что водрузили, заставили тащить, обливаясь потом. Хочется очищения, и не перед кем-то, а для себя самого. Медленные шаги глухо доносились с противоположной стороны. Худощавый мужчина средних лет, довольно высокий, не менее ста девяноста ростом точно, с заметными морщинами на лбу и вокруг глубоко посаженных тусклых глаз. Его волосы были идеально, гладко зачесаны и разделены больше в левую сторону, он приближался к клети. Подойдя, поприветствовал, как положено священнику. Я покорно ответил. Ник, так звали мужчину, уселся на подготовленный ему табурет, сложил руки. — Что тревожит тебя, сын мой? — миролюбивый голос тёплой волной разлился по моему телу, я давно отвык от доброй интонации. Слезы тут же накатились на глаза, но не посмели пролиться. — Я хочу… — голос явно дрожит, выдавая неуверенность. Вдруг вижу Аккермана, что зашел на огонёк. Он окинул взглядом присутствующего наблюдателя, тот даже не заметил его. В наушниках смотрителя раздавались нечеловеческие вопли — подслушал, когда меня сюда вели. Ник тоже почувствовал присутствие капитана, хоть и спиной, колкими ощущениями в затылке, наверное, но не повернулся, только нервно сжался. Конфликт, что ли? Ривай облокотился о стекло окошка для встреч универсального помещения, затаился в ожидании исповеди. Зачем он пришёл? — Я должен признаться в том, чего не совершал, — говорю тихо, надеюсь, меня слышит только Ник. — Тц… Все так начинают свой рассказ, какие же вы одинаковые, на самом деле, — незамедлительно плюнул капитан. Ему и правда можно тут присутствовать? — Я не знаю, как это сказать, святой отец, — не обращаю внимание на капитана, тут ничего не поделать, продолжаю. — Мне стыдно признаться во многих совершенных мною деяниях, но одно я могу сказать точно: то, из-за чего я здесь, не делал. Я не насильник, не убийца и уж тем более не каннибал, — моя голова склонилась на грудь, что тяжело вздымалась и опускалась. В данный момент я боролся сам с собою. Мне было чертовски неуютно. Оказывается, это не так уж легко, взять и все рассказать. Это сразу заметил Ник и решил подтолкнуть меня несчастного, помочь излить душу. — Эрен? Так ведь? — не ожидая подтверждения, мужчина продолжил. — Начни историю сначала, и тогда, возможно, ты найдешь все ответы на свои вопросы. Я усердно рассматриваю обувь, прячу взгляд. — Наверное, Вы правы, — тяжелый вздох. — Все вышло так глупо… Сказать, что я безгрешен, — Вы начнете доказывать иное, ибо чистых душою и совестью нет во всем белом свете, — печальная ухмылка на моих устах. Что я сделал, если вычеркнуть приписанные к моему имени через жирное тире слова: убийца, насильник, маньяк и тому подобное? Что от меня самого останется? Неудавшийся студент, который принадлежал почти всегда лишь самому себе, не подчинялся контролю неравнодушных людей, не прислушивался к словам друзей. Ветер в голове, да и только. А сейчас я могу наблюдать итог своему безрассудству. Ну что же, пора поведать правдивую историю лицу духовного сана. Действительно, это далеко не исповедь, а простое желание вылить все накипевшее за весь этот период пребывания в заточении ума и тела. Понимаю, что всем плевать на мои слова, и даже этому священнику, который просто выполняет работу. Начинаю прокручивать все свои воспоминания о последнем дне свободы. Они проглядываются мутно, но все же лучше, чем ничего. — У меня не было надлежащего воспитания, крепкой опоры… Потому передо мной открылось всего два пути: таскать тряпку и набираться опыта за гроши или же подрабатывать в одном из ночных клубов. Да, он для лиц нетрадиционной ориентации, зато я был сыт. Не буду уклоняться, меня все устраивало, мужчины не менее привлекательны, чем женщины. Днем — рутинная учеба, а вечера были разбавлены неоновыми огоньками, запахом алкоголя, танцами полуоголенных тел и томными разговорами. Меня взяли барменом, обучили сему мастерству. А я и доволен, работаю. Хочешь не хочешь, внимание многих посетителей было приковано ко мне. Несмотря на все, я старался сохранять дистанцию: слишком близкий контакт не для меня, понимаете? Вижу, как от этих речей у начальника отделений задергался левый глаз, он приложил к нему безымянный палец руки, успокаивая нервный тик, а это только начало истории. Может, не будете слушать и уйдете, капитан? — Вскоре началась шумиха о нахождении расчлененных трупов детей-мальчиков. Как мне потом стало известно, все происходило недалеко от нашего заведения. Видимо, урод, что промышлял этим делом долгие годы, перебрался в наш район. И так вышло, что я знаю его, но не могу вспомнить лица… В вечер, на кануне моего ареста, я сдал смену, ибо был выходной и я работал с открытия. Уже собирался уйти, когда меня окликнул мужчина, сидящий за барной стойкой последний час точно. Он недавно появился на просторах нашей голубой гавани и приходил каждый вечер. Ничем неприметный, настолько ничем, что я даже не могу вспомнить, как он выглядел. Только руки, которые все время били пальцами об стол, будто нервничал. Мужчина кивнул моему сменщику, заказал выпивку на двоих — я не отказался. Признаться: устал, да и спешить было некуда. И вот, рюмка за рюмкой, разговор налаживался. Мой язык мне не подчинялся, а тело начало реагировать на легкие поглаживания моей ноги рукою все того же незнакомца. Он внимал моему рассказу и вовсе не касался вопросов о своей личности. Изрядно напившись, я уже был не в состоянии соображать, лишь вздрагивал от его прикосновений и шепота на ухо, который будоражил мою кровь, вызывая желание отдаться. — Бля… — вылетело громко у Аккермана. Что, уже уходите? Ник не мог сделать замечание и перебить меня, а я сделал вид, что ничего не слышал и продолжал свой рассказ. — Я совершенно не помню, как мы очутились в каком-то странном месте, этот момент совсем выпал из моей памяти. Мужчина вел себя нетерпеливо, а вот это помню, пытался прижаться. Задавал странные вопросы… Вокруг стоял тяжелый запах… Когда я осознал всю серьезность ситуации, то начал отступать назад. Споткнулся о что-то и упал… Господи… Я увидел то, что никогда бы не пожелал видеть: труп ребенка, завернутый в тонкий целлофан. Его тельце было оголенным, на шее я углядел ровную красную линию — след от удавки, полагаю. В этот самый момент я почувствовал, как хваткие пальцы сомкнулись на моем горле. Мне стало страшно настолько, что даже потерял сознание. Очнулся я и узрел ужасную картину… Даже Вам, — наконец поднял опущенные глаза, заглянул в лицо священнослужителя, — Я не могу этого рассказать. Мне же был поставлен укол, думаю, парализующего действия, потому я не мог шевелиться — наверное, чтоб не сбежал или не оказал сопротивление. Когда чудовище закончило свои дела с предыдущей жертвой, то стал приближаться ко мне, и я даже невольно подумал, что мальчишка еще легко отделался: на момент всех издевательств он уже был мертв, а мне, чувствовалось, придется пройти все круги ада без навечного наркоза. И вот момент, когда казалось, всё… Меня настигла новая доза из шприца, погружение в темноту, но, видимо, ненадолго. Я лежу, обнимая труп бедного мальчика, совсем холодного, весь перепачкан, окутан кровавой вонью, вижу еще несколько целлофановых свертков в противоположном углу комнаты. В руке зажат хирургический ланцет, которым всего недавно на моих глазах срезались куски кожи несчастного. И пока я соображал, для чего это делалось, хлипкие двери разлетелись под ударом людей в черной форме, что ловко повязали меня и усадили в одну из машин. Ну, а конец истории… Я думаю, вы догадались, каков он. — Верно, не бывает, чтобы человек был безгрешен, — Ник быстро подхватил разговор, не давая мне утонуть в воспоминаниях. — Все мы совершаем ошибки и должны за них расплачиваться. И если человек признает все свои пороки и обращается к Господу Богу нашему, все его прегрешения уйдут с молитвой в сердце. Главное — отдаться, окунуться в веру всей душой, и ты получишь спасение…— да уж, стандартные фразы лились одна за другой. Вижу, как Ривай скривил рот от слов священника. Взбесился и толкнув горе-смотрителя, направился прямиком к мужчине в рясе. Резкое движение, и Ник уже обхватывает своими руками руку капитана, что схватила за черное одеяние в районе груди, скомкав его в кулак, натягивает. Я аж вскочил в испуге от неожиданного кордебалета. — Значит, с твоих слов выходит, что, лишь помолившись, Бог примет тебя в свои объятия, даже если ты убийца… А как же жертвы? Как те бедные дети, которых насиловали, издевались над ними, а потом убивали? Они тоже грешники? Кто помолится о них? О их душах, которые больше не имеют земного тела? — капитан сыпит, как обычно. — Ты распинаешься о справедливости, о Божьем суде… Где он? Почему все эти мрази, высиживающие свои зады тут, жрут, живут и отравляют воздух, а безвинные лежат под двухметровым слоем земли? Неужели их грехи настолько были велики, что мир захотел избавиться от них таким жестоким способом? Скажите мне…— Ривай, не колеблясь и минуты, ударил Ника с широким размахом, разбив тому губу. Святоша только и зашипел от боли — помалкивает. Думаю, прекрасно понимает: капитан говорит очевидные, даже правдивые вещи и, повидав многое в этих стенах, глаголит истину. Но как бы ни был он прав, священнослужитель обязан донести Слово Божье, вернуть раскаявшегося на путь истинный, дать надежду и поддержу человеку, несмотря на его поступки. В этом месте, похоже, как раз-таки и разошлись мнения двух мужчин. — Чего молчишь? Сказать нечего?! — начальник отделений не собирается останавливаться и трясет священника, как ветку со спелыми яблоками. Вот-вот посыплются. Я же через прутья мог только наблюдать и хлопать глазами — капитан все вопросы решает исключительно с применением силы. Так он разговаривает, так он выражается, общается. — Весть о спасении обязана быть услышана всеми без исключения, — Ник выдавливал из себя слова, явно не желая проводить дискуссию. — Да что ты? Кого собрался спасать? Это тупое отродье, что ли? — капитан потянул священнослужителя со стула заставляя привстать. — Мне достаточно придурка в двадцать третьей, что дни и ночи шепчет какую-то хрень, как бабка-ведунья. И этого туда же решил? Ривай прозорлив — сейчас я очень податлив, лепи, что хочешь. Попав в такую дурацкую ситуацию, единственное, что мне остается, — молиться. Но, похоже, он не позволит. — Пошел вон! — крикнул он прямо над ухом человека в черном, уже мятом, одеянии и задал траекторию полета. — А этого я спасу сам, не волнуйся. Капитан Нет, я не сменил свой настрой к несчастному парню в один миг. Потому что каким надо быть безмозговым-неудачником, чтоб так встрять? Поделом. Но то, что чутье меня не подвело, порадовало. Достаточно взглянуть на этого доходягу: ему к лицу улыбка, беззаботность, задорный смех, жизнь, но никак не кровь и смерть. Возможно, я готов был сделать шаг навстречу заключенному, но еще не решился: колеблюсь. Потому что подобное поведение мне в новость. Послав куда подальше служителя Бога, я занял его место, усевшись на стул. Уставился совершенно молча, как на животное в зоопарке, изучая Йегера. Но тот не чувствовал себя таковым, наоборот — звериная опасность исходила от меня, я на взводе, перебираю свои пальцы, изредка потрескиваю суставами. Вся эта ситуация просто разрывает меня пополам. От такого гипноза ему стало дурно, парень отвернулся. О чем думаешь, букашка? Осуждаешь мордобитие священнику? Теперь понял, что со мной шутки нельзя шутить? Но разговаривать я с тобой не хочу, поддержка и жалость — это не ко мне. А ведь действительно так. Сострадание не входит в перечень моих личных качеств. Выхожу из комнаты встреч и допросов в коридор, так ничего и не сказав парню, которому так нужна поддержка и надежда. Что же мне удалось разглядеть в этом щенке? «Исповедь» вызвала доверие, подрагивающий временами голос не выражал особых ноток наслаждения, что присуще подобным уродам. Как они не стараются прикинуться мучениками, слова выдают их с потрохами. И только единицы могут заставить поверить во все сочиненные ими небылицы — хорошие актеры. Но только не этот недоумок, который не способен даже мозгами пораскинуть, чтобы избежать приложений дубинкой. Мои мысли остались в тех четырех стенах, откуда сейчас выводят заключенного. Я до сих пор ощущаю, как учащенно бьется пульс парня, как трясутся его поджилки — он не врал… Эрена, под пылким наблюдением и периодическим пиханием в спину, уводят в свою «спальню, столовую и сортир в одном флаконе». Он мелко оглядывался на меня на протяжении всего своего пути. Видимо, чего-то ждал. Но мне ему нечего дать, я скуп на эмоции и на чувства. Утро следующего дня не обошлось без жертв. Йегер, как всегда, умудрился отличиться и отхватить. Ну что же, внимание обращать на себя он умеет, как и сносить его последствия. Благо все заживает быстро, как на собаке. Серость падающего из окон под потолком света разбавляли тусклые лампочки. Все зеки заняли излюбленную позу — позу цапли. В каждой из камер была проверка, что проходит утром и вечером изо дня в день. Я редко доставлял себе удовольствие лицезреть голые зады — издержки профессии. Но сегодня решился порадовать своим присутствием, особенно некое лицо. Стандартная процедура. Эрен стоит на одной ноге, поджав к себе вторую, руки расправлены в стороны, пальцы широко разведены. Повернут к своему окошку, единственной отдушине в этой рутине, пока по его «роскошной мебели» отстукивают деревянным молотком. Эрд был дотошным к подобного рода вещам, чисто исполнял свои обязанности. Эрен прикрыл глаза, вслушиваясь в эти монотонные звуки. Что, чем тебе не лес с чрезмерно расплодившимися дятлами, которые уже час как долбят то там, то сям? Красота, согласен. Я решил подпортить его идиллию и приблизился. — Раздеться! — голосом с поселившейся в нем хрипотой выдал приказ. — Оглох? Йегер завел руку за спину, схватив за грубую ткань, потянул ее наверх: зачем расстегивать, застегивать, когда можно снять через голову — быстро и удобно. Рука отведена в сторону, положила часть одежды на лаву. — Живее, — я не собираюсь тут полдня торчать. Заключенный Я бросил взгляд на него, а после нехотя повернулся. Ты так нетерпелив, капитан? Не особо хочу пред тобой раздеваться, что не ясно-то? Но ты как всегда ни черта не видишь. Настаиваешь. Ладно. Тогда смотри внимательнее! Я стал демонстративно расстегивать мелкие пуговички на ширинке штанов. Тут же вспомнив подобный элемент в танце страсти от Бертхольда и Райнера. Эти ребята профессиональные танцоры, зажигали в клубе так, что вставало у любого, в независимости от ориентации. Почему бы не повторить? Все для тебя, офицер. Постукивание молотка выдавало ритм, под который бедра так и начали вилять сами собой, делая процесс раздевания более соблазнительным для зрителя. Приспускаю серую робу ниже, показываю кромку белья, без стеснения провожу пальцами по своим губам, спускаюсь на грудь, прошелся полумесяцем по торчащим от худобы ребрам, нырнул в трусы, как это делал светловолосый стриптизер Райнер. И тут настала бы очередь Бертхольда с великолепным «па» и демонстрацией ягодиц, но Аккерман, конечно же, не разделил мой настрой, выхватил орудие осмотра у проверяющего и приложился по лбу горе-соблазнителя меня. Как же больно! — Все еще пусто, — фыркнул капитан, склонившись к присевшему мне от удара и звона в ушах, зарыл пальцы в пряди волос, сжал, — Кто тебе разрешил выйти из позы? Быстро, в исходную! Сцепив зубы, я послушно встал, «перевоплотился» в цаплю, слегка покачиваясь от головокружения. Чувствовал себя героем: ублажил свое либидо. Поплатился, да. И ладно. Объект среагировал, мне от того хорошо; кошу глаза на начальника отделения. Он по своему обычаю просверлил меня взглядом, заложил руки за спину и вышел из камеры — его работа была выполнена. Следующий день прошел без эксцессов: у меня жутко болела голова после вчерашнего, настроения не было. На этот раз я спокойно разделся, но взгляд с издевкой все же был, и Ривай не мог его не заметить, как и то, что от деревянного молоточка виднелась шишка на лбу (перестарался он таки), выпирает через челку; припухлость опустилась на глаза фиолетовым отеком. Я единорог из волшебной страны. «Капитан, не боитесь мою последнюю ложку мозгов в кашу превратить?» — мне так хотелось задать ему этот вопрос, но не решился. К слуху донесся голос дежурного. Он докладывал о завершении проверки Аккерману. Уходят. Капитан Я почему-то задержал взгляд на хилом тельце Эрана сегодня, потому быстро сбежал из камеры заключенного да и вообще заперся в своем кабинете, ссылаясь на работу. И это не в коем разе не обман: завтра мне вести кипу отчетных документов в управление. Каждые три месяца я выезжаю с зоны отчуждения, дышу, как нормальный, человек и даже позволяю себе некие вольности. Почему нет? Имею на это полное право, ибо сижу, как узник, наравне с осужденными. Первое, что делаю после сдачи бумажной требухи, — гуляю по городу до темноты. Брожу, рассматривая рекламные стенды, завлекающие вывески, посещаю несколько мест по просьбе. Ханджи как всегда настрочила целый список очень нужных ей вещей, Майк ограничился только табачной продукции, Эрвин заказал дорогую выпивку… На кой черт, спрашивается? Далее мой сюжет может варьироваться: иногда я хожу в кино (на любой сеанс, все равно, какой), после устраиваюсь в облюбованном мотеле с не единожды проверенным баром. Или же игнорирую развлекательную программу и заливаю себя спиртным до утра, ибо выпить надо много, чтоб копыта полностью отказали. Собственно, всё, мини-отпуск закончен. В этот раз ничего не изменилось, все по накатанной программе, разве что Эрен Йегер отчего-то все еще тут, в моей голове. Сладкий португальский порто, жидкость насыщенного цвета темного янтаря, налитая в стакан, разговаривала со мной, показывала странные вещи. Парнишка танцевал, в покачивающемся вине оголяясь: выпирающие кости, впалый живот, он ласкал себя в запретном месте, томно прикрывая глаза. — Кыш-кыш, — я отмахивался от него, как от мухи или какого-то другого назойливого и вызывающего брезгливость насекомого, замахав ладонью над тарой с питьем. — Не надо, — махай не махай, всё одно. *** «— Я вам нравлюсь? — парень выгнулся кошкой, демонстрируя свои телеса, и, не долго думая, направился прямиком ко мне, помуркивая. Руки вытянулись вперед, пытаясь прикоснуться, что я, конечно же, не позволял — отхожу, уворачиваюсь. Я хотел было образумить это отродье какой-нибудь эдакой угрозой, но голос пропал. Мои попытки были безуспешны, я то и делал, что хватал воздух, заглатывая его совершенно беззвучно. А тем временем, Эрен подходил ближе, то сгибая, то разгибая фаланги пальцев, создавая видимость царапания. Заключенный был абсолютно нагим, и это не смущало меня: конечно, кого в этих стенах смутит подобное, когда ты каждое утро наблюдаешь чьи-то зады. — Или не нравлюсь? — непонятно, как так произошло, но Йегеру в мгновенье ока удалось преодолеть дозволенную дистанцию. И вот он уже заглядывает в мои серые глаза, выражающие негодование, желание поколотить хорошенько одуревшего, который навис надо мной и вот-вот коснется своими пальчиками. Глаза странно поблескивают, а улыбка перекошена. Я почувствовал, как моя спина влипла в просветы меж прутьями в попытке отступить. «Ну что же, сейчас ты у меня взвоешь от наслаждения!» — подумалось, когда я прицелился и нанес удар. Что? Как такое возможно? Промазал? Кулак прошел в миллиметрах, но как-то странно. Еще один удар, и снова промах. Но теперь заключенный и вовсе исчез с глаз, оказался за спиной. Он засмеялся и, не дожидаясь новой моей атаки, набросился…» И в тот момент, когда он уже собирался вцепиться в камуфляжную ткань, раздался голос: — Здрасти, здрасти! — двери бесцеремонно распахнулись, и в кабинет ввалилась Ханджи; кто же еще, как не она. Пожаловала за своими вещичками — ясно как день. Она приземлилась на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, закинула ногу на ногу и подперла подбородок ладонью. — Кофейку не найдется? Слава всем богам! Это был лишь сон, идиотский, мать его, сон! Я распахнул веки, все еще беспомощно захватывая воздух. Похмелье оказалось тут как тут, затанцевало во рту ламбаду, пиная кокосы по черепной коробке. Желание узнать конец такого вот приключения (сна), особо не возникало. Да и подобное поведение «Йегера» больше напоминало попытку убийства должностного лица при исполнении обязанностей, а не то, чего бы я хотел… а я точно чего-то хотел?; если подумать, есть за что. Сказать, что Ханджи пришла вовремя, — равносильно добровольной подписке на сектантскую газету, которую приносят такие же милые дамы, как и эта, что сейчас сидит и недоумевающе хлопает ресницами на мой запоздалый ответ: — Найдется, чай, — прохрипел я, протер глаза, в надежде избавиться от образа парня. Выйдя из-за стола, направился к столику под окном, нажал на кнопку желтого электрочайника, который тут же зашипел, набирая температуру. Ложка, что находилась в чашке, противно зазвенела о стенки керамики, в такт колоколам, оповещающих о завершении утренней, — «чтоб она сгорела». — Что-то ты неважно выглядишь, — протянула Зоэ, задумчиво окинув меня взором. — Оно и не удивительно: погода нынче с ума сошла, вкрай взбесилась, не пуская зиму даже на порог, — на дворе уже ноябрь, а здесь тебе гром, теплые ливни. Это-то и подкосило тебя с твоей-то болячкой. Хоть бы изредка заскакивал на осмотр, упрямец. Только и делаешь, что глушишь обезболивающее пачками или заливаешься до потери пульса спиртным, а толку-то ноль. Но вместо жалобы на здоровье я выдаю ей иное: — Да есть тут одна заноза… — больше слов и не требовалось, чтобы Ханджи могла понять, о ком идет речь. Она ведь знала прекрасно, что с Эреном Йегером носятся как с писаной торбой. Смит далеко не крепкий орешек, все уже разболтал.  — Поподробнее, пожалуйста, — ее излюбленная поза слушателя принята. А тут ко всему и чай подоспел. Чувствуется, сегодня ее день. Новые сплетни — очень волнительно. В кругу колючей проволоки мало что происходит, потому любой треп — премьера. — Меня бесит этот придурок, а размазать не могу: приказ "не прикасаться", — вступление было длинным, что заставило Ханджи пару раз зевнуть; не того она жаждала, не того. Но я не собирался ее радовать, долго ходя вокруг да около, не коснулся самой интересной темы. «Я не мог вдруг перекраситься! Гомосексуализм — не вирус, им невозможно заразиться. Тем более я не могу пойти по стопам Клода Фролло* и полюбить то, что так неистово ненавижу». После не совсем душевного разговора и выпитого чифира настало время работы. Я решительно зашагал на обход и вовсе не испытывал желания посетить одиночку с ненастоящим маньяком. Мне хватило прекрасных сновидений. И все бы нечего, но дежурный прошел мимо камеры Йегера и даже не заглянул в окошко. — Не филонить! — живо подал свой устрашающий голос. — Проверять каждую. Я явился в ходе проверки, потому мне не было доложено о неких изменениях в мое отсутствие. — Камера пуста, заключенный переведен, — выдал Шульц и двинулся дальше. — Что? Куда? — мои глаза забегали в поиске ответа, который догадками проскакал в подсознании. — Не могу знать, товарищ капитан, — фраза, слетевшая с уст подчерненного, донеслась, словно из-под толщи воды. И правда: откуда у дежурного может быть такая информация. Пришли, забрали, дело с концом. А все подробности может знать только один человек — Смит. В принципе, то, что парня перевели, не кажется такой уж и новостью. Можно было предугадать шаг Эрвина: я слышал собственными ушами, как некий адвокат просил перевести его друга на теплое место. Но я категорически не считал это место теплым! Что могут сделать с таким, как Эрен, в бараках? А я точно знаю, что именно. — Что ты творишь? — врываюсь, не размениваюсь на чины и выканье начальнику. — В чем дело? — Эрвин сидит в своей привычной позе: изогнут над документацией. — Вот не делай вид, что не понимаешь! — подхожу вплотную к столу. — Ну, если ты о заключенном по фамилии Йегер, то так будет лучше. — Лучше кому? — Меня удивляет твой интерес как таковой, капитан Аккерман. Подальше от тебя — уже лучше, — Эрвин отложил бумаги и бросил ручку на стол, она прокатилась по скользкому покрытию и зависла на краю. Мы оба замолчали. Смит обижен на меня. Я его не поддержал… — Конечно! — оживился. — Мои побои куда страшнее разорванного очка, — я не стеснялся выражаться. — Пацан гей. И не только по статьям. Даже если ты вычеркнешь цифры на его нашивке, он не станет нормальным, спалится в две секунды. — Я сделаю все, чтоб этого не случилось, — как он может быть так уверен? Слепец! Набрал полные легкие воздуха — такой себе прием успокоиться, перевести дыхание. После же продолжил: — Ты-то сам его видел? На него только юбку надень, все остальное и так готово. — Все, что я видел, — это месиво. Между прочим, твоих рук дело. Хватит. Я уже все решил, — Смит сцепил пальцы в замок. — Сколько этот адвокатишка тебе заплатил? — сморозил чушь, зная, что это не так. — Если так все стало принципиально, можешь рапорт подать в главную о моем несоответствии занимаемой должности. — Вот как заговорил! Хорошо, — понимаю, не сдвинуть с точки: приросло. — Хоть прощальный подарочек передашь? Правда, я еще не решил, дырявая кружка или миска ему больше будет в радость? Поможешь определиться? — растянул я для убедительности. На этом разговор закончился, продолжать его не имело смысла. Теперь я сам был обижен на Смита. Никогда ранее начальник не показывал своего должностного превосходства, никогда так себя не вел.