Серая цапля

Заключенный Я обживаю новые хоромы. Теперь моя камера чуть больше и имеет четыре спальных места. Две железные двухэтажные кровати, а остальное как прежде, за исключением стола. Но он был абсолютно бесполезен: стульев всё равно нет. Даже не представляю, как тут могут уживаться сразу четверо. Мне уже в первую ночь захотелось обратно, в четырнадцатое отделение. Спать на узкой лавке оказалось куда удобнее, чем на голой металлической сетке. Всё познается в сравнении, да. В карантине нахожусь уже несколько дней и не вижу особой разницы в содержании, не понимаю, отчего я здесь, что меня дальше ждет. Более того, думаю, что если сменил корпус, то, скорее всего, капитана мне тоже не видать как собственных ушей. Жаль… Всё же неплохое он мне развлечение устраивал. Я постоянно был занят мыслью о нём и не горевал, не жалел себя самого. Строил какие-то хитроумные планы, придумывал уловки, коих уже даже не помню сам. Часто прокручивал фразы, дерзкие словечки, что могут его поддеть или зацепить. Ждал удобного случая, томился ожиданием. Мне было не скучно от того — одиноко… Засыпал и просыпался с его образом, жаждал следующего дня. А если бы Аккермана не было вообще, изначально? Что бы я делал? Сошёл с ума, наверное, тронулся окончательно. Капитан… Хоть бы ему сейчас икнулось! От тоски я подал ему немой посыл, но икнул сам. Потому что офицер лично, как по волшебству, вошёл в дверь моей новой камеры. — Здрасте… — выдал я в офигении. Он будет всегда являться, если внутренне позвать? Было бы замечательно. Молчит, щурится, проходит и ставит на стол посуду. Миска, в ней кружка, ложка. Всё из нержавейки — блестит. Ещё шаг, и осматривает меня, вытягивая шею. — К тебе кто-то заходил на разговор? — начинает он. Удивлён, что не орет и в позу цапли не гонит. — Нет… — с чего это он? Сижу на краюшке кровати и ничего не понимаю, только глазами хлопаю. — Не ври. Тю. Что ему надо? Я даже занервничал, впил до побеления пальцы в всегда холодный металл. — Никто вообще не заходил. Я ни с кем не разговаривал, — не вру, невольно тараторю. — Значит, успел, — он опускается, усаживается рядом со мной. Реагирую тут же: подтянул к себе конечности, юркнул в угол, забился, выглядываю через колени. Мне не по себе. — Когда придут, ничего не рассказывай… — Кому? — я не могу понять, что, собственно, происходит, зачем он здесь, о чём ведёт беседу? От его спокойного вида, по мне скачут не то что мурашки, а длиннохвостые ящерицы. — Никому! С этой минуты проглоти свой паршивый язык. Набери в рот воды, притворись немым и умалишенным. У тебя нет прошлого. Это понятно? — я в секунду киваю. Он мне принёс не только приборы, но и свод законов? — Скоро всё изменится, придется постараться, чтобы выжить. Я смотрю на него благодарно: правда признателен. Зона — место, о котором я мало что знаю. Тем более он меня сейчас не хлыщет ремнем. Впитываю информацию, как губка. — Ешь только из этой посуды, — он кивнул, — И вообще меньше набивай своё брюхо, — верно, питание тут паршивое, можно и загнуться. — Ничего не принимай: вещи или услуги. Не ввязывайся в разговоры, не отвечай на вопросы, особенно, не играй в «‎загадки»‎, — выдав это, он встал и направился к выходу. — Капитан, — бросил ему вслед, — Спасибо! Не отреагировал, хлопнул ладонью по железной двери, та открылась, исчез и даже не взглянул напоследок. Как призрак. Только был тут, и вдруг нет: может, показалось? Я посмотрел на стальные предметы, которые он принес, потянул руку, чтоб достать их, не вставая с места. Удостовериться, что меня посетило отнюдь не виденье. Кружка оказалась не пустой: засыпана конфетами. Простыми сладостями, на которые я раньше даже не смотрел от сытой жизни. Оказывается, она была ещё какая сытая! А теперь эти молочные ириски походили на настоящее сокровище, как же давно я не ел чего-то сладкого. От «‎счастья» я зарыдал. У меня отняли жизнь, как таковую. Пусть она и была паршивая и совсем не идеальная, но всё же лучше того, что сейчас происходит вокруг. Теперь жалею, что Аккерман не убил меня в ярости, — надо было больше молоть всякую дурь. Вести себя нахальнее, гляди и свезло бы. Сам на себя руки я не смогу наложить, но стать жертвой — дело другое, верно? А я и так жертва, чья-то кукла, сосуд для чужих пороков. Я всего-то пропустил рюмку-другую с незнакомцем за барной стойкой, а теперь уже сижу тут и рыдаю от вида ирисок. Почему так? Почему именно я? На следующий день ко мне действительно зашел какой-то урод. Странный тип. Одет в обычную одежду, джинсы и чёрный свитер, кроссовки. Морда неприветливая. Пытался со мной поговорить. Задавал всевозможные вопросы. Я молчал как рыба, по совету. Не знаю, хорошо это или нет, но посетитель быстро ушел, так и не наладив контакт. Следом наступила суббота — банный день. Мне впервые выпала возможность посетить общую купальню за долгое время. Это праздничный день в колонии, и теперь я понимал, почему. Мне самому казалось, что от меня воняет: источаю смрад, как груда мусора. Мытьё в рукомойнике по-кошачьи — совершенно не то дело. Сердце радовалось в предвкушении горячей воды. На тот момент я даже не догадывался, что меня поджидает. Получив предметы гигиены и сменную одежду, конвой проводил меня к зданию из деревянного сруба. Покосившееся и ветхое. Из трубы шел дым, и пахло мылом за пару метров. Войдя, я сразу осмотрелся. Народу было не так уж и мало. В предбаннике кто-то раздевался, а кто-то одевался, стирал вещи, сидя на корточках в лоханке. В самой комнате: лавы и гора тазов в углу, это первое приметил. Я разделся. Сложил, как можно компактнее, свои вещи на край лавки и взял таз. Уже было направился в саму баню с теплым паром погреть душу, как меня остановил неприятный и громкий голос. — Кто те разрешил? В колонии слухи разлетаются молниеносно. Скука доводит до сплетен и шушуканий за каждой спиной. Я был не исключением. Несмотря на молчание ягнят, все меня уже, видимо, знали. «Влип ты, Эрен, влип по самое не балуй…» — я начал пятится назад, прикрываясь пластиковой миской, как черепаха, только наоборот. Чувствовалось, что церемониться здесь никто не будет, оттого всё внутри сжалось. И почему капитан так мало рассказал, не провёл ещё парочку уроков по поведению в местах столь отдаленных? Что я сделал не так-то? Холод и жар покрыли всю спину и не только, когда я достиг конечной станции — стена; «Ну хоть сзади бить не будут», — подумалось мне. — Обиженке — дырявая плошка! — кто-то выкрикнул с дальнего угла, как будто лозунг какой-то. Несколько крепких на вид зеков переглянулись между собой, словно договорились, кто первый начнет. Однако нет, подоспели все разом. Таз выхвачен из моих рук в мгновение ока, и тут же живот загорелся от хорошо приложившейся стопы, что, казалось, вошла до позвоночника. Уже этот удар заставил меня рухнуть на колени. Стена не спасла: мужичьё отпинало меня в центр, и, окружив, ударяли по всему, чему только было можно. А что немаловажно — всё это происходило, исключительно ногами. Брезгливое избиение? Такого со мной ещё не случалось. Закрываю голову от намеренных ударов и прижимаю к лицу руки. Не помогает. Опять всё в красных кровоподтеках и рассечениях, кожа сама лопается. Багровая юшка растекается по неровным деревянным полицам. Уже не кричу, сил совсем нет, только стоны. Чувствую, как отключаюсь.

***

Майк, который заседал у Смита, возвращался на рабочее место. Он думал о пачке сигарет, забытой на своём столе, что стали неотъемлемой частью его жизни, а стрельнуть было не у кого. Эрвин уже давно бросил это гиблое дело, яро советовал и другим. К Аккерману подниматься было лень. Проходя мимо «смотрительной», мужчина заинтересовался происходящим внутри: двое постовых, уже не с малым стажем работы, успевшие повидать в этих стенах немало «интересненького», пялились в один из маленьких экранчиков. Они что-то обсуждали и всматривались с азартом, чуть не давясь чаем, что ещё паровал. Закариас не смог пройти мимо, его словно что-то потянуло заглянуть к парням. Отворившаяся дверь и нарисовавшийся на пороге начальник не сильно-то и потревожили своеобразно развлекающихся. Они отдали честь, как и положено, хоть и были на короткой ноге с майором. — Чем это вы здесь занимаетесь, чего так весело? — мужчина проследовал к экранам. Один из которых тотчас бросился в глаза. Изображение передавалось с предбанника, и оно выглядело весьма печально. Заключенные практически забили кого-то, кто уже даже не шевелился. Майк присмотрелся ещё внимательнее. Черт! Это же Йегер, о котором ему втирали только что битый час, и сейчас он не подает признаков жизни. Закариас был в смятении, схватился за трубку телефона, начал набирать номер, заученный годами. Вот только что-то недокрутил: то ли он потерял одну цифру, то ли контакты где-то переклинило. В итоге вместо лазарета он дозвонился в кабинет начальника с четырнадцатого по шестнадцатый отделений. Капитан ещё не успел ничего ответить, как в трубке послышался взволнованный голос коллеги, который обозвал его Ханджи, а после сказал, что новенькому срочно требуется её помощь и, судя по состоянию, скорая и серьёзная. В ответ послышалось ни с чем не сравнимое «тц», и Майк понял, что опростоволосился. Почему майор решил позвонить Зое? Ответ очевиден: дело серьёзное. Ведь понамазывать на лбу крестики зелёнкой и дать таблетку от головной боли, он был в состоянии и сам. Но тут… А теперь вообще по-тихой уладить вопрос не выйдет: Аккерман по сравнению с Эрвином — это полбеды. Однако приятного всё равно мало. Набрав второй раз, светловолосый сначала убедился в верности порядка чисел. А потом, услышав наконец-то женский голос, оповестил её о произошедшем. Ривай же после того, как положил трубку, канул в свои мысли. Задумавшись, он подпёр подбородок, нахмурив брови у переносицы. Его «я» уже привычно разделилось надвое: первое кричало: «Нахрен тебе это сдалось, забудь! Понятное дело отгреб, иначе и быть не могло»; а второе: «Ты должен пойти и проконтролировать всё, это твоя работа как-никак». Подумав ещё немного, он схватил с вешалки свою офицерскую шинель — на улице слишком свежо — набросил на плечи и вышел. Как так вышло, что начальник корпусов прибыл на место первым, — очевидно. Ханджи в предвкушении пациента замешкала, чем задержала и Закариаса. Капитан Зеки расступились, как только я перешагнул порог, учуяли по запаху? Не совру, сказав, что каждый из этих ублюдков знает меня в лицо. Оголённое тело лежит в центре предбанника, походит на труп. Истощённое, изуродованное и не подающее признаков жизни. На меня нахлынуло чувство глубокого сожаления, которое никогда прежде не посещало, в любых обстоятельствах. Я твердо принимал решения и верил в правильность своих поступков, но не сейчас. Пусть эта мысль была глухой и отдаленной, но явно присутствовала. Приблизился и присел на корточки, положил ладонь на спину забитого зверя. Дыхание хоть и слабое, но есть — а это уже хорошая весть. Ждать медика и смотреть, как парень, возможно, умирает, я не собираюсь. Знаю, как и куда бьют местные животные, ведаю, чем это заканчивается. Тяну с плеча шинель рывком, накидываю её на Эрена, повернул осторожно, обхватил тело и поднял на руки. Ноша вовсе не тяжелая, возможно, от дефицита массы тела парня или же от того, что я непривычно взволнован — не разобрать. Только после осмотра врача в лице Зое мне стало легче. Жизненно важные органы в относительном порядке, сильнее всего досталось левой ноге: не перелом, но коленные связки пострадали довольно сильно. Отёк видно даже мне. В пластике нет надобности, разрыва нет, но на восстановление нужно время и главное — силы, которых у парня явно не было. — Скорее всего, эта история с заключением не мало пошатнула его здоровье, — мы шептались за белой тканью-ширмой, что скрывала пациента. — Хочешь сказать, останется хромота? — я уточнил. — В лучшем случае. Не буду сейчас выражаться и оглашать непонятные для тебя термины и показатели, Ривай. Ему всего-то нужны специальные препараты и хорошее питание, что не предусматривает колония. Понимаешь? Я задумался. Действительно, Ханджи права. Эрен почти светится. Дохляк-дохляком. Он молод и должен быть полон сил, но откуда им взяться? Заключенный Приоткрывать глаза и возвращаться в «прекрасный» мир нет желания. Сознание проснулось, но я сам не хочу того. Уныние — грех, понимаю, но принимать дальше некуда паскудную жизнь, нет ни малейшего желания. Почему я всё ещё жив? Не верю. Не хочу! В какой-то момент моего избиения я стал радоваться, даже улыбался, или это уже было в бреду — не скажу точно. Мне правда хотелось смерти, пустоты, покоя. Совсем не хочется жить… — Ну как ты? — медика не обмануть, она рядом, видит, что очухался. — Нормально, — отвечаю каким-то странным сипением, сам себя не узнаю. — Что-то беспокоит? — Нет, — всё болит, конечно, но я не хочу об этом говорить. — Хорошо… — Хаджи ввела мне, скорее всего, общее обезболивающее, оно струилось по вене — неприятно. — Если захочется есть, скажи. Тебе тут вкусненького передали. Я не понял сразу и переспросил. — Вкусного? Кто? — сообразительность моя поубавилась. — М-м. Как же его? Кажется, Арлерт. Ну или как-то так, — ответила она. Наконец я распахнул глаза, как следует огляделся, нащупал взглядом картонную коробку на тумбе. Приподнимаюсь, несмотря на боль, изо всех своих ничтожных сил, заглядываю. От неё пахнет тысячами ароматов, несмотря на упаковку. Я так оголодал, что слышу то, что просто невозможно ощутить. Органы зрения посылают импульс и всё, что я слышу, — запах. Поразительно. Самые простые вещи в колонии ценятся дорого. За карамельку «Мечта» могут и голову оторвать. А у меня целое богатство! Полная коробка отличных нескоропортящихся продуктов. От счастья я всегда плачу взахлёб и сейчас делаю то же, шарю рукой, ищу весточку от Армина, роюсь. — Письма нет? — не обнаружив послания, я обращаюсь к Зое. — А… — она заморгала. — Не положено. Письменные послания разрешены исключительно почтовой пересылкой, — откуда-то взялся капитан. Он тоже здесь? Однако в данный момент это не важно. Его слова зависают в воздухе, пройдя лишь полпути. А после бурей врываются в сознание. Письма нет. И всё равно я безгранично благодарен другу: значит, он не отвернулся от меня, верит мне. И когда я успел усомниться в его преданности? Уже и не вспомню, когда мы с ним виделись, разговаривали. Размытые очертания и печальный взгляд — всё, что осталось от нашей последней встречи. Встречи и прощания в зале заседания суда. Первое время мне казалось, что это сон, долгий кошмар и я проснусь. Как долго я так думал? Очень дорожу дружбой с Арлертом, его поддержкой. И да, я хотел бы сейчас взять в руки написанную им весточку, пусть даже в две строки, в два слова: «Привет, Эрен!» — этого было бы вполне достаточно. Скучаю… Впрочем, я должен отгонять от себя эти мысли. Ибо не хочу навредить своему лучшему другу больше, чем когда-либо. Он всегда влипал в истории по моей вине, из-за моей неусидчивости. И наверняка сейчас терзает себя, упрекает. Так нельзя. Возможно, меня посетили эгоистичные мысли, а может, напротив — слишком поздно, но всё же: лучше я останусь сам, лишь бы оградить этого человека от беды. Это моё решение. Не знаю, как долго я смотрел сквозь начальника отделений, сколько кругов успела пробежать секундная стрелка и отобразился ли на моём лице весь мыслительный процесс или нет. Только когда что-то щелкнуло в стороне холодных коридоров, я вернулся в реальность и, утерев слезы, спокойно выдохнул: — Ну, если не положено — так тому и быть. Похоже, моё резкое преображение смутило некоторых присутствующих: Зоэ нахмурилась, поджав пухлые губы, ежели капитан продолжал брезгливо пялиться на захламленный — чёрт знает чем — стол коллеги. А что, собственно, ему было делать: не хороводы же вокруг меня водить. Через минуту дверь временной обители закрылась с той стороны, оставив меня в сомнительном покое и под опекой медика. И бессмысленное существование продолжилось в ставшем привычным темпе, отсчитывая дни. Вообще, моё «заключение» здесь, у Зое, длилось долго. Основной проблемой оказалась моя нога, но это было не так уж и скверно, на моё личное мнение. Медик относилась ко мне неплохо. Когда прекратились капельницы и уколы, стало даже веселее, горсти горьких таблеток казались сладкими. Еда сытной, а пребывание в колонии не таким уж и плохим житьем-бытьём, ведь я точно знаю, с чем сравнить. Порой заходил капитан Аккерман и, в основном, не показывался на глаза. Я слышал его голос, непонятные фразы, возню. Пару раз пытался подстеречь его, но не выходило: Зое отправляла меня в постель. Когда лонгет был снят, я испугался, что снова придется вернуться в камеру особого режима. Одинокую, серую, глухую, пожирающую тебя, как чудовище, высасывающую последние силы. Но, к счастью или горю, нога совсем не хотела работать, болела, не сгибалась в колене вовсе. Ханджи возилась со мной, задолбала физиотерапией в край, но не помогало. Признаться, я только радовался тому. Мне и так было хорошо, и я не желал ускорять процесс своего выздоровления, не функционирующая как следует конечность вовсе не пугала меня. Вернее, не волновала до того момента, как ко мне не зашел капитан. — Встать, одеться! — я так и вскочил с кровати, натянул серый утепленный костюм для прогулки, схватил костыль — с недавних пор он мой неотъемлемый помощник. Аккерман взял с тумбочки кружку и сунул мне за пазуху, застегнул молнию до самого верха. — Не вырони. Как я могу потерять такое добро? Затянувшаяся не совсем зимняя погода не могла стоять вечно: густые туманы сменились лёгкими заморозками по утрам, бодрящим воздухом, запахом прогнивших листьев. Как могу, бегу за ним. Он не жалеет меня, шагает быстро. Проходим по территории дальше и дальше, туда, где уже начинается болото. Холодно. Вязко. Целая нога и та утопает, капитан видя, как я застреваю порой, подает руку и выдергивает с зыбучих объятий. Идем и идем. Куда? Там же только болото впереди. Вижу, что деревья давно погибшие и перекошенные. Совсем не растут, а только торчат. Не все кочки устойчивые: бывает, наступишь и грузнешь моментально. Не глубоко, но дальше ведь хуже? Он что, решил-таки меня тут похоронить? Я так его достал? Почему? Я вообще ничего не делал в последнее время, толком даже не видел его. Хотя… Я далеко не против, даже «‎за». Сдохнуть от его руки куда приятнее, чем от лап этих нелюдей. Мы медленно, но уверенно выплыли на какую-то полянку, всю усыпанную красными крупными ягодами на ползучих светлых нитях почти без листочков. — Собирай, — приказал мне. Я достаю из-за пазухи кружку. Мне тяжело наклоняться. Но приказ есть приказ. Молчу и делаю свое дело. Пыхчу и собираю. Благо много не надо, объем небольшой.  — Когда вернемся, чтоб все съел, — он протянул мне в ладони еще горсть бусин, я принял их и тут же закинул к себе в рот. Начинаю впитывать витамины незамедлительно. — Кисло! — стоило прикусить, они взорвались и свели мои скулы. — Твоя жизнь полное дерьмо, а ты жалуешься на вкус клюквы? Да уж… — отчитал капитан. — Не, я люблю клюкву! Помню, мама пекла отличный торт. Приторно сладкий крем внутри, а верх усыпан ягодами. Откусываешь кусочек, пережевываешь быстро, смешиваешь такие противоречивые вкусы… — я нырнул в воспоминания и даже не договорил. Мамы давно нет в живых. Я один. Возможно, если бы она не умерла, не оставила меня, все сложилось бы иначе. Сейчас, когда вспоминаю некоторые моменты, споры, обиды… Стыдно. Но мама лишь смеялась, говорила, что я слишком беспечен, многого не понимаю, ибо мал. А я отвечал, мол: ничего подобного! Вот только держался за ее руку, не отпускал, даже когда строил из себя гордого и всезнающего. А после ее смерти, после похорон, когда я остался один на один со своим горем, в одиноких стенах, понял: я и вправду дурак, ибо тратил много времени впустую, не дорожил теми минутами, проведенными с единственным родным и близким человеком. С болью в душе возвращался к брошенным в лицо матери фразам об отце. Да, в пылу спора, когда, бывало, я не мог оправдаться в чем-либо, без зазрения совести переводил стрелки, винил лишь ее; и в уходе мужчины, давшего мне жизнь и фамилию, тоже. Конечно, после этого я всегда просил прощения — и мама прощала. Она понимала, что мне не хватает только любви; видела мои завистливые взгляды в сторону отношений Армина с его отцом: их взаимодействие, взаимопонимание. Глупо и досадно. Я, не осознавая, а точнее, не принимая простых истин, страдал сам и мучил маму. Последние дни, проведенные в лазарете, нагнали на меня былые воспоминания. Именно сегодня образ матери во сне был настолько ярким. Однако почему-то к утру видение выветрилось из головы. И только этот кислый вкус клюквы вернул мне его: такой родной, такой далекий. Смотрю по сторонам, выныриваю из воспоминаний. Оказывается, болото тоже может быть красивым. Здесь, на незатопленном пяточке, живо и красочно, сочно. Мох толстый и густой, как подушка, мягкий и топкий; яркие пятнышки ягод рассыпаны то тут, то там; даже мертвые деревья не кажутся такими жуткими. Я уселся на поваленный, почерневший ствол когда-то березы, поставил кружку рядом. Дышу свободой во всю грудь. — Ты понимаешь, что Зое не может тебя вечно у себя держать? — капитан заговорил. — И если ты не очухаешься до того, как тебя отправят в бараки, будет худо. Ты и так за себя постоять как следует не можешь, а калеку кому не лень легко обидеть. Слушаю его внимательно, пытаюсь вникнуть. Так значит, он привел меня сюда отнюдь не для того, чтоб угодить торфяной пасти, а поговорить? Но я не хочу разговаривать, хочу и правда умереть. Все эти беседы пустые, моя жизнь действительно кусок дерьма. Сколько можно им давится? Не хочу, надоело. Останусь тут, в трясине, не желаю гнить в тюрьме, лучше буду разлагаться прямо здесь, в живописном месте. Вот сейчас скажу ему что-то пошлое и разозлю. Да, Аккерман в гневе себя мало контролирует. Отлупит и бросит умирать. Он же всегда так делал, верно? — Капитан, — начинаю я, — а мы же тут совсем одни? — Э… скорее всего… — он уже уставился на меня, как хищник, а я еще толком не успел спошлить. — Может, займемся сексом? — была не была. Не реагирует, будто не слышит меня. Но я не сдаюсь. Вскакиваю, прихрамываю, и к нему, висну, обнимаю за плечи. — Это не будет изнасилованием, должностным преступлением, вы мне правда нравитесь! — вот сейчас точно сработает. Мое сердце томно забилось, как только я к нему прикоснулся, потому что не все обман. Это, конечно, не слепая любовь, чувство забвения, трогательное влечение. Но я действительно питаю к нему что-то теплое. Думаю, если бы не здесь и не сейчас, то обязательно бы влюбился по самое некуда. Красивый, в военной форме, в нем есть суть и содержание, все то, чего я бы хотел от партнера по жизни. Но, к сожалению, не место и не время; намного больше я хочу забыться, помоги мне, капитан. — Похоже, Ханджи сплоховала и проглядела еще один диагноз, — бурчит он в мое плече. Не верит, значит? Ладно, пойдем дальше! Слегка отстраняюсь, касаюсь губами его виска, проскользнул по щеке вниз, слежу за реакцией. Зрачки сузились, кулаки сжались. Отлично, я на верном пути. Расстегиваю камуфляжную куртку, глубоко дышу в его шею, забираюсь в тепло, лезу нахально к поясу и уже ранее знакомому мистеру солдацкому ремню. Само собой понимаю, что расстегнуть его самостоятельно не смогу. Надеюсь, что Ривай среагирует раньше. Шарю пальцами в поисках защелки. Рубанул! Конечно, как иначе-то. Жаль, что по здоровой ноге заехал, даже за шиворот придержал, чтоб я не свалился на больную опору. Обхватываю его за бедра, медленно съезжаю к лодыжкам и реву. — Капитан, пристрелите меня, прошу, вы же всегда с табельным оружием, Вам так по уставу положено. Я уже не могу так жить! — Даже не проси, — его голос спокоен. — А если… — я не теряю мысль. — Нет! Не говори этого вслух. — Что Вам стоит? Отпечатки на стволе будут мои, никаких претензий же… — сам дивлюсь тому, как легко переступил запретную черту. Я уже готов на самоубийство! — Закрой свой рот! — я стихаю, сжимаюсь. — Послушай, — он спускается ко мне на землю, садится рядом. — Ты не в праве принимать такие решения, — не отцепляюсь, по одежде перебрался уже к его груди, реву в рубаху. — Не буду обманывать, тебе не сладко пришлось, но разве это стоит того, чтоб нажать курок? Конечно, нет! Несмотря ни на что, вопреки всему, надо жить. Второго шанса у тебя не будет, нужно уметь принимать то, что у тебя уже есть. Впиваюсь пальцами в его бока, закусываю губу, давлюсь слюной. Ищу выход из сложившегося тупика. Жить? Ради чего? Ради кого? За все своё время пребывания в «Серой Цапле» меня не посетила ни одна толковая идея на сей счет. Совсем нет того, чем я бы мог дорожить. Один единственный Армин, и тому я вредил больше, чем приносил пользу, ему без меня даже лучше. В действительности у меня нет за что зацепиться… Кроме… — Можно я вернусь в одиночку 14-го корпуса? — кроме офицера, капитана третьего ранга. — Нет, — кажется, он погладил меня по голове. — Строгий всяко лучше. Условия, воздух, даже хлеб. Но, несмотря на все блага, у тебя есть одна большая проблема. — Какая? — шмыгаю я. — Твое блядство, — он ныряет за платком в нагрудный карман, утирает мои сопли белой тканью. — В колонии нельзя говорить и вести себя, как вздумается. О тебе уже и так сказки сочиняют, но в петушатник сразу не запрут, шанс есть. Благодари легкую руку некого сердобольного. Хотя, если честно, вот даже не знаю, насколько это хорошо. Резко отстраняюсь от капитана. — Я не… Нет! Я же не того… — слово «петух» мне знакомо, да кто его не знает! — А тебя никто спрашивать и не будет, — он смотрит мне в глаза. — Как так? — не верю, что меня будут иметь все, кому не лень, просто так и без согласия. — А вот так, — Аккерман наваливается своим телом, он такой тяжелый, вдавливает собой в мягкий мох. Извиваюсь под ним как уж, даже больной ногой задрыгал от страха. Смотрю на него и не верю, что он так просто меня уложил на обе лопатки, прижал, и я не могу даже вырваться, вынырнуть из-под него. А он утыкается холодным носом мне в щеку и шепчет. — Верь мне. Я замираю и перестаю смыкаться. Не могу понять, о чем он сейчас толкует. Что мне делать? Расслабиться и получить удовольствие? Прямо здесь и сейчас? Да ну. Я, конечно, говорил о сексе, но тут, на полянке, еще те удобства. Или это слова в общем? Скорее всего…