Серая цапля

Капитан Я не был готов к тому, что должно случиться. Напирал на Эрена, а сам расслабился. Совершенно перестал думать и анализировать ситуацию, происходящее. Его зелёные глаза околдовали меня, ослабили взор, совсем не мог им сопротивляться. Моё упущение… — Шлюха третьего ранга! — выкрикнул на всю округу заключенный, что стоял совсем неподалеку в толпе, дав чётко понять, Эрен угождает офицеру, а точнее, мне. В этот самый момент я и очнулся. Йегер жался ко мне, почти обнимал, нашёптывал слова любви в ушную раковину. А я слушал, слушал их и обо всём забыл. Вскипел тут же от услышанного, во мне перемешалось грешное с праведным, в доли секунды. Я допустил ошибку и осознаю это только сейчас. Вместо того, чтобы, по привычке своей, вмазать непутёвому парню, рванул к посмевшему вякнуть. Все, кто были на пути, разлетались как весточки на родину. В действительности, не на шутку был готов разорвать в клочья ублюдка. Спрашивается, зачем только Майк ввязался в это дерьмо? Распустив криком построение, он хватился меня удерживать, что злило ещё больше, бесило вкрай. Я молотил хитрожопого зека, зубы вылетали при каждом новом ударе, будто их у него не тридцать два, а все двести, может, триста. И его пасть не людская, а акулья. Но мне этого всё равно было мало. Схватил челюсть, пытался разорвать его поганый рот надвое, и у меня обязательно бы вышло, но опять Майк. — Ривай, что ты делаешь? Сам себе вредишь, — Закариас упорно оттаскивает меня от куска мяса, а я зверь: обязательно сожру, моя добыча. Вижу, как ответственные за строгий утягивают мою жертву, а меня самого удерживают по рукам и ногам. Тут откуда-то взялась предо мной Ханджи и мастерски пригрозила, запев: — Не успокоишься сам, заставлю, — кто-кто, а она точно это может устроить, шибанёт укольчик и всё. Буду потерян на долгие и мучительные часы, паду в полное забытье. О том, что я натворил, понял сразу. На меня обозлились все и в раз. Заключенные из чувства солидарности, едва не забитого соплеменника; работники колонии от зависти на предмет личной жизни. Я итак мало кому был в милость, раз-два и обчёлся мои приятели, а теперь вовсе худо. За себя самого волноваться нечего, а вот Эрен — что будет с ним? Кто и когда решится с ним позабавиться? Чёрт! Убью, точно убью любого, кто только коснётся к нему. Время пошло. Отсюда начался отсчет самого важного. Мне совсем не по себе только от мысли, что сам же виноват, но ничего не изменить. Часы тикают, жизнь идёт, дышим. Сейчас более важно не допустить, сохранить и уберечь. Но всё, что мне удаётся, — просиживать в кабинете, от заката до рассвета, что я еще могу? Больше не явлюсь на плац: ни утром, ни вечером. Знаю, это мало как повлияет на ситуацию в корне, но пусть думают, что мне влепили выговор и отстранили, тешутся мыслью, отвлекаются. А сегодня мой мозг вовсе решил покинуть отведённое ему место: настойчиво пытается вырваться, давит на околобровные пазухи. Уже дважды кровь шла носом. Зое говорит, что я слишком нервничаю. Майк тоже успокаивает: заходил после проверки, сказал, что моя паранойя — выдумка. Я бы очень хотел, чтобы оно так и было. Подхожу к окну: валит снегодождь, весна на календаре, но никак не на дворе и не в моем сердце. Вид удручающий, башковитые фонари слабо освещают снежную рябь, мелкие лужи. Примечаю фигуры. Кто после отбоя может шататься, да ещё и в такую погоду? Именно это заставило меня понаблюдать. Двое вели третьего в здание санатория. Ясно, кто-то выпросил воспитательную работу, несмотря на поздний час. Видно, что влекущие — крепкие парни, сотрудники колонии. Потому увиденное не тронуло меня вовсе, пока я не заметил ещё силуэт. С ними был кто-то ещё. Заключенный Они просто вошли и забрали меня. Да, я уже спал, уперев спину в теплую стену, что нагревается от печки. Мне было тут даже лучше, чем на нарах, я не жаловался. Не знаю, как по теплу, но в холод это лучшее место в хате. Что? Кто? И зачем? Я не сразу понял спросонья. Пролупался только когда мокрые и холодные капли полетели мне за шиворот. На улице мокрый снег, скорее дождь. Отрезвил. Все, что я успеваю, — хватать воздух и перебирать ногами за теми, кто меня волочит, ухватив очень крепко. Тащат быстро, сзади я еще слышу шаги и хлюпы луж, но не могу посмотреть: невозможно оглянуться. И если тут есть немного света от высоких прожекторов, то там, куда меня внесли, было вовсе темно. Человек позади включил фонарик, подсвечивая дорогу. Ничего не понимаю, где я? Толком не разобрать, а то, что попадает в луч желтоватого огонька, меня не радует. Много труб, грязи, какой-то смрад. Наконец меня приковали к изогнутому куску арматуры, торчащему прямо из бетонной плиты среди помещения, завели руки, застегнув наручниками. Я стою на коленях и при всем желании мне теперь не подняться, могу только опустить свой зад на собственные ноги. — Что вам нужно? — я поднимаю голову, но свет направлен на меня и слепит. — Совсем немного твоего внимания, потаскушка, — совершенно не узнаю голоса, кто они? — Что вы несете! — как я могу молчать? — Наверное, ты хорош, если сам Аккерман тебя имеет, — они прихихикивают. — Не выдумывайте то, чего нет, придурки! — за эти слова я получил резкую, раскатистую эхом по голым опорам здания пощечину. — Мы, конечно, ниже званием, красавица, — слышу тише, — но ты же все равно нас обслужишь, верно? Огонек сменил положение, и тот, кто его держал, склонился чуть ко мне — я узрел широкую улыбку с одним единственным торчащим зубом во рту. Не надо много ума, чтоб понять, кто это и почему тут. Месть, она слаще меда. — Гребень, не кукарекай попусту, займись-ка лучше своими прямыми обязанностями, — заметно прошепелявил он. Да, я уже полностью просветился в тюремной терминологии. Знаю все прозвища. Понимаю, о чем идет речь. Ривай далеко не все рассказал мне, но я-то не в консервной банке нахожусь: вижу и слышу. Опустить человека ничего не стоит. Тот, кто не может дать физический отпор, непременно становится низшим. Да не всегда петухом. Имеются много иных дивных имен и не менее мерзких профессий, чего только стоит один «водолаз». Но не об этом. Не обязательно иметь прямой сексуальный контакт. Слышал, достаточно, чтоб тебе провели членом по губам, кончили на лицо — и ты автоматически превращаешься в гребня. Некоторые делают это в тихую, допустим, во время сна, что потом человек даже не понимает, отчего его силой клеймят, как скотину. Я наслушался массы историй, потому что тоже посещаю отведенные для курятника места, помеченные красной краской, выделенные не для нормальных пацанов, последнего сорта. И вот оно: то, о чем говорил капитан. Если на тебе поставят метку — всё, это можно сразу рыть могилу, потому что будут иметь все, у кого только стоит. Принимай или забьют до смерти. Со мной сейчас происходит почти то же. У них нет прямых доказательств моей связи с капитаном, но им так хочется попробовать то, чем лакомится Аккерман, что они сразу нашли выход. При свидетеле меня сейчас окрестят, а там и наколку набьют, причем на самом видном месте, где-то на лице, щеке или в уголке глаза. Чтоб нельзя было спрятать под одеждой, чтоб все видели: кто я и чем являюсь по природе своей. Возня, парни в камуфляже проступают на свет, штаны уже расстегнуты, ближе и ближе, поглаживают свои половые органы, эрегируют. Мне противно на это смотреть, но не могу сменить положение своего тела, только поднять или опустить голову — предел моих возможностей. Ноги уже замлели, попробовал вскочить на них, но меня осекли ударом по голове. Дубинка? Изображение слегка поплыло, но я остался в сознании. Люди молодые — долго возбуждаться, думаю, им не надо. Нависают надо мной, я, как могу, опускаю голову, подставляю им затылок, хоть мало кого это будет волновать. Они даже вздыхают томно, ё-маё, вот это натренированность, действительно получают от этого удовольствие? Смотрю на их туго зашнурованные берцы, думаю о Ривае. Вспоминаю все моменты, даже те, которые были неприятными и болезненными. Как же все изменилось? Мы же и впрямь ненавидели друг друга. Я как обиженный питомец: только и мечтал, как нагадить в его тапки; он в свою очередь мало выделял меня из толпы провинившихся. А что теперь? Да, капитан все еще холоден со мной, но я совершенно изменил свое мнение о нем. И даже сейчас, в эту самую минуту, думаю о офицере, капитане третьего ранга… Глухой удар — неожиданный. Источник света упал и цокнул о каменный пол, прокатился, мигнул и направил луч на ближайшую стену. Я не сразу сообразил, что произошло. Но театр теней мне показал очертания того, к кому я взывал всем сердцем. — Живым отсюда никто не выйдет, — его голос мягок, с еле ощутимой хрипотцой. Я мало заметил, как в тот злосчастный день он избивал наклёпщика, краем глаза только мог заметить его истинную злость, нас как отару овец погнали оттуда. А теперь я вижу больше, даже спецэффекты имеются: кровавые капли долетают ко мне раз за разом, обрызгивают. Откуда в нем столько силы, ловкости, упорства? Один из смотрителей строгача свалился с ног совсем рядом со мной. Упал и громко выпустил воздух из легких. Разметав в разные стороны горе охрану, капитан совсем не думал останавливаться. Я услышал громкий щелчок: предохранительный взвод? — Нет! — закричал я что было моих сил. — Не надо, капитан! — его противники слишком быстро пали, он не успел наиграться? — Пожалуйста! — не могу допустить убийства, пусть даже таких ничтожеств, как эти. Смотрю на него: не слушает, совсем не спешит опускать оружие. Похоже, он действительно зашел сюда с этим умыслом, планировал изначально? — Капитан, — не теряю надежду достучаться к нему, — отстегните меня скорее, — перевожу внимание на себя, — очень сильно болит нога, — нагло соврал, зато подействовало. Он метнулся ко мне, выдернул арматуру — оказывается, она была всего-навсего вставлена в отверстие плиты. Я повалился набок, все еще со скованными руками за спиной. Заметив это, Ривай все же спрятал огнестрельное оружие и стал обшаривать близ лежавшего надзирателя на предмет отмычки. — Эти подонки не стоят того, — говорю, чтоб он не передумал, — лишение жизни никого не украшает, — тянусь к нему душой и телом, усаживаясь на край ЖБИ, как только меня освободили окончательно, хочу прижаться. — Убийство делает человека мерзким и бесчувственным. — Ты сейчас сам-то понял, что сказал? — он в миг отшатнулся от меня, я сжал в объятья воздух. В полумраке не могу разглядеть его лица, свет задевает только одну половину и смотрится как неживая, бледная маска. — Я солдат, на моих руках реки невинной крови. Думаешь, не выпустив очередную пулю, я стану чище и привлекательней? Вдруг стану нравиться? — громкость увеличивалась, что даже пугало меня. — Да, мерзкий, да, бесчувственный. Кому до этого есть дело? Боялся что-то даже пискнуть, я совсем не думал, что и кому говорю. Его задело, задело за живое. Как я так умудрился? Сказать такое было равносильно неожиданному удару. Ему больно. — Желторотый птенец, — он вскочил и направился в темноту, а я не мог выдавить из себя ни единого слова. Он яро ненавидит преступников, всех и каждого содержанца колонии, потому что глубоко убежден, что сам является таковым. Убийца, грешник, тот, кого никогда не простят, никогда не полюбят. Оттуда всё, даже ненависть к священнослужителю теперь может быть оправдана мной. Перевернулось с ног на голову. Скольких он уже отправил на тот свет? Сложно догадываться. Скорее всего не мало. Сам себя простить не может, потому и расплачивается тут? На самом деле это довольно сложный момент, когда убийство — твоя работа. Несмотря на то, укоры совести никто не отменил. Преступление и наказание… Кто знает, где он был и какие приказы исполнял… Появились новые прыгающие огоньки, послышался топот, голоса, прибыла помощь почти своевременная. Оказывается, соседи все же решили сообщить о моем отсутствии. Таки и правда неплохие ребята мне попались. Далеко не праведники, но статьи и поступки разные, не всегда кровавые и намеренные. Сообщение доложили Закариасу, и понеслось. Зое трепала меня и расспрашивала где болит, а я не мог ей точно ничего ответить.  — Этот мертв, — говорит кого-то из персонала. — Уносите, — отчетливо слышу, как растягивают побоище. Я понял, что и сейчас не обошлось без жертв. Ривай очернил себя еще больше, снова убил человека, а причина тому — я, совсем безмозглый идиот. Не смог удержаться и заревел навзрыд, чем не на шутку растревожил медработника, как дикую осу, что стала жалить и жалить шприцами. Капитан Эта неприятная ситуация повлекла за собой только приятные моменты. Наконец наступила белая полоса в зебре существования, моём мире. Много возомнивших о себе работников стало меньше, кислорода —больше. Я смело вернулся к своему привычному графику, режиму, посещал построения строгого. Зеки еще сильнее трепетали при моем появлении, что радовало мой взор, навевало безмятежность. Дышать хотелось всем без исключения. Никто не хочет в ящик. Поражаюсь, откуда у них столько энтузиазма при пожизненном сроке? Заключенный по фамилии Йегер стал отличаться примерным поведением, больше не вызывал к себе гнев, не приводил палку в действие. Молчал, всегда упорно рассматривал трещины на асфальте; угомонился, может, наконец поумнел? И это тоже добавляло свою атмосферу к моему настроению, вливало упоение. Несмотря на то, что я зависим им, мне лучше всего смотреть со стороны и не взаимодействовать. Раньше он сам тянулся ко мне, как пестрый подсолнух к солнышку, но я оказался вовсе не теплой звездой, а всеобращающей во тьму черной дырой. Не знаю, возможно, он разочарован, но мне это даже на руку, потому что не так долго осталось до того момента, как случится исторический момент в «Серой цапле». Преступника увезут обратно туда, откуда взяли, а вовсе не на кладбище в родную сторонку с биркой на пальце ноги. Я буду поистине счастлив. Уже сейчас я каждый новый день мысленно прощаюсь с ним. Делаю это с того самого момента, как Арлерт сообщил, что осталось совсем немного, буквально слушание-два и придут официальные бумаги. Факс в кабинете начальника затрещит, запищит, явит всем напечатанный текст, глядя на который, наконец можно вздохнуть вольно. Мы: я, Закариас и Зое, — соберемся у Эрвина, разопьем ту, привезенную мной дорогущую бутылку с большим сроком выдержки, отметим свершение справедливости, крикнем «ура». Пока адвокат еще прорывает свой фронт, я уже хожу в победителях. Смотрю на живого и здорового парня, что совсем скоро освободится от статей, перестанет носить имя чудовища, станет вовсе нормальным. Свободным человеком. Расправь крылья, балбес, подними голову, впереди тебя ждет свобода.

***

— Приехали! — Зое влетела в мой кабинет как реактивная ракета, чуть не вынесла собой входную дверь. — Отлично, — говорю ей, продолжаю перелистывать, сверять документацию. — Ты и дальше собрался сидеть? — я посмотрел на нее исподлобья. — А что, прости, я должен сейчас делать: петь иль танцевать? — Так… — возмутилась она, даже слюна полетела, — его же сейчас увезут! — Я в курсе, вообще-то. Хорошая новость, спасибо, что лично сообщила, можешь идти на свое рабочее место, — она стоит и выпячивает на меня глаза. — Живее, живее, — подталкиваю ее. — Хочешь сказать, что даже не выйдешь попрощаться? — медработник перемялась с ноги на ногу, будто нервничала. — Я давно попрощался, раз, еще раз, очень-очень много раз, — уткнулся обратно в цифры и окунулся в подсчеты. — Ты же… так ты… его же… он же… — теперь она мялась речью, на Зое это мало было похоже, обычно ее не заткнуть, ловко жонглировала фразами, подбирала изречения и афоризмы. Но не в данный момент, не сейчас. Она всего-то не могла выразить одного единственного слова, потому что была очень мудрой и не на шутку прозорливой. Ушла, сменив свое настроение от очень бодрого до растерянного, грустного и даже унылого. Пришла с одним, ушла с другим, решила мне помочь и взвалила половину на свои плечи. — Верно, Ханджи, — уже разговаривал с пустотой. — Люблю его, действительно люблю. По правде говоря, я бы очень хотел задержать Эрена, насильно оставить в колонии, несмотря на пируэты адвокатишки. Мне ничего не стоит накатать несколько доносных писем о поведении заключенного, тяжких деяниях, что предусматривает колония строгого или особо строгого режима. И пока Арлерт бы вытаскивал его с одного говна, он бы уже плавал в другом, и так до бесконечности. Все же, что не говори, я — жуткая личность — сопляк прав — раз позволяю себе думать о таких вещах… Встаю со стула и подхожу к окну. Ворота закрываются медленно, вижу горящие фары, они плывут и плывут куда-то вдаль, наконец вовсе пропадают из вида. Мерзкий и бесчувственный… я. Адвокат Я совершенно давно позабыл элементарные, но такие необходимые для существования вещи: отдых, своевременный прием пищи, здоровый сон. В данный момент попросту растерян, ничего не замечаю, игнорирую потребности организма. Да что там, я даже не обращаю внимания на окружающее меня пространство. Немалая коллекция, состоящая из юридической литературы, разбросана по всей комнате. Между затасканными книгами валяются и журналы, и статьи, и тому подобное. На стене висит карта с нанесенными пометками мест преступления, пригвожденными от умелой руки набросками убийцы прошлых дел. Я опускаю глаза ниже, где висел составленный лично мною психологический портрет неуловимого. Могу часами стоять напротив всего этого, упершись ладонями в стол. Думаю, думаю, думаю, анализирую. Что у меня есть? Ясно дело — мужчина. Мужчина молодой, скорее всего, до тридцати. Бесспорно, душевнобольной, тем не менее рассудительный, даже хитер. Скорее всего, не боится быть пойманным, потому что безнаказанно несет свою чернь довольно долго, а скрывается только потому, что еще не сыт. Или же оттого, что он таков по природе своей, и это даже больше подходит. Поэтому вполне может случиться, что через короткое время появятся новые жертвы. Но ждать времени нет, да и нельзя: это неповинные дети. — Кто же ты?.. — я пошатнулся и рухнул в кресло, стоящее позади. — Психологический портрет мало мне поможет найти тебя в толпе большого города, половина может смело подойти под это описание. А если ты приезжий? Я чувствовал, что петля времени стягивается вокруг моей шеи, медленно удушая. Все действия бесполезны, хожу по замкнутому кольцу. Связи, мои личные и отца, ничего не дали, все запросы и ходатайства отклонены. Ничего не осталось, кроме как напролом топить продажного судью. Да и я уже взялся во всю это делать. Но очень хочется дожать прокурора, ведь эта сволочь знает намного больше, чем кажется, я уверен в том. Не успев как следует обдумать план действий, я уже набросил на плечи пальто и выскочил на освежающую прохладу зимнего вечера. Моя прогулка заняла от силы полчаса и завершилась у массивной двери прокуратуры. До конца рабочего дня оставался всего-навсего час, но не по наслышке знаю дикую страсть лысого страшилища к своей работе, потому не намереваюсь ускоряться. Честно говоря, меня уже воротило от этих бесконечных коридоров и бесчисленных ступенек, ибо в стечении обстоятельств я чуть ли лагерь не разбил у двери Шадиса: ночую и дневую там, домой прихожу исключительно за тем, чтоб проверить автоответчик, принять душ и очередной раз попялиться на «украшенную» далеко не картинами стену. И так уже целую вечность: я обиваю порог прокурора, а тот, кажись, уже привык лицезреть мою осунувшуюся физиономию, поражаясь нашему удивительному сходству в плане залегших под глазами синяков от недосыпа. Но сегодня все вышло иначе. Я, ничего не подозревая, как всегда уселся на облюбованном стуле в коридоре, подпер холодную стену и вытянул ноги поперек прохода, сотворив такой себе шлагбаум. Это удобно было делать, так как кабинет Шадиса находился в самом что ни на есть закоулке. Ну вот, только устроившись поудобнее, посмотрел на часы, как вдруг дверь в обитель злобного представителя закона распахнулась, и на пороге показалось не сменное лицо мужчины. Он без всяких предисловий схватил меня за шкирку и бесцеремонно втащил в кабинет. Долго молчал, а я ждал. Потому что все разговоры мы давно переговорили и тут либо зацепка, либо ничего. Я без дозволения уселся на стоящий около рабочего стола прокурора стул. Кис продолжал сверлить блеклым взглядом бумажку перед собой, словно намеревался сделать что-то предосудительное, несоответствующее его жизненной позиции. Судорожные рывки руками, сплетенными пальцами в замок, глубокая морщина на лбу и у переносицы выдавали несвойственную взволнованность; это подогрело мой интерес до степени «невозможно». — Что-то случилось? — знаю сего человека не первый год, но видеть его в таком смятении — однозначно, нечто невообразимое. Я решил больше не слушать тишину и что не на есть подтолкнуть: — «Посвящая себя служению Закону, торжественно клянусь: …чутко и внимательно относиться к предложениям, заявлениям и жалобам граждан, соблюдать объективность и справедливость при решении судеб людей», — прокурор замялся и скривился на следующих словах клятвы. —…«строго хранить государственную и иную охраняемую законом тайну…» — полутоном произнес я еще одну строку, а дальше умолк, опустив глаза на свои руки. Мы поняли друг друга — связанные одним Законом, одной клятвой. — Я помогу тебе, — все же он заговорил. И здесь в моем мире вновь заблестела надежда, даруя лучики упоения. Я так обрадовался, даже забыл, как делается вздох. Дышать и вправду было трудно после последующего рассказа Шадиса. Вступительная часть истории показала, что и Кис умеет бояться. А с другой стороны, что удивительного? Он же живой человек, желающий состариться и умереть своей смертью, а не быть найденным в подворотне без головы. И касательно последнего: вчера вечером, когда Шадис возвращался домой, то его машину подрезали. Автомобиль занесло как раз на повороте, а встречная чуть не расшибла всмятку. Виновник ДТП скрылся с места аварии, невольно заставив мужчину пересмотреть свое кредо. С тех самых пор, как я навязался коллеге на шею, принялся давить да напирать, просить помощи, чтоб подкопаться к судье, с ним и начала твориться всякая чертовщина: то дверь подожгут, то в ящик почтовый дохлятину какую-нибудь запихнут, а тут — авария. Возможно, это простое совпадение, породившее психоз и манию преследования. Однако с нашей профессией всякое может быть, потому и преувеличиваем некоторые моменты: тот подозрительно выглядит, а этот странно смотрит вот уже которую минуту подряд. Тем более если человек, в данном случае — Шадис, знал о своих косяках, то, понятное дело, он еще и неосознанно удваивал это давление на себя. Чистых в этих стенах нет. Каждый подчиняется правилам, на узел завязывая язык и подавляя возмущение. Так и Шадис держится за нагретое место, проклиная себя и систему, что сработала и в последнем его деле — деле Йегера. Зачастую хладнокровно пожирая добычу, в этот раз Кис давился ею. За многие годы работы он не единожды сталкивался с несправедливостью. И в Эрене он изначально разглядел жертву. Впрочем, не дал свободу чувствам. — Если то, что произошло вчера, связано с Йегером и непосредственно с твоим появлением на моем пороге — я готов вступить в игру. Страх может родиться даже из пустоты, диктовать свои законы. Невозможно убежать. Потому нужно встать с ним лицом к лицу, хотя бы попытаться принять бой. С того разговора по душам я старался действовать сверхскрытно. Из советов Киса следовало, что мне требуется изучить дело заново, умерив свой пыл. Он тоже углубился в изучение тех деталей, что я накопал после суда. Что касалось Ханесса, коей вынес пожизненный приговор Эрену, то этот старик оказался чист. Он всего-навсего пьянь и тупица, его даже не стоит подкупать, достаточно напоить отличным виски — и ты уже лучший его друг. И пока я это выяснял, потерял так много времени… Как и говорилось раньше, мой друг удачно подвернулся под руку. Всю недоработку, лень, непрофессионализм и тому подобное списали на него. А сами, значится, премию и звездочки на погоны. Конечно, кто теперь позволит раскрыть рот какому-то там адвокату с личным, нескрываемым интересом. Когда моя гениальная логическая цепочка порвалась, а ее звенья рассыпались во все стороны, я разочаровался в себе. Между тем вскоре понял, что именно непонятно откуда взявшаяся спесь мешала мне, отняв мою гибкость, взрастив злость. Но, трезво оценив былое, я сумел сделать уверенный шаг вперед. Пока Шадис вел неформальные переговоры с судмедэкспертом, копошился в неуказанных в заключениях фактах, уликах, мне досталась работка с возможными свидетелями. Я пошел в бар, туда, где работал Эрен до злосчастного дня. Поговорил со всеми, от хозяина до утренних уборщиц, почти с каждым завсегдатым клиентом. И мне повезло. Бармен, сменщик Йегера, приметил мужчину, с которым мой друг якобы мило общался. Более того, парень сказал, что этот человек далеко не раз посещал это место ранее, пропустить пару стаканчиков, всегда молчал, никого не затрагивал. Парень добавил, что этот шляпочник подслеповат маленько, тем не менее очки не носит, оттого и щурится. Внимательный, однако. — Опиши его внешность, — мне нужен полный портрет. — Ну, волосы светлые… — молодой человек стал прикладывать руки к своему лицу, — челюсть, нос… А еще он очень похож на… — осекся. — Можно мне нарисовать? Быстро достал из папки лист бумаги и сунул ручку. У человека явно за плечами художка, заметил я, потому что тот уверенно черкал по листу. Не может сказать словом — скажет рисунком. Он быстро справился и повернул мне фоторобот в собственном исполнении. На меня смотрел мужчина, но явного сходства с какой-либо знаменитостью я не видел вовсе. — Так на кого он похож? Не могу понять… — решил спросить и не строить догадок. — На Эрена и похож, черты лица схожи. Внутренне забунтовал, неужто кто-то ему успел промыть мозги, он заведомо рисовал моего друга, как преступника? Но быстро успокоился, взглянув еще раз на нарисованное лицо: на меня смотрел точно не Эрен. — И чем же? — уточняю. — Нижняя часть лица в особенности. Скулы. Что же, слова художника не выходили из моей головы. Я просидел целый вечер дома за столом, погруженным под приличный слой фото с Эреном. Карточек хватало с головой: начиная с, так сказать, глубокого детства до фото с последней вечеринки у Микасы. Всматривался я до такой степени, что уже отложив все в сторону и закрыв от усталости веки, я продолжал накладывать фотографию друга и маньяка одну на другую. Может, я узнаю его, пойму, кто это, узрею в толпе его знакомых. Потом еще вспомнил, что у отца имелась где-то фотокарточка Григория Йегера, дрейфующего по волнам семейной жизни в разные бухты, оставляя в каждой по наследнику. Стоп! Чем больше я отрицал вероятность подобного феномена, тем громче вопил внутренний голос: эти трое похожи, чертовски похожи. Эрен в детстве очень смахивал на свою покойную мать Карлу, но с взрослением округлость личика заострилась, глаза не казались уже такими огромными. А вот еще и фотография, где Эрен решил отпустить волос — здесь он вылитый Гриша. Выкрась его еще под блондина… Нет! Этого не может быть. Вот тебе и ДНК, вот тебе и одно лицо и один порок на двоих — братья. Я сделал несколько запросов, желая отыскать для начала Григория. Но, увы, тот года три как умер. Притом весьма странно: не то повесился, не то повесили. Между тем меня в большей степени волновали сведения о его первой жене. Мой преступник старше Эрена. Женщина после развода вернула девичью фамилию, потому мои поиски немного затянулись. Обнаружилась Дина Фриц, как ни странно, в доме сестры своего бывшего. Женщина волевая, строгая и, просто уверен в том, жестокая. Да она особо и не скрывала сего. Разговоры о сыне заставили ее шипеть и плеваться ядом. Дина, мягко сказать, не любила сына, винила его во всех своих неудачах. Всю свою злость на Григория она сгоняла на бедном ребенке, и не только словесно. Мальчик впитывал эту ненависть, засыпал и просыпался с ней. Не удивительно, что он замкнулся в себе. А потом стали заметны вспышки агрессии, припадки. Когда Фэй — тетя никому не нужного ребенка — обратилась за помощью к специалистам, было поздно: мальчик начал сбегать из дома. Закончилась вся эта карусель тем, что в семнадцать лет он и вовсе покинул так называемый дом, мать и тётушку. Парень носил фамилию отца — Йегер, но при знакомстве с кем-либо всегда представлялся как Зик Фриц. Узнав досконально жизненную историю этого человека, получив заключение от психиатра, наблюдавшего его, я снова попал в водоворот двойственных чувств. Нет, то, что Зик виновен, что по нему плачет электрический стул — это однозначно. Однако во рту неприятный привкус, замешанный на детской боли, обиде, разочаровании. Из-за подобных мыслей я был готов удушиться, ведь и вправду: жизнь и амбиции этой твари не стоили загубленных, невинных душ. Тем временем Шадис предоставил мне результаты анализов, все же было за что ухватиться, и я подал запрос на проведение повторных экспертиз, естественно, эксгумации. Повезло, что родители нескольких убитых мальчиков дали согласие. Смерть ребенка — это большое горе, не каждый справится, не всякий захочет ворошить былое. Весьма трудоемкий и финансово затратный процесс подходил к концу, Зик Йегер-Фриц был объявлен в розыск. Чтоб полностью очистить Эрена от всей грязи, мне была попросту необходима голова нелюда. Ханесс не смог не прогнуться от моего напора — дело двинулось. Мне даже показалось, тоже чувствовал свою вину. Проконсультировал меня в некоторых вопросах, заочно познакомил со своей преемницей, умной и рассудительной не по годам — Хитч Дрейс, которой должно было достаться рассмотрение этого дела. В общем, я готовился по всем фронтам и уже сообщил об этом Смиту. Еще совсем немного. Завершилась моя беготня неожиданно. Когда в комнате эхом раздалась телефонная трель. От предчувствия чего-то большого я забыл, как говорить. Выдавив несвязное мычание в ответ на информацию, рванул в знакомом направлении, молясь о том, чтобы это было правдой. Круглые очки, светлый, слегка вьющийся волос, крепкое телосложение и высокий рост — тридцати лет мужчина, привязанный по рукам и ногам, лежал в комнате с белыми стенами, безразлично смотря на такой же белый потолок. Врач выдал заключение, а знакомый полицейский посвятил меня в до боли банальные обстоятельства поимки преступника. В какой-то момент мне стало даже обидно, что все вышло так просто. Я так долго искал то, что лежало на блюде перед носом. Зик понял, откуда о нем узнала полиция, что его любимая мамочка предала его, снова. Воспаленный рассудок взвыл, воззвал к отмщению. И он, наплевав на свою безопасность, заявился в дом Фэй и Дины, как однажды наведался к отцу. Женщины не растерялись, но все же успели пострадать от руки разъяренного сына и племянника, пока полиция не звякнула наручниками за спиной безумца. В тот день я не смог с ним поговорить, выяснить его истинные намерения. Но перед судом он все же обронил пару фраз: «Я узнал о брате от матери. Думал, он такой-же, как я, но, понаблюдав, понял, что очень ошибся. И вроде, всё как у меня. Отец испарился, мать бросила, он один, еще и с нетрадиционными взглядами на жизнь. Тем не менее его любили, все и каждый. Он улыбался и не скрывал ничего. Жил в полную силу. Совсем не походил на меня, какой он мне брат? Я возненавидел его, как и отца. Хотел, чтобы он страдал, страдал как я, выпил хоть немного моей судьбы. Ненавижу!» Все заседание Зик промолчал. Все та же отрешенность от мира сего. Приговор ничего нового не огласил. Впрочем, меня это уже не трогало. Еще через неделю я узнал, что Йегер, который Фриц, покончил со своим жалким существованием. В итоге все закончилось как нельзя лучше. Сейчас Эрен сидит около меня, строит планы на будущее, о чем-то весело щебечет. Кажется, он взялся за ум. Так повзрослел. Смотрю на него и вспоминаю слова Зика: «Ненавижу». Сколько раз Эрен бросался этим словом? Чувствовал ли он внутри себя такую же пустоту, как и его сводный брат? Вырос бы из него такой же монстр, если бы Карла не любила его, избивала до полусмерти? Жить в страхе, держаться исключительно в мире, воссозданном в своей голове. Искать любви и тепла, понимание которых исказились от незнания сих чувств. Болезнь, страх, зависть — они сотворили самого жестокого убийцу. А Эрен? Эрен стал жертвой игры нездорового разума. Он был тем самым отражением всех пороков Зика, и последний не желал смотреться в, казалось бы, чистое зеркало, что показывает его душевную грязь. Он не смог простить отца, а с ним и своего брата. Не смог отступить, когда затеялся с подставой Эрена. В такой способ Зик пожелал расплатиться за свое несчастье, ибо обычная смерть человека, укравшего его счастье, не принесла бы того удовольствия.