Такой как ты

      Глотая крепкий кофе и обжигая им язык, Тобиас упорно разглядывал узор на скатерти, сжимал чашку в руках, словно от нее зависела его жизнь, и понимал, что более нелепо себя еще нигде не чувствовал. В этой маленькой полупустой квартирке, в которой он лишь бегло успел окинуть взглядом прихожую и кухоньку, все сосредотачивалось на ее владельце — Тео, совершенно отогревшийся, просто сидел за столом напротив Тоби и молча смотрел на него так, как смотрят жёны капитанов дальнего плавания на своих мужей, вернувшихся наконец домой после бесконечно долгого отсутствия. Странное дело, но сейчас Гилган не только ничуть не злился на омегу, а даже сам испытывал внезапно острое чувство вины перед ним, смешанное с жалостью: пожалуй, вид горько плачущего Тео, теряющегося в одиночестве и в снегу в восемь утра под окнами собственного дома, потряс его настолько, что Тоби понял ещё и то, что не уйдет отсюда один — по крайней мере, добровольно. Несколько недель назад он чисто интуитивно решил изменить свой ежедневный маршрут на работу и специально проходил мимо этой многоэтажки, однако сегодня наконец столкнулся с Кеймартом в самое неподходящее время, и ощущение иллюзорности происходящего не покидало его до сих пор: они обязаны были встретиться, но разве всё должно происходить именно так? — Ещё кофе? — сцепив тонкие пальцы в замок, Тео улыбнулся и показал на почти полную джезву, с поверхности напитка в которой еще поднимался легкий ароматный пар. — Зачем ты мне звонил? — сдвинув брови, решительно отодвигая от себя полупустую чашку, Тобиас откинулся на стуле и скрестил руки на груди, по-прежнему прожигая взглядом скатерть. Он ожидал длинной объяснительной тирады, уверений, что это вышло по ошибке и больше никогда не повторится, извинений и всего такого прочего, но Кеймарт лишь слегка наклонился к нему, повертел в руках его чашку с недопитым кофе и сделал несколько медленных глотков из неё. — Ты мне так и не рассказал, — голос Тео звучал ровно и спокойно, но в полнейшей тишине кухни он казался громоподобным, раскатисто звуча и отскакивая эхом от стен, — что означают твои татуировки? — О, тогда приготовься меня слушать, если уж тебе так хочется знать, — сложившаяся ситуация явно действовала на нервы Гилгану, он ощутимо повысил голос, вскочил со своего места, уронив стул, и стащил через голову свитер, оставшись по пояс обнажённым. — Когда мне было тринадцать, я захотел жить один, бежать из дома так далеко, как только можно убежать и никогда не оглядываться и не возвращаться. Через год я набил пересмешника на руку в одном салоне, паршиво, конечно, но я очень хотел именно этот рисунок, потому что всегда завидовал птицам с их волей к жизни и свободе. Когда закончил школу, то начал забивать рукава и наколол вот эту розу, — альфа слегка повернулся боком и показал Тео большую татуировку на своей обширной груди в области сердца, около которого лепестки чернильного цветка переплетались с витиеватыми буквами его имени — «Tobias». — Несколько лет назад я наконец стал жить отдельно от родителей и в очередной раз провел у своего мастера целый день, — Тоби повернулся спиной, и Тео ахнул в восхищении: три большие ласточки с белоснежными грудками летели на зимовку к левому плечу Гилгана, где распускались пионы и вились виноградные лозы. — А четыре месяца назад я сделал свою последнюю тату. Этот соловей... — Тобиас повернул голову и провел пальцами от ключицы к уху, касаясь изображения маленькой поющей птички со сложенными крылышками, — ...всегда будет напоминать мне, что я никогда не был так же свободен как он.       Гилган оделся, поднял стул, сел на него, не глядя на Тео, и вернул себе свою чашку, но пить не стал, а только долил остывающий кофе из джезвы и снова опустил взгляд на стол. В комнате ощутимо потеплело и снова повисла тяжёлая тишина. — А я вот всегда хотел завести свою семью, — комкая в руке салфетку, тщательно выговаривая каждое слово, вдруг начал Теодор, который, казалось, не сводил глаз с альфы всё это время. — И меня угораздило влюбиться в одного человека и зачать ребёнка от него. Я не знаю, что пошло не так, но я внезапно остался один на четвертом месяце беременности и поклялся самому себе оставить свои прежние надежды и никогда больше не перезванивать первым - ну, ты ведь понимаешь, о чем я. Потом я встретил тебя, и ты едва не сбил меня с ног, помнишь? Тогда мне снова очень захотелось позвонить первым. Но я... был напуган и измучен токсикозом, наверное. А когда родился сын, я не смог придумать для него имени лучше твоего, но не стал бы я называть его в твою честь без твоего же разрешения, так? У меня появился предлог достать твою визитку и набрать номер на ней. И не смотри на меня так, я плохо сознавал, что стояла глубокая ночь. Мне важно было поговорить с тобой, а утром страх вернулся с куда большей силой чем раньше. Утром всегда тяжелее всего.       Тобиас в немом изумлении лишь смотрел на давно закончившего исповедь Кеймарта, стараясь сложить излагаемые им события воедино, а затем несмело протянул руку по столу и положил ее на тонкую раскрытую ладонь Тео, который тут же сжал пальцы, переплетая их с пальцами Тоби. Не смея вымолвить ни слова, они сидели в тишине, глядя друг другу в глаза, когда первый предрассветный луч прорезал снежную тучу и ворвался в комнату через ничем не занавешенное окно. Кофе окончательно остыл. — А где же малыш? Можно хоть глянуть на тёзку? — стараясь придать отчего-то хриплому тону голоса обычное звучание, Тоби сказал это нарочно, он и так чувствовал себя неловко, а тишина теперь давила на него едва ли не хуже открывшейся правды об истинном положении дел Тео. — Мы недавно переехали к родителям, это недалеко отсюда. Думаю, когда он подрастёт ещё немного, то можно будет вас познакомить.       Теодор снова замолчал, немного смущенно глядя на альфу, по-прежнему сжимающего его руку. Ему подумалось, что сейчас они впервые касаются друг друга по обоюдному желанию, непринужденно, легко. Что-то ему подсказывало, что он всё делает правильно, что прикосновения его второй ладони, так естественно протянувшейся к другой руке Тоби, поглаживающей его грубую кожу одними кончиками пальцев, стали самым верным и действенным способом выразить всё, что он чувствовал в это зимнее утро, лёжа в одиночестве на кровати, и что чувствует сейчас, соединяясь ладонями с этим удивительным мужчиной в таком простом и нежном жесте. — Ты всё ещё любишь отца ребёнка? — Сомневаюсь. Я только точно знаю, что больше всего жалею о том, что не перезвонил тебе сразу, в ту же минуту как понял, что мне не хватит жизни, чтобы забыть тебя. И я совершенно не знаю, простишь ли ты меня теперь.       Вздрогнув, Тоби почувствовал, как гулко забилось сердце в его груди. Он видел, как побледнел омега, едва закончив последнюю фразу, видел, как в уголках его зелёных глаз, так напоминающих цветом яблоки Гренни Смит, понемногу собираются слёзы, и в следующую секунду шепнул, поражаясь силам эха и своего чувства: — Я хочу быть с тобой.