Возвращение Древних: Империя Солнца.

      Черный конь с пепельной гривой плелся едва-едва по широкой накатанной дороге. Ему уже довольно давно не давали отдохнуть, а обочина манила к себе зеленой сочной травой, но жесткие поводья каждый раз дергались, не позволяя животному отвлекаться.       Всадник вглядывался в горизонт, где высилась стена города-крепости. Толкнув коня пятками, он вздохнул: ехать нужно было еще около часа, а усталость от однообразного пейзажа и долгой езды без перерыва уже начала брать верх. Да и в целом — он ехал уже несколько дней из столицы, останавливаясь только на ночлег в придорожных трактирах, где спать он практически не мог. В итоге, мысли сходились у обоих — и у коня, и у всадника, — на еде и сне.       Сам всадник был молод, но лицо его уже застыло холодной фарфоровой маской аристократического презрения, за которой, впрочем, нет-нет да мелькали простые человеческие эмоции. Молодой человек кутался в плащ, то и дело поправляя тонкий золотой обруч-оголовье с небольшим камнем на лбу, не дающий черным волосам упасть на лицо, и прокручивая по очереди пять золотых колец на левой руке. Тихое позвякивание при каждом лошадином шаге отчетливо указывало на то, что путник был неплохо защищен спрятанной под верхней одеждой мощной кольчугой, хотя по нему нельзя было сказать, что он не привык к ее тяжести. И, пусть и стояла довольно жаркая для осени погода, ему, кажется, вовсе не было жарко — по крайней мере, все указывало на это, кроме слегка засаленных из-за долгой дороги и отсутствия хорошей ванной волос, лежащих тяжелыми раздельными прядями на плечах и, несмотря ни на что, сохраняющих свою красоту даже в таком состоянии.       Однако палящее холодное солнце сказывалось на его моральном состоянии: юноша вяло осматривал окружающие его поля. В самом разгаре был сезон уборки урожая, месяц Книги, заканчивалась ржаная жатва, и среди редких уже полос колосьев тут и там двигались силуэты людей с косами и серпами. Кто-то уже возвращался в город или пару часов назад оставленную всадником деревеньку с тачками или вязанками тяжелых золотых колосьев.       Позади раздался свист бича и стук деревянных колес, выведший юношу из полудремы. Он обернулся и недовольно дернул поводья, прижимаясь к обочине и пропуская запряженную двойкой тяжеловесных лошадей груженую повозку с бочками, корзинами, кувшинами и ящиками, сбитыми гораздо крепче обычного.       На задней подножке телеги с маленькой корзинкой на коленях сидела молодая девушка — почти еще девочка по сложению, но с лицом непроницаемым, словно у древней холодной женщины, — в одеянии священнослужительницы. На пышной груди лежал простой солярный символ. Заметив всадника, она подняла невероятно цепкий взгляд — и, скрестив руки, поклонилась, почти незаметно вскинув светлую, едва заметную на бледном лице бровь.       Она, конечно же, прекрасно заметила золотой солярный символ на груди самого верхового — показатель высокого положения в аристократии, либо церковного сана. Либо и того, и другого одновременно — что было более чем обычным, ибо Церковь Солнца невероятно прочно слилась с государственностью Империи.       Всадник дернул уголком рта — и безразлично-уважительно кивнул. Его положение, конечно, позволяло вообще не реагировать на приветствия наместных мелких священников, но, раз уж здесь ему приходилось задержаться, банальная вежливость не могла быть лишней.       Впрочем, один момент его заинтересовал на несколько секунд: его взгляд ухватил на правой кисти девушки отчетливое родимое пятно необычной формы.       Оно имело четкую форму полумесяца, обращенного рожками «вверх», от запястья к пальцам. Почему-то ему ярко запомнилась эта небольшая деталь — но он уже вновь погрузился в полудрему, а повозка угрохотала к городу.       Впрочем, и самому всаднику ехать оставалось не так уж долго, и через час, преодолев небольшую очередь из повозок, подъезжающих к воротам с трех дорог от окрестных деревень, заплатив пошлину и подтвердив, что ничего запрещенного при нем нет, он вступил в город.       Вольный град-крепость Щитомир встретил всадника шумом, обычным в выходной день осени. Гудела собравшаяся на неожиданно чистых и широких улицах толпа, кричали разносчики, звенели колокольчики лошадей, лаяли собаки, стучали колеса повозок…       К Внутренней стене, за которой находилась вторая, центральная часть города, где обычно сосредотачивались управления, казармы полиции и войска, оружейные и главный городской (а то и единственный) Солнечный храм, он подошел примерно к полудню, чуть раньше дневной службы. Стража у внутренних врат позевывала, опираясь на тяжелые копья, а несколько мечников вообще сидели в тени арочных опор…       — Стойте!       Всадник притормозил почти вступившего под арку коня, бросив презрительно-гневный взгляд на грузно поднимающегося мужчину — судя по всему, главу караула.       — Что такое? Я прошел все необходимые процедуры на Внешней Стене.       Страж усмехнулся.       — Вы впервые в вольном городе, верно? — голос его звучал уважительно, но твердо. — У нас, в Щитомире, несколько иные правила, чем в вашей империи, мессир. В административной части города запрещено появляться верхом, а оружию должно быть запечатанным. Кроме того, при входе вы должны получить временный пропуск, пройти проверку личности и записать цель посещения, особенно если вы гость города, а не его житель.       Юноша нехотя спешился и, не глядя, бросил поводья коня подошедшему стражнику, снимая довольно тяжелые переметные сумки.       — К чему столько бюрократии?       — Нынешний мэр озабочен внутренней безопасностью города, — в голосе мужчины проступило ощутимое глубокое уважение. — Его реформы, надо сказать, и правда снизили уровень преступности и приструнили негласные гильдии.       — Хватит гимны петь, я понял.       Как раз в этот момент молодой парнишка в странной строгой форме передал старшему смены тяжелую толстую книгу, тот тихо ухнул и раскрыл ее на частично пустой странице, где-то на середине тома.       — Итак… Ваше имя?       — Флэй Ривер.       «По крайней мере, такие документы у меня сейчас».       — Возраст?       — Двадцать три солнечных круга.       — Цель посещения?       Юноша усмехнулся, прекрасно зная, как отреагирует мужчина. Вернее, думая, что знает.       — Государственная полицейская инспекция.       Страж кашлянул, поднимая взгляд на назвавшегося Флэем. Но в глазах его не появилось ни капли привычного аристократу в таких ситуациях подобострастия, и голос остался по-прежнему твердым.       — Прошу вашу грамоту, мессир инспектор.       Парень, слегка удивленный такой неизменностью, вздохнул и достал из-за пазухи свернутый вчетверо лист гербовой бумаги. Развернул, протянул двумя пальцами стражу. Тот не принял лист в руки, однако внимательно рассмотрел его, нашел номер приказа, записал его и кивнул.       — Благодарю.       Ривер сложил лист вновь, убрал его под котарди и острым, презрительным взглядом смерил мужчину.       — С этим все, — ответил тот, разворачиваясь к двери, принятой аристократом за вход в подсобное помещение. — Прошу за мной. Осталось немного, последние процедуры.       Брюнет тяжко и надрывно вздохнул, послушно следуя за ним.       — Ради Солнца, нельзя ли поскорее?! Я хотел бы еще попасть к мэру сегодня!        — О, вы успеете, даже если зайдет солнце, — усмехнулся начальник смены, пропуская парня в комнату и подводя к стене с… совершенно внезапными там портретами, под которыми дремал, сидя на полу, совсем молодой парень, в сутане и с простым солярным символом на груди. — Отец Амадэй!       — А?!       Священник вскинулся, поднимаясь с холодных камней, тихонько зевая и протирая запястьем лицо.       Флэю в глаза бросилось знакомое родимое пятно на тыльной стороне его ладони — словно полумесяц, только «перевернутый», обращенный в противоположную сторону, чем уже виденное им.       «Странно, у той святой сестры было почти такое же…»       — Отец Амадэй, время работать! — страж улыбнулся, отойдя и даже не заметив пристального внимания инспектора к рукам молодого священника. А вот тот, кажется, уловил его, но тактично не стал уточнять.       Только вперил внимательный острый взгляд в лицо Ривера.       Тому стало вдруг тяжело, холодно и неуютно под этим взглядом — таким обычно на балах раздевают жадно богато облаченных и красивых дам, но что с лица-то снимать? Кожу и мясо?..       А священник все не отводил глаз, словно ощупывая каждую деталь, вплоть до выпуклостей кости… Но совершенно внезапно разорвал контакт и бросился к портретам, хмурясь и закусывая губу. Обвел их все тем же пристальным взглядом, встряхнул головой — длинный светлый хвост хлестнул по впалым скулам — и повернулся к стражу, состроив жалобное лицо.       — Черты знакомые, Марк, очень знакомые, но среди разыскиваемых в Империи, Тирании и Вольных Городах нет ни его, ни его близких.       Флэй похолодел, замирая и пытаясь понять. Лицо и правда… могло его раскрыть?.. И этот несчастный священнишка способен взять и УЗНАТЬ его, просто взглянув?..       Этого нельзя было никак допустить. И просился только единственный логичный вывод.       Парень должен был навсегда замолчать. Сегодня же, пока в руки ему не попалось свежих золотых монет…       — Скажите, брат, вы и правда так хороши в узнавании лиц?..       — Нет, ваша светлость, — священник скрестил руки и глубоко поклонился — очень низко, но Ривер заметил несколько шкодливую улыбку на тонких, необычайно живых губах. — Через час или два я уже напрочь забуду ваши черты, так что если вы официально инкогнито или скрываете свои связи из благородных побуждений или необходимости — можете не беспокоиться. Я не смогу описать вас или понять, что вижу именно вашего родственника — хотя непосредственно вас узнать, конечно, смогу.       Он выпрямился, отбрасывая назад, за спину, густые волосы странного седовато-пепельного оттенка, и улыбнулся уже открыто — но совсем не так, неискренне, словно надел благожелательное смиренное лицо показательного служителя Солнца.       Но на сердце Флэя заметно посветлело. В отличие от своего отца, он очень не любил чрезмерных убийств, особенно подобных: парень-то, по сути, вины не имел и просто выполнял свою работу, пусть и странную для священника…       — Брат… Амадэй, верно?       — Да?        — У вас…       Инспектор замялся, но любопытство взяло верх.       — У вас есть сестра?       Лицо юноши просветлело, и улыбка стала искренней и веселой.        — Вы встретили сестру Амади по пути сюда, потому и смотрели так на мою руку, верно? Вы правы, ваша светлость, сестра Амади — кровно родная мне сестра.        — У вас интересная особенность.       — Это наследственное. У женщин нашей семьи месяц, если появлялся, был обращен вверх, а у мужчин — вниз.       Ривер кивнул — и, неожиданно даже для себя, словно поддавшись странной неуловимой харизматичности молодого святого отца, улыбнулся в ответ — пусть кривовато и неумело, но на удивление искренне.       Хмыканье стража и легшая на плечо инспектора тяжелая ладонь в кожаной перчатке заставили того вновь надеть холодную маску. Он развернулся к двери.        — Ну теперь-то все?..        — Ваша шпага, мессир. Я запечатаю ее, чтобы Вы могли спокойно носить ее в черте Внутренней Стены, не опасаясь штрафа.       Ривер тихо зарычал — ему откровенно не нравились столь долгие и муторные процедуры, — но вслух возмущаться не стал. В чужой монастырь с уставом своим лезть — гиблое дело, даже для него. Пришлось снимать перевязь, отдавать драгоценное оружие стражу…       Тот, однако, справился с этим неожиданно быстро — накрепко связал довольно изящной лентой шпагу, ее гарду и кольца-держатели, возле узла накапал сургуча — и оставил четкий оттиск с гербом Щитомира.       И перевязь вернулась к законному владельцу.        — Все, мессир инспектор, остался только пропуск… Отец Амадэй!       Священник метнулся к столу, на секунду зарылся в бумаги, найдя там какой-то странный картонный прямоугольник, поставил на него чернильный оттиск и подал, перегнувшись через стол, главе караула.       Тот передал его инспектору и улыбнулся.        — Вы свободны, мессир. Надеюсь, вы не пожалеете, что приехали в наш город!       «Я уже жалею, но выбор у меня не особо чтобы был», — подумал мрачно аристократ, с грустью глядя на коня, уже уведенного в крытое стойло возле ворот, передал пару монет на его содержание и прошел под аркой.       Невдалеке как раз зазвонили к дневной службе колокол и гонг… И откуда-то из-за спины брюнета, кажется, совсем с окраины, им вторил более высокий — и какой-то очень странный, словно бы… сдвоенный?.. — колокол поменьше. Второго гонга вообще не было — церковка была, видимо, совсем небольшой и новой.       «Две церкви? Странно для независимого вольного города. Один Главный храм на окрестности здесь, в центре — это еще куда ни шло, дань уважения, традиция, или для жителей…»       Кольца на его левой руке чуть нагрелись, но он тут же остудил их.       «Это действительно странный город. Слишком странный. Возможно, отец и его тайники правы, и здесь действительно зреет заговор».       Флэй направил шаги к недалекому храму — как и следовало, — но почти на пороге довольно величественного строения замер.       Развернулся неожиданно для себя и зашагал к белому зданию мэрии.