Возвращение Древних: Империя Солнца.

С каждым днем холодало. Из столицы для черноволосого инспектора доставили приказ — оставаться до конца следующего лунного месяца, несмотря на явную ложность доклада агента о заговоре, в Щитомире, на случай, если все гораздо сложнее, чем оказалось, и какая-то информация все-таки всплывет, — и Флэй несколько расслабился. Покидать Щитомир сейчас было попросту невыгодно. Дневные походы в мэрию прекратились, однако он неизменно приходил на обед в любимую ресторацию мэра Вагнера, присоединяясь к, кажется, регулярным собраниям дружеской компании в лице отца Амадэя, секретаря Ольгера Своуна, иногда сестры Амади и, неизменно, самого Мая — тот оказался потрясающе образованным и приятным собеседником и невероятным соперником в дискуссиях, при этом злиться на рыжего мужчину совершенно не получалось, даже проигрывая. Отец Амадэй искусно подкидывал поводы для споров… пока Флэй не заметил, что на третий день к дискуссии начали присоединяться совершенно незнакомые ему молодые люди. Впрочем, по блеску задорных зеленых глаз Вагнера он догадался. Молодая аристократия, пристально следящая через слухи и сплетни за столичным гостем, заинтересовалась их невинным развлечением гораздо сильнее и серьезнее самих спорщиков. Начиная сомневаться в устоях, воспитанных в них консервативно-реакционным поколением, которое представлял по большей части сам Флэй, они незаметно приходили к тому, что неизменно предлагал Май Вагнер — к новаторству и изменениям. И… Однажды рыжеволосый «слуга народа» тихо поблагодарил Ривера за то, что тот, будучи в этих переходящих в публичную, почти народную, дискуссию спорах противником мэра, научил молодежь щитомирского света ни много ни мало — думать и сомневаться. Флэй был несколько шокирован — он не вслушивался в окружающие голоса, только в информацию, которую ему несли эти обсуждения, и не замечал, когда говорил уже не с Маем, а с кем-то еще, вытаскивая его из круга. Дискуссия, начинаемая мэром с легкой подачи Амадэя, так поглощала его, что через полчаса он просто не понимал, кто именно возражает ему, подбадривая сторонников. Для него это было невероятно странно — в столице ему не с кем было спорить, некому возражать, никто не знал и не замечал ни его, ни его слов, да и сам он боялся говорить — слишком сильно было давление, слишком жестки рамки и запреты, слишком многие мнения считались запрещенными, а здесь… здесь, в захолустном окраинном городке, он наконец-то нашел пусть непривычное, но такое необходимое ему и его мнению внимание. Неудивительно, что именно здесь, в Щитомире зародился заговор. Впрочем, среди этого внимания, распаленный, в пылу дискуссий, Флэй видел лишь одного противника и спорил только с одним, воплощающим ту, иную точку зрения всем своим существом, человеком. С рыжеволосым Маем Вагнером. Удивительно, как «Общество Перемен», как представил круг заговорщиков Дэй, еще не сошлось с этим воистину потрясающим политиком. Впрочем, возможно, дело было в том, что несмотря на жажду улучшить жизнь всех окружающих его людей, мэр Вагнер открыто и жестко утверждал, что не пойдет против Империи. Он принес Императорскому Дому вассальную клятву, и предать ее значило для него предательство самого себя. А себя этот невероятный молодой политик и воин уважал. И, наконец, в этих жарких обеденных спорах Флэй сам понял свою настоящую позицию. И принял самое важное, возможно, роковое решение в собственной жизни. Однако выражать их он не спешил — среди аристократической молодежи могли оказаться и агенты Змеиной Сети. Ривер продолжал играть паиньку, заржавевшего в столичных взглядах аристократа — чтобы не подвергнуть опасности ни одного из еще не «представленных», но уже почти понятных заговорщиков. И, конечно же, отца Амадэя и сестру Амади. А поздними вечерами, когда и сам Ривер, и Дэй (сбрасывающий на эти часы оковы сана и веры и становящийся самим собой), вымотанные и разгоряченные, но успокоенные, словно напившиеся болезненно-садистским удовольствием, падали на простыни, смятые и время от времени покрывающиеся кровавыми каплями, и брюнет аккуратно и умело обрабатывал оставленные его руками раны на чужом изящном теле, — тогда священник, время от времени ойкая, рассказывал новую главу кодекса Общества Перемен, проверял, как хорошо Флэй запомнил рассказанное прошлым днем, и хитро улыбался — так как умел только он, — на риторический вопрос инспектора о том, можно ли ему наконец узнать автора этого воистину титанического труда. Кодекс был не только системой взглядов и законов. Кодекс упорядочивал всю деятельность Сообщества и планировался как основа новой системы управления. Империя Солнца должна была стать Советной Монархией. Заговорщики сомневались, кого из них стоило поставить на место свергнутой династии Сиятельных Императоров, хотя основным кандидатом оставался таинственный глава, неизвестный даже Амадэю — Железная Маска. При нем, первом Монархе, должен был на первое время остаться Малый и Большой круги, а после, когда до народа или хотя бы аристократии была бы донесена мысль о важности участия всех слоев населения в управлении, их заменили бы Малый и Большой Советы, члены которых избирались бы относительно общим голосованием. Кодекс рассказывал о важности разброса мнений и о том, что сдерживание споров и различий не приведет ни к чему хорошему, говорил о необходимости грамотности населения и доступности культуры, и… и, наконец, высказывал кощунственную на первый взгляд любого консервативного имперца мысль об ограничении религиозного воздействия на повседневную, мирскую жизнь каждого человека. Флэй слушал зачарованно и впитывал точку зрения неведомого ему автора. Она была чем-то сродни речам Мая Вагнера, чем-то — собственным дебатным утверждениям самого Ривера, но находила неожиданно жизнеспособный компромисс между этими двумя полярными мнениями. Слушая Дэя, имперский инспектор все сильнее ненавидел собственного отца и правительство. Он и сам был жестким, даже жестоким, и понимал, что система Кодекса должна была бы поддерживаться твердой рукой, умеющей править… но то, что происходило в Империи сейчас, можно было назвать совершенно чуждым какой бы то ни было системе словом. Хаос. Империей правил слабый, истеричный и капризный Император, не желающий делать для своей страны ничего и лишь силой меча и Солнечного Символа удерживающий себя на троне, — и такими были семь или восемь последних Раддонов. Империя порвала все связи с Пустынной Туалией и находилась на грани войны с Западной Тиранией, лишь северная граница, проходящая по неразведанной территории гор, казалась спокойной. Оттуда просто некому было прийти. Но и изучение было остановлено. Деньги, высасываемые из полуистощенной страны, шли на нужды разжиревшей аристократии и церковные приходы. Империя жила от голода до молитвы. Флэй не знал этого, видел лишь мельком, когда проезжал деревни на пути в Щитомир. Зато прекрасно знал Амадэй. Знал и рассказывал, тихо, выворачивая наизнанку привычное имперскому аристократу общество и показывая ужасающую подкладку. Полгода назад так же жил Щитомир и его округ. Общество Перемен, основанное год назад, поначалу не планировало выходить за границы, признавая свою слабость, но когда Щитомир изменился, когда Май Вагнер пришел к власти, их вдруг стало больше. И тогда Малый Круг решился. Перед их глазами был пример работы системы, родившейся в голове, мыслящей схоже с автором Кодекса, и это повлияло на масштабы замысла — осторожно выйдя за границы округа, они обнаружили вдруг, что к ним есть кому присоединиться даже в самой Империи, еще более жестокой к инакомыслящим. Флэй не понимал — да и Амадэй, кажется, тоже, — что тормозило все Общество от постепенного, тайного и осторожного перехода к действиям. Священник рассказывал, конечно, о странном и даже несколько подозрительном нежелании Железной Маски отъезжать от города дальше пяти часов конного пути — словно что-то держало здесь главу заговорщиков, как держат проклятие или родовые могилы. А время шло — совсем незаметно за серыми днями и яркими вечерними встречами. Прошла седьмица — посреди нее Флэя действительно вызвали в суд кратким уважительным письмом от имени капитана Рассела; впрочем, отнесся он к процессу на удивление равнодушно, ничто не колыхнулось, ни гнев, ни раздражение, ни боль от предательства, — вторая… И Ривер заметил однажды утром, что весь город словно наполнился красками и заиграл странными, незнакомыми и родными переливами струн и пересвистом флейт. Даже жители, казалось, стали веселее. Словно приближался какой-то большой праздник. Инспектор шел по городу от церкви Лун, непрестанно озираясь и оглядывая ставшие привычными улицы. Площадь Основателя пришлось почти пробегать — ее словно завалило цветами и торговцами. И дальше не стало свободнее — напротив. Даже «Сирень и Лилия», оказывается, была забита под завязку — по словам ключника, съехались гости едва не со всех Империи и Вольной Линии. Разве что из-за границы с Тиранией никого не было — но после разрыва всех союзов полтора века назад это было и не удивительно. Флэй гадал, что же привело в Щитомир этих людей, до самого крыльца мэрии. Собственно, и мэрию он узнал не сразу — здание сверкало чистой новой побелкой в лучах осеннего прохладного солнца и было практически увито лентами. На площади, через которую Ривер прошел, даже не заметив — так углубился в свои мысли, — прямо напротив входа в мэрию собирался искусно расписанный и покрытый тканью помост, еще несколько — поменьше — уже стояли по бокам невидимой дороги от главного к дверям. Огромных усилий стоило инспектору вспомнить, что как раз в это время должен был состояться съезд бардов и менестрелей и объявленный еще на Осеннем Балу конкурс. Время пролетело так незаметно, что имперец совсем забыл про них… да и про конкурс на Короля и Королеву, впрочем, тоже — в тот вечер случилось слишком многое. Стоило хотя бы ради приличия поинтересоваться, кто же выиграл короны. В мэрии царил необычайный гомон и шум. Мать Амади стояла посреди холла с какой-то деревянной пластиной в руках — кажется, к той был приколот лист серой дешевой бумаги. К ней то и дело кто-то подбегал — то рабочие с улицы, то какие-то девушки в цветах Щитомирского герба из глубины здания, то сверху спускались крикливые высокомерные молодые мужчины и женщины в ярких костюмах… И всем что-то было нужно. Впрочем, холодный голос матери Амади прекрасно успокаивал и утихомиривал и первых, и вторых, и третьих, а серьезная строгость и неподражаемая мягкая властность, просачивающаяся ядовитым туманом сквозь лед тона, осаждали особо разгневанных и при этом убеждали и приободряли расстроенных. Флэй покачал головой — ни одна женщина на его памяти не справлялась с координированием и подготовкой больших мероприятий с такой естественной легкостью. Да и у мужчин, даже у императорского управителя, который с детства учился необходимому, получалось не всегда, рано или поздно находился рычаг давления, срывавший напускное спокойствие и выпускавший наружу бешенство, панику или горькую обиду. Сестра Амади же, кажется, оставалась такой же ненапряженной, сосредоточенной и вежливо-отстраненной, какой была и в повседневной жизни. Словно стержень бешено вращающегося механизма, маленькая полноватая молодая женщина стояла посреди холла, а вокруг нее бегали рабочие, слуги, аристократы… В какой-то момент Ривер понял, что стоит, едва не разинув рот, и смотрит уже не первую минуту. Причем, понял даже не сам — в чувство привел прохладный и спокойный взгляд стальных глаз самой святой матери и приветственный короткий кивок. Брюнет встряхнул головой, прогоняя наваждение — на какую-то долю секунды ему и впрямь почудился стальной механизм вокруг священницы, — и, кивнув в ответ, осторожно, поднялся по лестнице к кабинету мэра. Тот был пуст, на столе в кучу были свалены исписанные мелким почерком обрывки бумаги, какие-то тисненые и перевязанные лентами разных цветов свитки… Флэй сел в гостевое кресло и приготовился ждать. Кажется, Мая Вагнера тоже носил где-то этот невидимый механизм, но так как в таких механизмах всё и все шли по кругу — рано или поздно тот должен был вернуться в свой кабинет. Впрочем первым дверь распахнул Ольгер, выглядящий так, словно не спал пару дней. Мышиные волосы растрепались, очки слегка покосились, а под стальными глазами легли такого же примерно цвета синяки. Вежливо поздоровавшись, паренек зарылся в свитки, достал из них какой-то один и откланялся, обронив, что мэр подойдет через несколько минут и уже осведомлен о прибытии инспектора. Флэй еще пару минут посозерцал гору свитков и обрывков, порассматривал давешние статуэтки — на основаниях, оказывается, были выбиты имена. «Защитник» мог похвастаться щитом почти в свой рост, «Страж» выделялся вычурными искусными доспехами, слегка нарушающими его пропорции, «Отступник» щеголял в доспехах рыцарей Солнца древнего образца, а последний… Последний был просто укутан в плащ с наплечниками в виде чудовищных черепов и облачен в простые одежды — и искусно сделанный шлем в виде еще одного черепа, увенчанного короной рогов — или короной в форме рогов? За спиной крест-накрест были закреплены два изогнутых клинка. Надпись на основании была то ли затерта, то ли спилена. Флэй провел по фигурке пальцами, задумавшись… и вздрогнул. Под металлическим плащом прощупывались местами контуры тела — и оно явно принадлежало женщине. Ривер отставил статуэтку на место и задумался. Он не знал героев-женщин, но эта статуэтка явно говорила о том, что таковые были. И древние легендарные героини были сильны. Он догадывался, почему информацию о них скрыли, или, может, просто забыли — в Империи последние двести лет отношение к женщинам становилось все более презрительным и снисходительным. Фигурки же явно были старше. И, кажется, это был не весь набор — если они вообще были сделаны набором, хотя рука одного кузнеца-ювелира чувствовалась… Размышления прервала распахнувшаяся дверь. На несколько секунд внешний шум ворвался в кабинет вместе со всклокоченным, помятым рыжим мужчиной, но его тут же как отрезало. Взгляд у мэра был полубезумный от усталости. Май кое-как добрел до кресла, рухнул в него и поднял глаза на Флэя.  — Идите в гостиницу, мессир Ривер. Как видите, сегодня мы просто не в состоянии…  — Май. Все в порядке? Вы выглядите совсем плохо, — неожиданно обеспокоенно перебил его инспектор. — Я как раз хотел сказать, что мне велели оставаться до появления новых обстоятельств или отзыва в столицу, и я могу больше не беспокоить Вас этим, по крайней мере, пока что. Рыжий мэр вздохнул — с каким-то облегчением даже, кажется, ему тоже порядком надоело, если не сказать «осточертело», разбирать отчеты в поисках того, что может оказаться зацепкой.  — Да, все в норме, инспектор. Я рад, что смог помочь Вам. Вот закончится праздник — отосплюсь, спасибо за сочувствие, но правда, это не стоит волнений, — улыбнулся он. — Вы придете завтра? Для тех, кто оплатит проход, будет отдельная ложа, я могу оставить Вам местечко как почетному гостю города.  — Не стоит, — Флэй поднялся, покачивая головой и пряча неловкую улыбку в уголках губ. — Я с удовольствием внесу положенную плату — так будет честнее. Он сам удивился своим словам — не то, чтобы у него было так уж много денег, но… ему хотелось помочь мэру возместить те средства, которые город потратил на организацию конкурса. Он уже видел, как проходят здесь праздники и понимал, сколько денег на это уходило. А барды и менестрели прибывали в этот раз со всей Империи, и средств должно было уйти гораздо больше, чем на Осенний бал, и взносы участников не могли покрыть растраты. Май покачал головой, едва заметно улыбнувшись.  — Воля Ваша. Кстати, вы не интересовались ведь даже, кто победил на Осеннем балу.  — Совсем забыл, — покаянно опустил голову Флэй, улыбаясь самыми краями губ. — Все-таки, я здесь чужак, мэр Вагнер.  — Уже не совсем, — уже открыто — и необычайно тепло — улыбнулся мэр и поднялся, мимоходом протерев глаза рукавом. — Титул Королевы Осени, как и ожидалось, достался Амади Вулфус, это не стало неожиданностью, по крайней мере, для меня, а господа аристократы были в восторге от того, как она себя показала, и от ее костюма Ледяной души. А вот Короля… — он открыл дверцу одного из шкафов и достал деревянный футляр. — Короля пришлось награждать в его отсутствие. Потому что он и еще один лидирующий претендент… Ривер задержал дыхание. Ой-ееей. Он совсем ничего не помнил с той ночи, и кто знает, что тогда было, участвовал ли он в соревновании или, скорее, пьянствовал вовсю, сорвавшись, и остался ли он вообще на конкурсы — или отец Амадэй увел его сразу в гостиницу, после… случившегося в той комнате. Да, священник рассказал, примерно, что было, но он больше внимания уделил именно тому, что было между ними, чем тому, насколько они задержались в зале между этими двумя событийными точками. Да и Май внезапно оказался осведомлен несколько сильнее, чем рассчитывал Ривер. Кажется. -…предпочли прогуляться и освежить голову. Но подобный казус случается не впервые, и имя победителя было оглашено в зале без официальной коронации. Ваше имя, Флэй. Позволите? Мэр открыл футляр и аккуратно, с какой-то нежностью даже, достал из него золотую Осеннюю корону.  — Позволю что? — немного недопонял Ривер, недоуменно и несколько встревоженно глядя на заходящего за спинку кресла Вагнера. Тот рассмеялся, опершись локтем на кресло и уткнувшись лицом в ладонь.  — Флэй. Вы стали Королем осени. И пропустили официальную коронацию. До брюнета дошло, что хотел сделать Май, и он вздрогнул, выпрямляясь и закрывая глаза.  — Дозволяю. Коронуйте, мэр. Голос его подрагивал — совершенно незаметно, — а в горле неожиданно пересохло. Это, конечно, была совсем не та коронация, но… но почему-то было почти страшно.  — Ну что ж, — Май прокашлялся и заговорил каким-то совсем не своим напыщенным и торжественным гнусавым голосом. — Пользуясь правом градоначальника и прошлого Короля Осени, сию корону передаю достойнейшему из претендентов, да будет славен год его правления, да будет светло его сердце и ясен разум! Флэй Ривер, отныне и на год ты — Король Осени!.. Когда корона коснулась его волос, брюнет даже вздрогнул, невольно зажмурившись и вжавшись в кресло. Сердце его стучало, словно отваливающееся тележное колесо на разбитой дороге. Каким бы игровым не было это возведение на престол, оно почему-то сильно нервировало, словно на Флэя еще и какие-то тяжелые обязанности возлагались при этом. Обруч золотой короны листьев сдавил виски — она оказалась тяжеловатой и немного… маловатой.  — Скажите, Май…  — Да? — мэр оперся на спинку кресла локтями и улыбнулся, глядя прямо в глаза нового Короля Осени, неловко обернувшегося через плечо.  — Есть ли у меня теперь какие-то… обязанности, что ли?.. — смутился тот, не отводя, впрочем, взгляда. Рыжий мужчина рассмеялся — совсем не обидно, скорее, весело.  — Нет, Вам, как почетному гостю города, даже не обязательно возвращать корону. В истории праздника было не много таких выходящих из ряда вон случаев, но каждый раз коронованному оказывалась эта честь. Они пользовались своим правом. Вы приехали к нам внезапно, и мой город не сумел принять Вас как следовало, но если Вам потребуется вернуть Имперской казне средства, потраченные на проживание — корона покроет затраты.  — Звучит как взятка, господин мэр, — притворно нахмурился Ривер, но тут же рассмеялся. — Лучше пусть она станет памятным сувениром. Это был чудесный праздник. Да и поучаствовать… — хоть он ничего и не помнил, Флэй был уверен, что говорит абсолютную правду. -…было крайне приятно. Май улыбнулся вновь, погладил край одного из листьев, словно прощаясь с ними, и обошел стол, возвращаясь к своему месту.  — Кстати, мы ведь отвлеклись от первоначальной цели вашего визита. Я, кажется, даже не спросил о ней… прошу меня извинить, эти хлопоты из-за завтрашнего праздника и приема меня совсем умотали.  — На деле, мне кажется, я пришел к Вам, Май, скорее уже по привычке, да захотел узнать, что за праздник готовится, не сразу вспомнил, — Флэй поднялся, поудобнее устраивая на голове корону. — Думаю, мне стоит откланяться и дать Вам возможность продолжить заниматься организацией. Все-таки, это и правда тяжелое и муторное дело. Только, скажите… Вы не придете поужинать сегодня со мной и братом Амадэем?.. Мэр задумчиво почесал подбородок, зевнул… и виновато покосился на гостя.  — Вряд ли я буду в силах. Скорее всего, отправлюсь сразу домой, отсыпаться. Завтра все-таки тяжелый день. Ривер протянул ему руку, улыбаясь краем губ.  — Понимаю. Ничего страшного. Надеюсь, Вы успеете закончить сегодняшние дела и выспаться. Вагнер крепко, но осторожно пожал его ладонь, и имперец вышел из кабинета. Он уже твердо решил пойти на завтрашний конкурс, и раздумывал о том, как ему стоило одеться, чтобы публика на трибуне поняла его полное одобрение мероприятия. Раз уж местная аристократия так равняется на столичного гостя — пусть так же поддерживает и мэра. В конце концов, подумал Флэй, улыбаясь, он и правда заслуживает уважения и поддержки.

***

*** День праздника начался на удивление хорошо. Флэй проснулся не от шума или грохота, не от кошмара, а от тихого, но от того лишь более проникновенного чьего-то пения с первого этажа гостиницы. Рассвет только пробивался золотисто-розовыми лучами над крышами домов, и весь город словно расцветал под его теплыми ласковыми ладонями света. Ривер восхищенно выдохнул, залезая на подоконник с ногами. Ему еще не приходилось видеть такой красоты. Даже солнечный Сан-Солей, богатая столица Империи, не сияла такой невинной, разноцветной простотой, как Щитомир в день Съезда Бардов. Каким бы окраинным не был город, как не близко было дыхание суровой зимы, сейчас он выглядел как яркое лоскутное одеяло. Дома и улицы были украшены флагами и поздними цветами, черепицы большинства домов сверкали новой краской и смоляной лакировкой, а со стороны Старого Нижнего Города сиял перемежающимися позолотой и серебрением шпиль Церкви Лун. И только собор Солнца стоял посреди этого великолепия мрачной серой громадой, вонзающей облупившиеся шпили в небеса. Словно ненароком зашедший на веселый праздник безумный рыцарь в помятых доспехах.  — Любуешься? — Дэй прислонился к стене возле окна, расчесывая спутавшиеся волосы. Он не надевал даже ночной рубахи, потому укутался сейчас в простынь на манер древних одеяний. Флэй перевел на него взгляд и невольно усмехнулся краем губ.  — Что-то вроде. Не замечал, насколько красив твой город на рассвете. Возможно, потому что еще никогда не просыпался здесь так рано.  — Просто сегодня большой праздник. Даже больше, чем… — священник кивнул на лежащую на столе Осеннюю корону. — К нам только раз в год приезжает столько народа. Весь город будет гулять до завтрашнего вечера. Вот и навели красоту. Имперец бросил последний взгляд на просыпающийся город и сполз с подоконника, перехватывая ладонь любовника — с гребнем.  — Расчешешь и меня, если закончил? Дэй рассмеялся тихонько, жмурясь, и кивнул на стул.  — Тебе заплести что-нибудь? Ты вроде тоже собирался на конкурс.  — А давай. Думаю, ребята из вашей аристократии посинеют от зависти. День праздника определенно начался на удивление хорошо. Амадэй ушел ближе к обеденной службе, чтобы заменить сестру на проповедническом посту до самого начала конкурса, а Ривер начал готовится к праздненству. Ему предстояло не только одеться — а в платье, что он приобрел вчера в лавке готовой одежды, были еще некоторые изъяны. Этим стоило заняться, чтобы выглядеть идеально. Кроме того, к такому пышному наряду стоило подобрать подобающий плащ… и не забыть надеть тонкую пластинчатую кольчугу — хотя она и почти не защищала, прикрывая надежно только самые жизненно важные места, но два покушения не давали Флэю чувствовать себя спокойно без защиты вообще. Собственно, из-за нее и требовалось идти к портному сегодня — подгонять костюм стоило наживую, уже позже, в столице, кто-нибудь из отцовских швей перешьет его точно по фигуре Ривера, а пока нужна была свобода в движениях. К вечеру молодой аристократ был полностью готов — оставалось лишь дойти до главной площади перед мэрией. Солнце медленно клонилось к западу, окрашивая в алый цвет чистое низкое осеннее небо над городом, а вокруг Флэя толпились люди в нарядных разноцветных одеждах, с цветами — в руках, в волосах, на плечах, на одежде… Звенели струны, пели флейты и свирели, гулко и вразнобой стучали барабаны, наполняя улицы многообразием мелодий, и то там, то тут эти мелодии подхватывались веселыми захмелевшими голосами. Конкурс начинался, как говорилось в маленьком откопированном двухстраничном буклете, который достался брюнету вместе с купленным днем билетом, «когда солнечные лучи исчезнут с золотого шпиля Собора Солнца». Оставалось совсем немного времени, и Флэй спешил. Загруженная толпой стража с уже известным ему добродушным капитаном во главе пропустила его за ворота даже не проверив пропуска — впрочем, он был слишком запоминающейся персоной, и документы были не особо нужны уже почти две недели. К тому же, отец Амадэй часто сопровождал его до этих врат — ему было по пути… Знакомая ресторация была неожиданно уже закрыта — хотя обычно хозяйка запирала двери и гасила магические «вечные» свечи около Полуночной службы… — однако возле нее толпились работники в ярких нарядных платьях. Незнакомая рыжая женщина, смеющаяся вместе со всеми, неглубоко поклонилась в сторону брюнета — видимо, управительница, которую Ривер не видел в зале ни разу, но по рассказам мэра и Амадэя, да и уважительному взгляду сестры Амади в скрывающую дверь в ее кабинет занавесь, смог сложить свое представление об этой честной, но суровой женщине. Флэй не очень понимал, как могут уживаться в одном теле три столь разных понятия, однако не поверить было сложно. Все-таки, здесь, в Вольной Линии, женщины имели в обществе гораздо большие власть и вес, да и чувствовали себя свободнее. Для имперца это было… странно. На площади перед мэрией уже толпился народ. Две невысоких амфитеатровых трибуны для тех, кто смог позволить себе покупку билета, стояли по обе стороны широкого ковра, соединяющего сцену и двери мэрии. Остальное пространство занимало разноцветное яркое море одетых в лучшие наряды людей, в котором, словно лодочки, сновали мальчишки-разносчики с ароматной выпечкой, парящей в вечерней прохладе, сладкими орехами в маленьких кульках и яблочными дольками в цветной медовой карамели. Флэй предъявил свой билет невысокой полной женщине, стоящей у входа на трибуну, и кое-как пробрался на свое место. Он специально заранее выбрал его, чтобы сидеть поближе к освещенной зеркальными фонарями и магическими жаровнями сцене, на которой сейчас возвышались только деревянно-тканевые декорации, но Флэй был доволен своим выбором — вид не загораживал даже сидящий лавкой ниже широкоплечий и определенно высокий старый мужчина в сером плаще. Толпа шумела, нетерпеливо оборачиваясь к шпилю собора. Наконец, последний луч соскользнул с облупившейся позолоты… И наступила тишина. Ривер даже невольно задержал дыхание.  — Добрые люди! — неуловимо знакомый высокий и звонкий, как труба герольда, голос раздался со сцены совершенно внезапно, настолько, что Флэй даже вздрогнул — как и парочка соседей. — Добро пожаловать на самый знаменитый ежегодный съезд братьев и сестер Музыки! Сегодня, в первый день этого великолепного праздника, от имени жителей Щитомира я, Серебряный Ольгер, рад объявить начало самого ожидаемого, самого яркого и незабываемого Конкурса Песни и Слова! «Серебряный Ольгер?» — недоуменно подумал брюнет, вглядываясь в сияющего — в буквальном смысле, — в свете фонарей и огня звонкоголосого ведущего. «Неужели…»  — Добро пожаловать в мир Песен, дорогие жители и гости нашего города! Мы начинаем! «Точно он! Своун! Вот проныра, даже здесь успел!» Запели трубы со стороны двери в мэрию — обернувшись, Флэй заметил, что народу на площади только прибавилось, и забит был даже балкон на втором этаже здания. Дети и подростки совершенно бесстыдно расселись по фонарям и перилам, даже дерево возле улицы, ведущей к порту, казалось, было как цветами или гроздьями плодов увешано любопытной ребятней. Двери распахнулись под торжественные завывания герольдских труб, и на ковер ступила первая из конкурсантов. За ней по одному — Ольгер объявлял их, как только они оказывались на сцене, — шли остальные конкурсанты в порядке выступления. Потом воспитанник сестры Амади представил четверых судей, которых усадили на специальные высокие одиночные трибуны, стоявшие по две возле деревянных помостов с лавками для обилеченных гостей. Одной из судей была знаменитая Илона Северская, автор ставших такими популярными «Легенд о Северных Стражах». Увидев женщину, Флэй невольно вжался в спинку скамьи, надвинув на лицо воротник плаща. Только бы не узнала, если увидит. Илона и понятия не имела, в какой он здесь ситуации, и встреча с ней могла нарушить все планы… Впрочем, несмотря на тревожные и сумрачные мысли, брюнет сумел успокоиться, когда Ольгер объявил, что на сцене своим номером открывает конкурс Сирена из Заводья. Симпатичная длинноволосая девушка с виолончелью — необычным для менестрелей инструментом, — пела что-то про прекрасную страну за Восточным Морем, в которую уплывают корабли умерших. Голос ее, глубокий и звучный, на удивление гармонично сочетался с необычным инструментом. За ней играли другие — Флэй не очень старался запоминать имена, хотя некоторые из них были и без того ему знакомы. Песни были разные — хорошие и не очень, грустные и веселые, о любви, о героях, о подвигах… Были и песни-сказки, и песни-легенды, были и удалые наемничьи куплеты — их играл парнишка в искусно сделанном театральными мастерами доспехе Рыцаря Солнца, игравший на классической лютне. Была даже девушка с арфой. Она представила публике совершенно непонятную, но оттого не менее красивую песню на языке одного из южных Вольных Городов, не входящих в протекторат Империи. В кратенькой справке Ольгер, сидящий на тумбе возле края сцены, пояснил, что она пела про Черный Трон Отравителя, в который стекается любая магия, появившаяся в границах округа. Флэй знал немного легенды о Древних Основателях, некогда возводивших города Вольной Линии или захватывавших в них власть и освобождающих из-под власти Солнечной Империи либо Тирании, и оттого понимал, про кого поет девушка. Впрочем в какой-то момент к Ольгеру подбежала встревоженная девушка в облегающих штанах и коротком театральном платье, от колен открывавшем ее ноги. Тот, выслушав, удивленно извинился перед публикой… и объявил замену. Сцену ненадолго закрыли раздвижные ширмы, которые, разъехавшись обратно, представили зрителям необычную картину.  — Ввиду непредвиденных обстоятельств, я вынужден пригласить на нашу сцену участников одного из внеконкурсных номеров. Программа-развлечение должна была начаться только после конкурса, но… Что ж. Поприветствуем аплодисментами! Совсем возле задника сцены были установлены несколько разноразмерных барабанов, и за ними восседала чуть полноватая девушка в настоящем — в этом Флэй был уверен на все сто процентов — облегченном кожаном доспехе. На ее пышной груди сиял почти настоящим огнем знак полумесяца, обращенный рогами вверх. Возле края сцены, слева и ближе к зрителям, чем барабаны, стоял с серебряной флейтой у лица облаченный в белое одеяние Северного Стража — и вновь, с настоящими кольчужными вставками! — парень, и на его груди ловил лучи света полумесяц, обращенный острыми рожками вниз. Флэй неверяще протер глаза. По толпе пробежал удивленный ропот, в котором брюнет различил все-таки имена, подтвердившие его полубезумную догадку.  — Отец Амадэй?..  — Мать Амади?.. Однако когда на сцену поднялся третий силуэт, укутанный в черный плащ, Флэя ждало еще большее потрясение. Почти посередине, на самом краю, стоял, покачиваясь, человек, чье лицо было закрыто маской. Железной Маской.