Возвращение Древних: Империя Солнца.

Толпа молчала в изумлении — никто не ожидал увидеть на сцене, пусть и во внеконкурсной программе, обоих молодых епископов церкви Солнца и Двух Лун. Кажется, никто из присутствующих даже не подозревал, что те вообще владеют какими-то музыкальными инструментами. По правде говоря, даже сам Флэй не ожидал подобного. Хотя, конечно, больше всего его выбило из колеи присутствие рядом с ними самого главы Общества Перемен. Ривер не мог поверить, что тот вышел бы на такое многолюдное собрание — в толпе наверняка нашлось бы несколько служащих Тайной Стражи из шайки того неудачливого убийцы, которого отправили в далекую от Щитомира и границ Империи тюрьму. Эти узнали бы как минимум маску, и могли сорвать и праздник, и планы заговорщиков… Глухой удар по барабанной мембране прервал мрачные размышления инспектора и заставил сосредоточить взгляд на сцене. Еще удар, и еще один, вслед за которым послышались несколько тихих — Флэй не видел, чтобы замершая девушка в кожаном доспехе двигалась, но самый большой из ее барабанов, поставленный на бок, глухо гудел, задавая ритм. И пальцы Железной Маски шевельнулись, перебирая струны, а глухой, хриплый, но сильный голос одновременно со струнами медленно и плавно, почти наговором, зазвучал над затихшей площадью:  — В горной кладези снегов, среди высоких черных скал, сокрыта тайна, что была должна остаться лишь во снах… Ривер даже не заметил, в какой момент в простенькую мелодию вплелась тихая партия флейты, настолько органично это произошло. Дэй стоял на сцене, ловко перебирая пальцами, но глаза его были накрепко зажмурены. Флэй сглотнул, понимая, что священнику до жути страшно. Пожалуй, страшнее, чем остальным на сцене — и вовсе не потому что тот боялся выступать. Вот уж чего за Амадэем не наблюдалось. А глухой голос Железной Маски продолжал тянуть:  — Но слово было мной дано низвергшему во прах врага — я вам спою сейчас о том, кто сеял лишь огонь и страх: он был прекрасен, смел и горд, но вскоре тьмою поглощен… И по сей день горит его душа, негаснущим огнем горит душа!.. С последней фразой флейта взвыла едва не как военный горн, но затихла с последним звуком, и начало следующего куплета, все замедляющееся, словно в тревожном ожидании, сыграли только мерно и глухо стучащие барабаны и медленно звенящие струны.  — Мечтой своей воздвиг на трон себя и сыновей своих — навек… Ривер замер, чувствуя, что догадывается, в чем на самом деле причина страха его любовника… и даже не успел уловить, когда заиграли все три инструмента разом, в совсем другом ритме, и Железная Маска отступил в сторону, замолкая… Потому что вместе с изменившимся ритмом тишину взрезал уже другой голос, звенящий от напряжения, как закаленная сталь, глубокий, хрипловатый… женский.  — Пробил час — и скорбный стон встречал войска, что маршем шли за ним! — наговором пела мать Амади, а ее барабаны играли словно сами по себе — так незаметно и быстро двигались ее руки, затянутые в кожу. — Он был в безумство облачен, сражаясь жизни вопреки. Объединенье всех земель несло в себе проклятья звук, и только лишь один посмел восстать — его ближайший друг!.. Флэй вжался в скамью, закрывая лицо ладонями. Теперь он точно знал, почему так боится Амадэй. И знал, что если среди зрителей найдется хоть один человек, который всерьез воспримет песню об этом и донесет имперской полиции… Лунам не жить. Это Маска спасется, останется не узнанным, а епископов знал весь город. Легенда об Императоре-Объединителе Ауреллиуме I, от которого вела свой род, не прерываясь, уже практически тысячу лет правящая семья Сиятельных Раддонов, легенда о настоящей причине его исчезновении в Северных горах считалась запретной в Империи темой уже больше семисот лет. И то, что кто-то отважился ее облачить в стихи и спеть при таком количестве народа…  — Среди безумства боя — щит, советник — в мирных лагерях… Честней был только скал гранит, что от огня нас хранит в веках! — вывели два голоса, женский и глухой мужской, но второй тут же замолк, вновь уступая слово первому. — Клинок остер, горяч огонь — но победитель был один! Предательством наш мир спасен, повергнут в пламя властелин… Флэй медленно выдохнул, слабо улыбаясь. Нет, такую версию не примут всерьез — если не люди здесь, то уж в самой имперской полиции. То, что источником Священного Негасимого Пламени, к которому в Северные горы обязан был издавна явиться наследующий престол Раддон, был не чудесный дар Солнца, заставившего огонь вечно плясать на голых камнях, а вырвавшееся из ниоткуда пламя, покаравшее якобы сошедшего с ума из-за проклятия Первого Императора, не поверил бы никто, хотя, конечно, в народе эта версия почему-то была довольно популярной… возможно из-за предсказания, сделанного когда-то безумным стариком-шаманом? О том, что Первый «зальет свои земли огнем и кровью»?.. Эту версию считали приемлемой, потому что она была откровенной чушью, и то, что две крайности так сплелись в песне, спасало всех трех исполнителей… всех четверых? За размышлениями Ривер не заметил, что за спиной отца Амадэя замаячил серебристый мальчишеский силуэт, и, обойдя замершего напряженно священника, Ольгер перепрыгнул на один из деревянных кубов и, вскинув скрипку на плечо, легко вплел в мелодию струнный стон, словно «заменяя» умолкнувшую флейту. А флейта, умолкнув, дала возможность уже самому священнику, вскинувшись, прижать руки к груди, нервно сжимая, и пропеть высоко, протяжно и звонко:  — И проклятым навеки стал герой, пропавший среди скал — его следы вековая тьма укрыла тайной навсегда… Переведя дыхание он уступил короткую вставку Маске — хриплое «Словно мгновенье, прошли века…» дробью раскатилось по площади, — и, уже почти в один голос, под скрипку и барабанный ритм, запел вместе с сестрой:  — Годы неслись и менялись лица — кто покарает теперь убийц? Предатель пропал, а проклятье живо, чья нас рука от рока защитит? Замолчала уже Амади, и дрожащий голос брата Амадэя звенел в ночи над замершей, казалось, задержавшей дыхание площадью, поддерживаемый только тихой скрипкой.  — Правда ли, сон — никому не ясно, но среди гор до сих пор горит пламя души, что была ужасна — накрепко держит его гранит… — и стоило вдруг Маске ударить по струнам, Амади — по натянутой коже, а Ольгеру отчетливее и ярче резануть смычком, как отчаянно и решительно взвился окрепший вдруг голос Вулфуса. И вспыхнули разом, как факелы, обе стоящие по бокам сцены жаровни, метнулись четкие, черные тени… И было их не восемь, как должно было быть. Вместо естественных двух теней, от ног человека в Железной маске отходили три, и одна из них была совсем иной формы — словно ее источник света был прямо перед мужчиной, а сам отбрасывающий ее — держал в руках не гитару… а меч и щит.  — Камни разрушит слепое время — близится черный, как сажа, час! Если в беде человечье племя, кто защитит от погибели нас? — в звенящем голосе светловолосого священника послышался горький острый смешок. — Будет герой из господ сановных, выйдет ли он из крестьянских родов, будет овеян гонгом церковным, звоном струны или памятью снов?.. Третья тень вдруг метнулась и рассыпалась, словно втягиваясь под ноги Железной Маски, и Флэй сморгнул, прислушиваясь к словам, которыми тот продолжил песню, перехватив ее у Дэя:  — Лишь об одном шепчут нам сказанья — Древнего только он сам победит! Армию мертвых скрывает Пламя, им лишь союз противостоит… В один момент, оставив основную мелодию лишь на Дэя и только аккомпанируя флейте, слова подхватили и Ольгер с матерью Амади, вплетая свои голоса.  — Станет героем лишь тот отважный, кто всех тринадцатерых соберет Древних! Кто знает, быть может, однажды — все это вправду произойдет!.. Мелодия вновь резко замедлилась, словно на последнем звуке оборвалась какая-то нить, лопнула струна — Флэй буквально почувствовал это, вздрогнув, и, кажется, не он один. Но… даже в оставшемся тихом наигрыше из струн и барабанного ритма набатным гонгом почему-то прозвучали столь же негромкие слова, непонятно, кем из троих звонкоголосых произнесенные:  — Правда или ложь? — Аккорд паузы, второй… и словно подводящее итог. — Только вам решать. «Только вам решать». Ривер поежился от вдруг пробравшего его до костей холодка — ему вдруг показалось, что кто-то беззвучно хмыкнул над его плечом, развернулся, проехавшись полой плаща по спине, и ушел. Но, обернувшись, Флэй увидел лишь замершую женщину в богатом платье за своей спиной. Прошла почти минута, прежде чем толпа отмерла. Негромкие, неуверенные аплодисменты, почти одиночные, переросли в шквал, словно позволяя людям вырваться из странного оцепенения, в которое всех ввергла столь рискованная, неоднозначная и определенно необычная песня. И исполнение, и тематика — все выбивалось из общего фона, было на несколько рядов выше, чем-то, что играли конкурсанты, выбивало из ритма веселого праздника. Флэй с удивлением осознал, что просто опустошен — словно бы всю песню он стоял на сцене рядом со своим любовником-революционером, или даже… или даже на границе того самого пламени. Сглотнув, он решил, что больше не имело смысла оставаться здесь, осторожно пробрался мимо рядов вниз, выскользнул под лентой в толпу и стал пробираться через толпу к сцене. Это удалось сделать довольно быстро, хотя запах увядающих уже цветов и духота, царящая среди тех, кто не пожелал платить за удобные места на трибунах, вызвали небольшое головокружение. У задника сцены он оказался, когда Ольгер, уже весело объявляющий быстро пришедшей в себя толпе следующий этап конкурса, дал отмашку к номеру. Каким-то чудом найдя неподалеку от пестрой толпы исполнителей Дэя, сидящего на деревянной опоре сцены, он встряхнул того за плечи и спросил, мимолетом отметив, что голос его сиплый и вздрагивающий, как у безумца:  — Что. Это. Было?! Священник медленно сморгнул, подняв глаза, и Ривер оледенел. Взгляд юноши был совершенно стеклянным, безмысленным, замершим, словно у древних шаманов, изображенных на старинных фресках Главного Собора Сан-Солая.  — Он слишком чувствительный. Сейчас придет в себя, — прохрипел из-за плеча инспектора голос человека в Железной Маске. — Ди тоже не сразу отошла, а он еще острее воспринял того, кто был среди нас. Хотя, конечно, даже странно, что именно мне не понадобилось ни секунды… Флэй прижал к себе дрожащего любовника, все еще сжимающего флейту, и бросил через плечо, чуть резче, чем стоило:  — Третья тень? Значит, мне не показалось?  — Ты его увидел? Наводит на весьма любопытные мысли, Флэй Ривер. Кстати, раз уж мы можем поговорить прямо… Ты выбрал? Брюнет замер и медленно выдохнул.  — Маска. Я еще не уверен, но…  — Этого достаточно, — в глухом голосе послышалась облегченная усмешка. — Хотя бы безопасность нам гарантированна, хотя я хотел бы рассчитывать на помощь. Но об этом пока и правда рано говорить. Всему свое время. Шорох плаща дал Риверу понять, что Железная Маска ушел — и вовремя, потому что узкие плечи, которые обнимал инспектор, вдруг вздрогнули.  — Что… где… — голос отца Амадэя был совсем растерянным и нервным. — Ф… флэй?  — Да, я. С тобой все хорошо, — имперец опустился на одно колено и встревоженно взглянул в чужое лицо, взяв разжимающиеся тонкие ладони, одна из которых была украшена серпом месяца, в свои. — Все закончилось.  — Да, я знаю, — блекло улыбнулся священник и, глубоко вздохнув, поднялся, покачиваясь под ставшей для него почти невыносимой тяжестью сценического одеяния Северных Стражей. — Я… Мне надо пойти просто и посидеть где-нибудь в тихом месте.  — Позволишь пойти с тобой?  — А ты не хочешь остаться до конца?.. Флэй покачал головой. Он не понимал, как объяснить священнику, что нутром чует — то, что было нужно, он услышал, хотя еще не понял, не осознал, что именно, — и сейчас ему, наоборот, не стоит оставаться на площади. Впрочем, Амадэй снова все понял без слов. Поставил у сцены флейту, без вопросов взял под локоть Ривера, когда тот молча предложил, и мягко повел на восточную сторону города, скользнув в какой-то проулок и обходя так, между домами, толпу.  — Ты не будешь против, если мы присоединимся к Ди? Она сказала, что будет, если что, в саду… возле портовых ворот.  — Ты ведешь — только тебе и решать, — усмехнулся Флэй, с трудом подстраиваясь под медленный шаг спутника. — Хотя, кажется, тебе не помешало бы выпить.  — Вот из-за этого я и хочу добраться до Ди, — улыбнулся лунник. — Ольгер и мэр Вагнер должны будут присоединиться к нам после награждения, а где Май — там хорошие вино, сидр крепкая настойка.  — Кстати, а где Май? Я не видел его сегодня…  — Он в мэрии, руководит гримерными. Как-то уговорил Ди оставить это на него и готовиться к номеру, когда выяснилось, что у какой-то конкурсантки украли плащ. Учитывая, что тот был отделан золотом и камнями… думаю, сейчас он руководит расследованием Дневной Стражи. Флэй выдохнул — возникшее было подозрение, что под Маской скрывался рыжеволосый мэр, рассеивалось. Невозможно быть одновременно в двух местах — такое не под силу и Маю Вагнеру. Дальше они шли молча — через ворота, по полупустым улицам, мимо шумных таверн с распахнутыми настежь дверями, в сторону, откуда дул холодный ночной ветер, пропахший рыбой. В какой-то момент, повернув в тупик, Флэй подумал было, что его спутник заблудился, но в тупике внезапно нашлась незаметная дверца, которую Дэй с легкостью открыл, усмехнувшись и подмигнув, как шаловливый ребенок, ошарашенному спутнику, и согнулся в поклоне, словно вышколенный придворный.  — Прошу-с, Ваше Высокопревосходительство!.. Ривер вздрогнул, но усмехнулся — немного неловко, — и прошел в сад. Амадэй зашел следом и прикрыл за собой дверь.  — Сестренка обещала быть здесь, но я ее пока не вижу, — произнес он, отводя в сторону ветки какого-то кустарника и указывая на увитую плющом беседку в классическом стиле — с куполом и колоннами. — Подождем здесь. Я и переоденусь тогда… если ты не против.  — Я не против, — усмехнулся Флэй. — Но за последствия не отвечаю. Когда даже спустя полчаса, когда гонг и колокола храма Солнца возвестили конец полуночной службы, мать Амади почему-то так и не появилась, священник встревоженно завозился на коленях Ривера, подняв взъерошенную голову с его плеча и одергивая рукава смятых чужими руками одеяний.  — Закончился.  — Что закончилось? — зевнул, тут же улыбнувшись, имперец. Амадэй хмыкнул, какой ты, мол, недогадливый, но пояснил:  — Конкурс закончился. Май и Ольгер освободились, а Ди все нет…  — Я есть, — тихо и тактично кашлянула, поднимаясь из-за кустов и отряхивая сутану, упомянутая девушка и почти беззвучно закрыла книгу, видимо, лежавшую на коленях. Кожаного доспеха на ней больше не наблюдалось, только уже привычные взгляду Флэя священнические одежды. Зато, стоило ей выйти из зелени густых кустов, как обнаружились две довольно объемных корзины. — Я наткнулась на Ольгера, и он попросил меня кое-чего купить, так что я задержалась… немного. Однако прищуренные глаза ее блестели довольно выразительно, и даже, казалось, полноватые губы едва заметно, самыми краешками, но были изогнуты в понимающую усмешку. Ее брат неловко сполз с колен любовника, усаживаясь рядом на скамью, и отчаянно покраснел. Следом слегка залился краской и сам Ривер, тихо злясь на самого себя и невозможность просто прикончить эту дерзновенную женщину, очевидно, заставшую не то, что ей стоило видеть. Впрочем, стоило отцу Амадэю слегка коснуться пальцами сжавшейся в кулак руки брюнета, злость отступила.  — Надеюсь, что Вы достаточно сильно хотите жить, сестра Амади, чтобы не…  — О чем Вы, Ваше Превосходительство? — абсолютно искренне удивилась, вернув лицу привычный уже ровный и безэмоциональный облик, священница, по-птичьи склонив голову к плечу. — Я только что подошла и теперь в совершенной растерянности насчет вашей угрозы. Растерянной она, конечно, не выглядела — Флэй вообще сильно сомневался, что такую девушку можно сбить чем-то с толку, — но ее реакция была однозначна. Мать Амади никому не обмолвится и словом о том, что успела увидеть и услышать. Не ради Ривера или своей жизни, может быть, но ради своего брата, неловко беззвучно хихикающего возле плеча имперца.  — Я рад, что мы поняли друг друга, — хищно усмехнулся, склонив голову, сам Флэй. Несмотря на противоречащие его логике и вековым устоям поведение и разумность этой молодой женщины, она нравилась ему все больше. Придворным дамам и монахиням Сан-Солайской Солнечной Обители уж точно было, чему у нее поучиться. Пока имперец занимал свой ум такими мыслями, мать Амади успела расстелить на столе скатерть и, поставив на пол напротив обоих мужчин корзины, разложить по ней деревянные досточки. На них через пару секунд появились хлеб, нарезанные сыр, копченая курица и запеченное с пряностями мясо, а также глиняный поднос с поджаренными маленькими колбасками, какие Ривер видел в одной из мясных лавок неподалеку от церкви Лун, и миска с ломтиками овощей. Вскоре, из второй корзины, на свет появились несколько запотевших кувшинов, накрепко запечатанных сургучом с отпечатанным на нем годом. Видимо, это было вино. Еще в нескольких глиняных бутылочках плескался, по всей видимости, расхваленный мэром яблочный сидр. Одну такую со стола стянул сразу же Амадэй, за что был награжден неодобрительным взглядом сестры, который, впрочем, его совершенно не вразумил. Спустя несколько минут из глубины сада послышались взволнованные голоса самого мэра и его второго секретаря. Оба что-то обсуждали, и Флэй прислушался. -…не видел ни одной уже несколько лет, а такой комплект — один на всю Империю! — Вагнер, кажется, был чем-то расстроен и парадоксально при этом обрадован. — Я думал, что кроме моих, остальные утеряны — и тут ее привозят ко мне в руки, даже не понимая, ч т о это!  — Тогда выделите себе средства на нее из казны? — с неуловимым смешком предложил Ольгер.  — Своун! Это же неправильно!  — Тогда она для Вас будет потеряна, и, возможно, навсегда. После Вашего вопроса леди Илэйн вряд ли останется столь же глупа, чтобы не отнести статуэтку на оценку к какому-нибудь честному антиквару. Оба — и мужчина, и парень, — вошли по незаметной тропинке на поляну с беседкой и синхронно замолкли, потягивая носами. Ольгер тут же, ничуть не стесняясь, подскочил к столику и стащил одну из колбасок, радостно шипя — треснувшая кое-где подгоревшая шкурка все еще была горячей.  — Мать Амажи, вы прошто швятая, — проговорил он, пытаясь прожевать обжигающее копченое мясо, истекающее жирным соком. — В шмышле, не тольхо формально по шану, но и по фахту. Отхватить колбаски Рейнхарда в выходной день!.. Да еще так их приготовить!.. — парень наконец-то дожевал и обратил внимание на неожиданного гостя, от неожиданности аж шарахнувшись куда-то в сторону. Ривер хмыкнул и потянулся к колбаскам.  — Ну, раз уж Вы потеряли самообладание от одного запаха, они того стоят, не правда ли, Ольгер? Его даже немного насмешила такая почти подростковая непосредственность парня — видимо, в таком кругу каждый из четверых чувствовал себя совершенно расслабленно, забывая о различиях в положении и даже о различиях пола — мать Амади совершенно неподобающе забралась с ногами на лавку, усевшись по-южному — скрестив ноги. Риверу даже стало несколько завидно — между этими людьми чувствовалась такая крепкая дружба, какой он никогда не знал. Отец скрывал его ото всех, не позволяя порой подолгу выходить из дома, и даже сам редко навещал. Учителя сменялись, как только маленький Флэй начинал им доверять — отцу казалось, что его наследнику нужен характер потяжелее и посерьезнее. И, конечно, никаких слабостей. Имперец покосился незаметно на оживленно обменивающихся новостями с конкурса Мая и Вулфусов, на жадно набросившегося на еду мальчишку-Своуна, видимо, за время мероприятия даже крохи не перехватившего… и тихо вздохнул, отодвигаясь к краю беседки. Ему было совершенно неуютно — словно здесь, среди этих людей он был лишним. Или и правда — был? Ради чего Амадэй позвал его с собой? Возможно, из-за покушений думал, что Флэю нужно меньше быть в одиночестве, особенно в такие дни, когда преступнику проще всего скрыться в толпе и остаться неузнанным или, как минимум, незаметно подобраться поближе?.. Теплая широкая ладонь неожиданно накрыла его вздрагивающий от бессильной злости кулак. Рыжий мэр улыбнулся, сжимая слегка чужую руку.  — Не бойтесь, инспектор. Здесь никто не желает и не причинит Вам зла, а все, что Вы скажете, останется в стенах этого сада. Поговорите с нами, никто из нас не кусается, честное слово.  — Я… — брюнет растерянно моргнул и улыбнулся, неловко переведя взгляд на Амадэя. — Можно мне сначала немного выпить?.. Перед ним тут же поставили кувшин с вином и бутылку сидра — с двух сторон. Ольгер, соорудивший себе огромный бутерброд и перемазавшийся уже, как ребенок, зато счастливый, — слева. Амадэй, подъедающий одни овощи, но уже опустошивший парочку глиняных бутыльков и чуточку захмелевший — справа. Сидр и пара глотков вина и впрямь помогли немного расслабиться, и Флэй осмелился поинтересоваться у мэра, о чем тот разговаривал по дороге сюда со своим секретарем. Вагнер хмыкнул, улыбаясь.  — Я коллекционирую статуэтки Древних Основателей. Тринадцать металлических фигурок были сделаны неизвестным кузнецом около восьмисот лет назад. Четыре из них Вы, наверное, видели, Флэй — до сегодняшнего дня это были все, которые я нашел. Защитник, Тирана, Страж и Отступник. «Значит… Тирана? Первая правительница Тирании? Неудивительно, что ее имя вытравили с основания…» — подумал Флэй, с удивлением осознав, что ему и впрямь интересна история этих, по сути, бесполезных кусков литого металла. А Май продолжал, даже не заметив, что собеседник его на миг задумался:  — Сегодня оказалось, что одна из конкурсанток привезла пятую фигурку — Глашатая. Она сохранилась не так хорошо, как мои, и кто-то пару сотен лет назад приспособил ее под подсвечник, но тем не менее… Я почти уговорил леди Илэйн продать мне эту, на ее взгляд, безделицу, но она вдруг задрала цену, стоило ей понять, что мне и впрямь так нужна статуэтка. Вот змеища!.. Ривер рассмеялся, вновь поднося к губам кувшинчик, медленно нагревающийся от его рук, потеплевших от легкого опьянения. Май удивленно замолчал, прекратив костерить неуступчивую певицу на все лады, и пристально воззрился на собеседника. Тот пояснил:  — Май. Вы же мэр. Вы можете банально конфисковать эту несчастную статуэтку. Или приказать этой… леди отдать ее Вам. Или, как предлагал Ольгер, списать часть средств из казны и возместить постепенно, раз уж вы такой честный. Способов решить эту небольшую проблему множество. Власть же у Вас, а не у какой-то певицы! Мэр вскинул брови и улыбнулся. Брат Амадэй, облокотившись на плечо инспектора, хихикнул и, жарко дыша ему на ухо и запинаясь, выдал почти на одном дыхании:  — У М-мая больше ответственности с этим п-постом, чем п-прав и в-власти, с о л н ц е. М-может, в Сан-Солае так и можно, но злоуп-потреблять… пфхфхфхф… властью в Щитомире уже п-полгода как наказу-у-уемо. Да и Май слишком честный!.. — то, что обычно в Империи считалось совсем не лестным, в устах захмелевшего священника звучало как весьма откровенный комплимент. Видимо, он и правда очень ценил честность Вагнера как властителя.  — Хорошо, понял, — Флэй мягко отстранил любовника, практически передав его на руки сестре, пока тот не зашел слишком далеко, и спросил, снова обернувшись к рыжему. — Но тогда что мешает, например, взять в долг денег у ростовщика?  — Ненавижу влезать в долги, — честно ответил тот, допивая последние капли из своего кувшинчика. И тут у брюнета возникла идея. У него-то должно было хватить денег на такую безделицу, благо, совестью, как мэр, он не терзался, и пару дней назад ему как раз пришли деньги от управления Тайной Полиции.  — Тогда я подарю ее Вам, — решительно заявил он, улыбаясь и резко вставая. — Я куплю ее у этой леди Илэйн и подарю ее Вам в честь нашего знакомства и… Договорить Ривер не успел — сидевший по другую руку от него Своун вдруг дернул его за руку, разворачивая и едва не опрокидывая на стол спиной. От неожиданности Флэй зажмурился… и вздрогнул, услышав один из самых страшных звуков. Чавканье въедающегося в беззащитную плоть арбалетного болта. Плечи закрывшего его от выстрела Ольгера, юного секретаря мэрии, вздрогнули и слабо поникли. Тело покачнулось и упало на Флэя, медленно заливая кровью черное котарди. Звякнула чешуйчатая кольчуга. В спине Ольгера торчал, пронизывая его насквозь, короткий болт, оперенный черными неопознаваемыми перьями с золотой каймой — в цветах Тайной Стражи. Флэй медленно передал тело юноши на руки мгновенно протрезвевшего Амадэя и высунулся из беседки по пояс, пытаясь вычислить траекторию полета болта. Обнаруженное его не обрадовало — стреляли, кажется, с крыши напротив, едва заметной за движущейся листвой. И с этой крыши вниз по карнизам спускался некий силуэт в черном, почти сливающийся со стеной. Перемахнув через бортик, Флэй метнулся к нему, надеясь успеть, догнать убийцу — и собственноручно покарать. Гнев в его сердце кипел огненным котлом, словно отзвуком безумной пляски Вечного Огня, и оставить ублюдка на откуп щитомирского правосудия он не мог. Не хотел. Ему повезло, и в стене, перегораживающей ему путь в проулок, куда спустился человек в черном, оказалась дверь, закрытая на задвижку. Вырвавшись из сада наружу, Флэй заметил, как за углом исчезает край черного плаща, и помчался следом. Поворот за поворотом, улица за улицей, проулок за проулком — имперец уже начал задыхаться, теряя надежду, но маячащий впереди, все ближе и ближе, черный плащ, уже немного потрепавшийся, лишь сильнее распалял жажду мести и охотничий азарт брюнета. Он не мог не то что простить того, кто в попытке оборвать, определенно, его жизнь убил ни в чем не виноватого Своуна, еще не успевшего даже распробовать жизнь на вкус — он не мог, физически не мог остановить подхлестывающий его самого гнев. «Он мог стать союзником» — билось в голове мчащегося по ночному городу без разбора молодого мужчины, — «Он мог стать мне другом, тварь!..» Видели Луны, замершие в небесах, — Риверу как никогда хотелось разрыдаться, словно Ольгер был его любимым родственником, и сам имперец совершенно не понимал, почему чужая смерть так поразила его — он не раз присутствовал на похоронах известных и влиятельных личностей, и сам факт порой внезапной смертности людей не был для него в новинку, но… Мысли мчались с той же скоростью, как улицы и дома мимо — но как перед глазами Флэя был только силуэт в черном плаще, неумолимо, но медленно, слишком медленно приближающийся, так и в голове его все слова крутились вокруг гибели Ольгера. Это была совершенно невиновная жертва его личной войны с отцом, беззащитная жизнь, отданная добровольно во имя его спасения — без награды и приказа, без принуждения и мотива. Просто отданная. Жизнь человека, который не успел сделать практически ничего, который… который спустя время мог бы стать для Флэя почти на один уровень с Амадэем, сумевшим занять не только формальное место временного любовника, но и небольшой кусочек в сердце — между ними не было любви, какой ее воспевают, но были все шансы стать друзьями. Погоня неожиданно вывела обоих — и убийцу, и преследователя, — на площадь, которую Флэй уже знал. Ту, где он встречался с агентом Тайной Стражи, прозванном Змеей среди заговорщиков, и где… И где впервые понял, насколько глубоки различия между Сан-Солаем и Щитомиром. Сейчас спокойствие этого города нарушал проникший сюда кусок темной стороны Святосолнца, и это было еще одной причиной, почему Флэй должен был сам покончить с убийцей — потому что лишь Сан-Солай должен отвечать за совершенное Сан-Солаем. Убийца притормозил, разворачиваясь, и потянул было из ножен клинок… Флэй не смог удержаться. Гнев и желание мести затмили ему разум окончательно, и он вскинул руку, сжав в кулак. По ладони пробежались искры, пять золотых колец с темными камнями раскалились, и человек в черном плаще вспыхнул. Вернее, казалось, сама Огненная Бездна распахнулась под его ногами. Рыжее пламя не позволяло преступнику покинуть круг, не больше длины руки в радиусе. И человек в черном кричал — оглушительно, болезненно, без слов — только один животный вопль, пронзающий насквозь город, едва задремавший после праздника, а кое-где даже не засыпавший. «Хорошо, что никто не отреагировал. Видимо, все на празднике или спят так крепко, что их не разбудило даже такое». Убийца замолчал, рухнув в пламени на каменную брусчатку, и, потухнув, рассыпался в пепел. Флэй покачнулся, чувствуя, как нарастает в груди боль отката — плата за использование древних колец, в которые была перекована Золотая маска Первого Императора, — и опустился на край постамента статуи Основателя. И вздрогнул. «…видел?! Генрих, скажи мне, что я не ошибаюсь, он… он и правда это сделал!» «Надеюсь, он переживет откат». «Да куда денется, у него не все кольца, но… это ведь значит, что он — мой…» Ривер вскочил, обрывая диалог двух уже знакомых голосов в голове… и вдруг понял, что второй, звучавший гораздо спокойнее и скептичнее, ему знаком. И не просто знаком… Парень аккуратно приложил руку к статуе. «…кажется, что это правда так — я тебя не выпущу. Только один может покинуть эту хренову штуковину, так что я договорюсь с Маской, он не будет против поносить меня в своем теле, пока этот столичный не смотается». «Так не честно. Почему ты можешь поговорить со своим наследником, а я — нет?! Какого хрена ты вообще мне что-то запрещаешь?!» «Потому что ты жестокий властный ублюдок, готовый развязать новую бойню только ради удовлетворения твоих амбиций». Флэй медленно опустил руку, отвернулся и отошел к столбу с фонарем, ткнувшись в него лицом.  — Что. Я. Только. Что. Слышал, — почти беззвучно спросил он у себя, жмурясь. — Железная Маска был сосудом тогда, когда пел, этот голос — не его, а голос духа, сейчас заточенного в или под статуей Основателя Щитомира, Генриха Вагнера, а значит, и песня…  — Песня более правдива, чем ты думаешь, Флэй Ривер. Гораздо более. По крайней мере, в той ее части, которая рассказывает о прошедшем. Имперец обернулся, положив ладонь на рукоять рапиры, но тут же расслабился немного. Перед ним, возле статуи, совершенно безбоязненно прислонившись к ней плечом, стоял сам Железная Маска, укутанный в плащ.  — Я видел, что ты сделал с ним. — Маска кивнул на развеивающийся по черному обугленному пятну пепел — все, что осталось от убийцы в черном. — И нет, я никому не расскажу. Несмотря на то, что я сторонник здешней системы правосудия, я понимаю твои эмоции и знаю о твоем проклятии. Если бы он не пришел сюда, к тому же, ты, может, и сдержался бы, но здесь, в такой близости к ним… нет. Не смог бы никогда.  — К ним? Ты имеешь в виду…  — Ты тоже слышишь их. И один из двух голосов принадлежит моему предку. Второй… ты не догадываешься, кому принадлежит второй?..  — Ни малейшего представления, — соврал Ривер и вздохнул, снова качнувшись. — Слушай, Маска… мне кажется, теперь не рано решать. Он поднял лицо, и в свете фонарей блеснули невольные горькие и злые слезы, залившие почти все лицо, но так и не замеченные самим Флэем. Маска склонил голову набок, пристально глядя сквозь стекла глазниц, отсвечивающие багровым.  — И что ты решил? — глухой голос звучал терпеливо и ровно, но в нем все равно мелькнуло волнение. Это был слишком важный момент, чтобы лидер заговорщиков мог сохранять спокойствие. Обществу перемен был нужен кто-то вроде Флэя.  — Я не могу смотреть, как из-за того, что мой отец объявил на меня охоту, погибают другие. На моих руках. По моей вине. — Ривер сжал ладони, но тут же расправил их и уткнулся лицом. — Я не могу больше верить тому, чему меня учили в Сан-Солае. Я не хочу верить этому. И… Он глубоко вдохнул, стерев с лица соленые мокрые следы, выпрямился и взглянул в глаза Маске.  — Я хочу помочь вам в этой попытке изменить нашу половину мира. Я хочу вступить в Малый Круг Общества Перемен. У меня нет Маски, но есть то, что когда-то ею было. Я не хочу скрывать свое лицо. Больше не хочу. Поэтому, если ты согласен принять меня, я… раскрою вам свое настоящее имя на ближайшем собрании. Маска хмыкнул и выпрямился, плотнее кутаясь в плащ.  — Я знал, что ты примешь верное решение, Флэй Ривер. Завтра после полуденной службы. Серебряный и Стальная знают место сбора. Я скажу, чтобы они показали путь и тебе. Флэй медленно выдохнул, закрывая глаза. Его била крупная дрожь. И широкие, неожиданно теплые ладони вдруг легли на его плечи, оборачивая вокруг них край тяжелого плаща.  — И не бойся скорбеть о тех, кто погибает за твою жизнь. — Прозвучал тихо измененный, исполненный горечи глухой голос Железной Маски прямо над головой вздрогнувшего от неожиданных объятий Ривера. — Однако — не вини в их смертях себя. Лебедь из Среднего Круга знал, что должен тебя защитить. Я отдал всем троим такой приказ. Если кто и виноват в его смерти, кроме этого пепла — то только я. Маска осторожно привлек вздрагивающего нового союзника к себе, поглаживая по черным волосам ладонью, и тот, неожиданно даже для себя, замер, прижавшись щекой к темному камзолу… и беззвучно, содрогаясь всем телом, разрыдался, выплескивая горечь, обиду, сожаление, напряжение, гнев, ненависть — все, что гнуло его к земле, свалившись на плечи этим вечером. Оставалась только тихая скорбь — и почти обреченная решимость. Если его отец объявил на него охоту — Флэй объявит ему войну. И Общество Перемен станет для него карой Солнца и Лун за все, что было сделано. «Ты думаешь, они повторят путь, через который мы прошли?» «Нет. Маска сильнее повлияет на него, чем я когда-либо мог повлиять на тебя». «И ты даже не скажешь, что хочешь им помочь?» «Скажу. Только наше время еще не пришло». «А когда оно придет, Генрих? Мы ждали этого почти тысячу лет!» «Уже скоро. Очень скоро. Но — запомни, теперь я не позволю тебе стать безумцем, даже если мне придется переступить через свои законы, Аур. Ты не исполнишь то пророчество».