Не взыщи, мои признанья грубы

«Хочу увидеть Покрышкина». Эта мысль не даёт ему покоя и теперь, когда, казалось бы, есть дела более важные — есть звание генерала-майора, которое с лёгкостью помогает ему установить, что есть в 55-м военном авиационном полку некий Александр Иванович Покрышкин, и Константин до самого конца не верит в то, что попал ровно тютелька в тютельку. По его же просьбе добывают и фотографии молодого лейтенанта, заместителя командира. Рокоссовский ведь был прав, пророчил ему большое будущее, и вот он, видимо, добился того, чего хотел. Пока солдаты снаружи слоняются без дела, пользуясь свободным временем и отдыхая, он сидит в своей избе, глядя на снимки. Саша теперь уже не юнец. Глаза его смотрели теперь с ещё большей строгостью, чем в их первую встречу, и едва очерченная линия рта такая же неулыбчивая, как прежде, и сложенные на поясе руки — что-то в нём так и осталось, как было изначально (хотя бы эти смешные мягкие щеки, будто воды набрал), а что-то изменилось кардинально. Но внутренне он, пожалуй, словно бы стал ещё твёрже, замкнутым и грустным. Рокоссовский уж подумывает, не отправиться ли к нему в Кировоград, не повидать ли. Вот появится он перед ним, спросит, помнит ли его Александр, а тот… Тот в ответ, наверное, качнет головой, почти виновато опустит взгляд вниз, как тогда, в книжной лавке, когда Константин похвалил его за трудолюбие и любовь к учёбе. Покрышкин, в отличие от него, человек явно не привыкший выражать свои эмоции — в своём личном деле описывается он как трудолюбивый, легко всему обучающийся лётчик, обладающий свежими идеями, которые вполне можно взять на доработку тактики, говорящий мало, а делающий много. Мальчишка вырос. Это и так было ясно. Хотя называть его мальчишкой теперь будет довольно трудно. Не мальчишка — мужчина. Обстановка в принципе стоит тревожная — регулярно приходят рапорты о замечаемых немецких самолетах, которые ведут съемку советских аэродромов и прилегающих к ним территорий, но к возмущению многих приказ отдаётся только один — пропускать, не чинить препятствий, извиниться, ни в коем случае не сбивать, и ведь верит же кто-то в ту чушь, которая прописана в Пакте о ненападении. Если немцы не готовятся к войне, что же они тогда делают? И почему они советские лётчики не могут позволить себе такой наглости пролететь над каким-нибудь Штутгартом? Непонятно. Понятно только то, что Сашин аэродром в Кировограде находится довольно близко к границе и подвергнется нападению одним из первых, будет уничтожен бомбардировкой с воздуха или при помощи артиллерии. Встревоженно забившееся при этой мысли горячее сердце требует тотчас же сообщить Покрышкину, хотя бы черкнуть ему письмо, но… что писать в письме? Если его перехватят, велик будет шанс, что Константина просто-напросто снова бросят в камеру за паникёрство. Второго такого раза он бы не пережил. Он не готов, не уверен в том, что всё это настолько безобидно, он против того, чтобы разведчиков из Германии, сбитых в мирном небе, отпускали с миром, но давний товарищ Георгий Жуков, под начало которого он попал после заключения, не собирается идти против приказов. С тем и живут. Рокоссовский смотрит на Жукова и, так же как и все, видит недостатки его как командира — практически полное отсутствие хоть какого-либо понимания и внимания к проблемам солдат, неумение выслушать и неумение обдумать, опора только на самого себя. В то же время у Георгия он невольно учится быть сдержаннее, с его помощью у Константина получается совладать со своими эмоциями, и мысли о Покрышкине становятся более редкими. Он будто отступает на второй план, однако угроза ещё висит над ним как туча, увеличиваясь, чернея, наверняка заставляя его безвылазно сидеть на аэродроме без возможности взлететь. Впрочем, это же Саша, талантливый и целеустремленный, уже успевший получить несколько выговоров за неоправданную храбрость и вытворяемые им фентифлюшки на МиГ-3, от которых его сослуживцам точно приходилось подбирать с пола отвисшую челюсть. Надо сказать, что эти записи были даже на выговоры не похожи — командир полка, судя по всему, был даже горд, оттого Покрышкина особо не трогали. В один из осенних дней снова сбивают пролетавшего недалеко от Киева немецкого лётчика. На сей раз — по инициативе Рокоссовского. Из-за него. Он отсчитывает буквально дни, часы, когда новость дойдёт до Жукова, сидит безвылазно у себя в комнате над пустым листом — это неготовое пока ещё письмо предназначается Покрышкину и должно дойти до него за несколько дней. Да, Константин решился, потому что другого выбора просто нет. Пусть Саша проинформирует всех, что непроста это всё, что не зря столько сил скапливается на границе, что медлить попросту опасно. А впрочем… Разве сам Покрышкин об этом не знает? Разве позволит он себе такую беспечность в эти тревожные дни? И всё же, даже если не упоминать об этом, написать хочется. Что-нибудь легкое, с дружеским напутствием и неощутимым похлопыванием по крепкому, давно уже не юношескому плечу — чтобы Саша почувствовал хотя бы отдаленно, как сильно он кому-то нужен. Хочется напоследок, после прощания в конце, поцеловать написанные строки, и чтобы это прикосновение губ так же долетело до Покрышкина, трепетное, мягкое, как прикосновение крыльев бабочки или нежных цветков сирени к щеке. Нет-нет, он не будет настойчивым, не будет ничего просить, просто… Просто всё это вышло как-то очень глупо. А ещё приходится еле сдерживаться, чтобы не отправить вместо скромного письма целую посылку с подарком на день рождения Саши, которое аж через несколько месяцев, в марте. Отчего так рано? Из-за страха, что потом будет поздно. Около листа с ручкой стоит давно уже заготовленная коробка, в ней несколько книг по авиации редчайших изданий, сделанный ещё в 1933 году снимок Невского проспекта и красная ленточка, которой он собирался обвязать сложенное в несколько раз письмо, чтобы заткнуть за неё отрезанный едва раскрывшийся бутон нежно пахнущей розы. Это ни в коем случае не намёк, но… Нет, Константин Константинович, намёк — да ещё какой. Бросай ты это дело, дурак. Цветок он с раздраженным вздохом откладывает в сторону, повертев в руках — только веточку испортил, а ведь могла бы расти. Рокоссовский даже начать не может должным образом. Как к нему обратиться? Товарищ старший лейтенант Покрышкин? Александр Иванович? Саша? А вдруг ему книги не понравятся? Вдруг он их уже читал? Да и зачем ему дурацкая фотография из Ленинграда? Только усилит подозрения, а этого Константину не нужно — оттого он, помедлив, безжалостно рвёт снимок — сначала надвое, потом ещё и ещё, пока не остаются мелкие кусочки. Хватит вспоминать это отвратное место, хватит пытаться идеализировать его через их знакомство. Рокоссовский, кажется, встретил Покрышкина по-настоящему не на Невском проспекте, а в одиночной камере «Крестов», замерзший и отчаявшийся, тянувший руки, припадавший к нему, словно к светлому образу в оглушающем своей умиротворенной тишиной храме, где пахнет ладаном и горят десятки, может быть, даже сотни свечей, и где пономарь монотонно, а изредка и чуть нараспев читает службу. Глупо, конечно, думать, что он невольно начал молиться на этого лётчика, но ведь происходящее с ним таково. Жуков, явившись к нему неожиданно, ближе к вечеру, рвёт и мечет. Его укоры вперемешку с матом действуют на Константина как-то… слабо, что ли. Его поступок кажется ему правильным — нельзя было позволить немцам безнаказанно находиться в чужом воздушном пространстве. Но Георгий, который, видимо, привык выслуживаться перед начальством по-полной, наседает на него с каждой секундой всё сильнее, открыто высказывая своё недовольство. Он является с дождливой улицы, даже не задумавшись вытереть сапоги об коврик, врывается к Рокоссовскому и, со всей силы грянув кулаками об стол, пожирает его глазами: — Ты совсем, что ли, Константин Константинович, голову потерял? Знаешь, что за каждый сбитый немецкий самолёт мы крепко расплачиваемся? Думаешь, дел у меня других нет, кроме как выяснять, не натворил ли ты чего? — Георгий… — терпеливо пытается разъяснить он. — Товарищ генерал армии Жуков. В крайнем случае, Георгий Константинович. Сам понимаешь, дружба дружбой, а служба службой. Опять пришлось краснеть за тебя. — Не волнуйтесь, товарищ генерал армии, больше не будете. Рокоссовскому, помнившему времена, когда он брал шефство над комбригом Жуковым, непривычно глядеть на бывшего товарища снизу вверх и называть его так. Он давно смирился с тем, что Георгий его обогнал, но Константин терпеть не может, когда тот этим кичится. — Пилот выжил и был отправлен в Германию, — Жуков с тяжелым вздохом прохаживается по комнате. — Я, знаешь ли, одного понять не могу. Откуда такая уверенность, что они нападут? Неужели ты только из-за этих разведчиков так встревожился? — Помните того, предпоследнего, в прошлом месяце? Когда его подбили, то обнаружили снимки аэродромов. Наших аэродромов. И я очень сомневаюсь, что всё это просто так. Мы просто… не видим реальной опасности. Георгий, как обычно находившийся во время его объяснения в своих мыслях, оборачивается к нему. Лицо у него приобретает снисходительное выражение, пальцы свои он складывает в замок и произносит тоном учителя, отчитывающего ученика, и от тона этого Константину делается ещё тяжелее на душе. — Думаю, что ты просто засиделся здесь, Константин Константинович. Тебе надо… сменить деятельность. Проветрить голову. — Это каким же образом? — в голосе Рокоссовского звучит вызов и он поднимает свои светлые глаза на Жукова, недовольно поджав губы и скрестив руки на груди. Тот делает какой-то неопределенной жест, словно сам не знает, что имеет под этим в виду, слегка наклоняется над столом, заглядывая в приготовленную для посылки коробку. Константин не отталкивает его, не просит отойти, спокойно позволяя рассматривать подарки, приготовленные для Саши, потому что сейчас, после услышанного им, ругаться будет, пожалуй, не очень правильно — злить Жукова чревато. Его бульдожья челюсть дергается в сторону, словно он безуспешно пытается ковырнуть застрявшую между зубов частичку еды языком, он раздумывает несколько секунд, после чего произносит: — Некоторые наши резервы прибыли пару дней назад в Кировоград. Ты бы съездил и посмотрел, как оно. Думаю, что лучше тебя никто не справится — все мы, знаешь ли, не очень-то любим возиться с обучением войск, а ты это всегда приветствовал. Большая часть перейдет в твой механизированный корпус. — Георгий, я думаю, что мне лучше будет… — Товарищ генерал-майор, это приказ. Вы там задержитесь ненадолго. Жуков, судя по его поведению, постепенно начинает закипать — вон уже и жилка пульсирует на лбу, и языком отчего-то цокает, и чаще приглаживает волосы. «Отдалить меня хочешь, — думает Рокоссовский с горькой усмешкой, молчаливо кивая. — Мог ли я думать, что ты в последний момент…» И только тут до него доходит. Кировоград. Аэродром Саши. Отличная возможность с ним встретиться, посмотреть на него, прикоснуться, хоть и в формальном рукопожатии! Константин готов просто расцеловать Жукова в обе щеки, держать его в объятиях и благодарить за такое назначение, просить чтобы не беспокоился, ведь поручение будет исполнено ровно так, как оно того требует. Георгий Константинович не будет разочарован, Рокоссовский сделает всё, лишь бы в Кировоград направили именно его, а не кого-то другого. Не теряя времени, он спрашивает, стараясь скрыть в дрожащем от радости голосе нотки счастья и усиленно пряча так и лезущую на лицо улыбку — уголки губ сами тянутся вверх: — Когда мне ехать, товарищ генерал армии? — Ну как когда… Желательно бы завтра, товарищ Рокоссовский. Завтра… До Кировограда не так далеко, добраться можно быстро, но, черт возьми, как бьется сердце в груди, и пальцы, пытаясь хоть как-то не дрожать, хватаются за карандаш. Константин прикрывает глаза, мысленно считая до трёх, и делает глубокий вдох, поднимая глаза вверх. Жуков замечает его состояние. — Ты себя хорошо чувствуешь? — приподнимает он брови. — Да, вполне, товарищ генерал армии. Буду готов завтра же выдвинуться в Кировоград. Рокоссовский не выдерживает и всё-таки улыбается, прихлопнув несильно ладонью по столу, и Георгий Константинович смотрит на него по-прежнему удивленно, приоткрыв рот и будто бы намереваясь что-то сказать, однако в итоге сдержанно кивает и весь как будто бы делается чуть мягче, спокойнее. Сейчас он кардинально отличается от того Жукова, который вошёл в эту комнату несколько минут назад. Он вынимает из коробки книгу о авиастроении, перелистывает её и негромко хмыкает, снова пошевелив челюстью и почесав подбородок: — Чего это ты вдруг самолетами заинтересовался? — Это не мне, Георгий Константинович, — Константин придумывает оправдание. — Дочке. Ей вдруг понадобилось зачем-то, а мне и не жалко. Сам как-нибудь на досуге поизучаю. — Дочке, как же. В этом ведь даже опытному авиатехнику трудно будет разобраться, а ты мне про девчонку говоришь, школьницу. Не умеешь ты врать, Константин Константинович. В том и беда твоя, что пытаешься, а только хуже делаешь. Ну да ладно, лезть не буду. Чтобы больше никаких мне сбитых немцев, иначе сам будешь отвечать головой. Завтра уезжаешь. Жуков покидает его дом. Рокоссовский осторожно берёт в руки отложенную им перед уходом книгу, стряхивает несуществующие пылинки с необычайным трепетом, тихо вздохнув и невольно обрадовавшись тому, что Георгия здесь уже нет и что он благоразумно не стал вмешиваться не в своё дело. Очнувшись от радости, он поднимается из-за стола, берёт коробку с книгами и быстро прячет под кровать. Нет. Совсем ты сдурел, идиот, что он подумает о тебе? Подарки… Мигом ведь догадается. Заподозрит что-то не то и начнёт прятаться. Он ведь скромный, Покрышкин, Константин помнит это ещё с их первой встречи. Трудно представить, что скажет он, увидев книги и повязанное лентой письмо, написанное дрожащей рукой и немного опаленное с краю спичкой. Ленту он прячет в кармане, решив, что первые строчки будут скромными, самыми обыкновенными и ничего не значащими. Никаких подарков, никаких мелочей, что годятся разве что для ухаживания за женщиной. С письмом он засиживается до самой ночи, старательно подбирая каждое слово, чтобы ненароком не задеть, не испугать, не обидеть Сашу, хотя, если взглянуть на него, создается такое впечатление, что его и пронять-то чем-то трудно, что уж говорить о каких-то ничтожных предложениях. И всё же так хочется получить ответ, такой же, как надеется Рокоссовский, теплый, и обязательно со строчкой «конечно, помню вас, как я мог забыть?», и чтобы хоть каким-нибудь намёком или открыто Покрышкин изъявил согласие с ним встретиться, чтобы не избегал и не мучил неизвестностью, которую Константин просто не переносит. Ему жизненно важно быть уверенным, что на месте их встречи он увидит именно ту самую невысокую фигуру, сверкнувшие в его сторону глаза словно у волка, внимательные, чуть прищуренные, протянутую руку, к которой прикоснётся, чувствуя постепенно растущее в груди одним большим теплом успокоение. *** Саша — лучший из лучших. Саша всегда летает где-то выше командира, купается в небесах, точно в водах родной прохладной Оби, темную ленту которой помнит и сейчас, несмотря на то, что давно уже на малой Родине не был. Здесь, западнее горячо любимой им Сибири, воздух лёгкий и теплый, принимающий в свои распростертые объятия как родного — Покрышкин каждый раз чувствует, как на пару секунд немеют пальцы, сжимающие штурвал, и в груди что-то сжимается. Вдруг что-то с самолётом случится? Но взлёты и посадки проходят успешно, одни за другими… Небо любит Сашу. Лелеет, словно собственного сына. Он не жмурит глаз, как испуганный ребёнок, когда начинает свистеть в ушах и высота под ним проносится стремительно вместе с полями, деревнями и лесами, потому что знает точно — у него с этой бесконечной ласковой синевой договор и полное взаимоуважение. Кто-то скажет, что у неба нет души. Покрышкин, с первой своей минуты в кабине самолёта, считает иначе. Небо живое, у неба есть сердце и в нём живёт птица — он сам, Александр, не из робких в этих делах. Если надо, пролетит почти над самой землей, не разбившись, с максимальной точностью попадёт в любую цель, отрабатывая стрельбу по наземным объектам, и, несмотря на молодость, потягается с любым опытным лётчиком в храбрости. Может, оттого, снедаемые легкой дружеской завистью, так смотрят на него сослуживцы по полку, и у каждого на лице написано — если бы я мог парить так же свободно и непринужденно как ты, цены бы мне не было. Они не могут. А он словно бы каждый день вытворяет подобное. Покрышкин взмывает ввысь точно ястреб, готовый спикировать тотчас же на добычу, чтобы схватить её когтями, зорким острым глазом осматривает пространство перед собой, покачивает машину с крыла на крыло и в этот самый миг камнем кидается вниз так, почти слыша, зная, что там, на земле, вздрагивают и ахают люди, прижимая ладони ко рту, восторженно шепчутся. Он с прежней сосредоточенностью вновь ведёт самолёт к облакам и слышит тихое шипение в радио. Саша уже знает, что нужно садиться. — Ты — лётчик, Покрышкин, а не циркач, — выговаривает ему командир полка — человек строгий, но справедливый в большинстве случаев, такой, которому не следует огрызаться и пытаться сразу же доказывать свою правоту. Саша послушает, однако сам-то знает, что от умения лётчика пользоваться фигурами высшего пилотажа порой зависит сама его жизнь. Не сумеешь быстро спикировать или набрать высоту — ты мёртв. Не сможешь застать противника врасплох, вынырнув из гущи молочно-белых облаков — тоже мёртв. А когда ещё им этому учиться, как не сегодня, не в этот час? Покрышкин ведь видел немецкие самолёты в своем родном небе, и знал, что что-то здесь нечисто. — Виноват, товарищ майор, — отвечает он сдержанно, чувствуя легкую дрожь в ногах — так всегда бывает после долгого полёта. Друзья спешат к нему, кто-то пытается поддержать под локоть зачем-то, однако Саша в этом необходимости не видит — совсем он с виду ослабевший, что ли? Отшучивается, хлопает уже отлетавших своё товарищей по плечам, зная, что для них он — первый среди первых, а выговоры командира — обычная формальность. Вряд ли кто-то знает или даже подозревает, о чем на самом деле думал он, находясь в небе, снижаясь и оказываясь на земле, над чем ломал голову, спрыгнув на землю и небрежным движением стянув шлем с головы. А размышлял он над полученным недавно письмом. Удивленный, недоумевавший поначалу, кому это вдруг из родных приспичило ему писать так часто — последние строки от матери приходили недавно. Отец со времён конфликта даже узнать о нём не пытался, живут они по-прежнему скромно. Не дай Бог продали что-то ценное и теперь едва сводят концы с концами. Саша злится на мать из-за таких поступков, диктуемых любящим сердцем и желанием временами порадовать его сладким в очередной небольшой посылочке. Ну нельзя так. Что он, маленький, что ли? А конверт оказался не от неё. Длинное письмо, уместившееся на обоих сторонах листа, написанное слегка косым аккуратным почерком — какое-то взволнованное, нерешительное, с поздравлениями с зачислением в полк, и… неловкой, скромной просьбой встретиться на следующей неделе во вторник, желательно на его аэродроме, с разрешения командира полка. И легкие последние буквы-инициалы с размашистым хвостиком в конце. К. К. Рокоссовский. — Рокоссовский, — проговаривал Саша, шептал одними губами, дернувшись и встрепенувшись в ответ на слабый звон постукивающей о чужой стакан ложки, размешивавшей сахар в чае. Он вспоминает об этом после своего головокружительного полёта, потому что неожиданно, среди группки лётчиков замечает появившегося рядом с командиром высокого мужчину. Очень знакомого, как знакома ему эта звучащая как-то не по-русски фамилия — Рокоссовский. Кто же это мог быть такой? У мужчины на петлицах звезды генерала-майора, и на губах — скромная, спокойная улыбка, хотя видно, что он отчего-то хочет улыбнуться шире. Глаза у него голубые-голубые, словно два осколка неба, словно две частички от сердца синевы, хранящей Сашу в своих теплых ветрах-ладонях. Черты этого приветливого открытого лица, забавно приподнятая правая бровь, изогнутая словно сломанная ветка, пружинистая (почти как у него самого) походка… Знакомо. Очень знакомо. — Вот он, Константин Константинович. Подойдите, пообщайтесь. Уж разрешаю, — слышит он краем уха смех Иванова, честно стараясь не обращать внимания на незваного гостя — шут знает, зачем он здесь, но особым своим чутьем Покрышкин понимает… Говорят о нём. Константин Константинович. К. К. Рокоссовский. Или немного пугающая правда, или же обыкновенное совпадение. — Товарищ старший лейтенант! Александр Иванович! Покрышкина, не успевшего благоразумно уйти от беседы в толпу, окликает приветливый и громкий голос. Забавно звучащий, с легкой тенью польского, если Саша не ошибался, акцента — выдает смешное оканье и невольный акцент на шипящих, и некая такая иноземная певучесть, пробуждающая любопытство, а вместе с ним и дикое желание обернуться. Покрышкин останавливается, неловко так поворачивает голову и сталкивается взглядом с этими невозможно голубыми глазами, а вместе с ними сталкиваются и их руки. Его и незнакомца. А может быть, всё же знакомого? — Вот и свидились. Лишь увидев это лицо вблизи, Покрышкин вдруг вспоминает. 1933 год, Ленинград, Невский проспект. Книжная лавка. Рокоссовский Константин Константинович. — Здравия желаю, товарищ генерал-майор. Это от него пришло письмо. Саша как сейчас чувствует мягкость бумаги. Сразу появляются вопросы — зачем, почему именно он, откуда, отчего столь пристальное внимание? Покрышкин видит, что товарищи посматривают на него с удивлением, кто-то смеётся, кто-то почти в таком же недоумении, как и он сам, задавая немой вопрос «откуда такие знакомства, Покрышкин?» Отчего вдруг генерал-майор Рокоссовский смотрит на тебя так своими припорошеными искристым первым снегом глазами? Почему ты нам ничего не рассказывал? А Саша и сам не знает. Не только он взволнован, но и гость их аэродрома, кажется, тоже — слишком уж часто поправляет фуражку, и Покрышкина разглядывает, словно диковинку какую — то так взглядом скользнет, то этак, думает, что незаметно, невозможно это увидеть, а ведь Саша видит, и в ответ позволяет себе смотреть на Константина Константиновича. Только с тревогой, точно перед экзаменом каким или серьезной беседой — такого, признаться, волнения он не испытывает даже при разборках с командиром. И дело вовсе не в том, что тот — майор, а Константин Константинович — тоже, только с прибавочкой в начале «генерал». Хотя разница существенная всё же есть. — Спасибо вам за письмо, — находит тут же тему Саша, благодарит, но сам не понимает. Потому что непривычно это, странно. Не так. Ему не страшно, нет. Он никогда не трусил — ни перед людьми, ни перед небом. Вообще ни перед кем. И даже в детстве первым лез на высокое дерево в чужом саду за яблоками, и смело шёл к отцу, чтобы получить вразумляющую порку. Ощущение такое, словно ты на встрече с человеком, которого очень хорошо понимал или знал, но это было так давно, что весь его образ, даже его лицо стерлись из твоей памяти, а сейчас обрисовались вновь. Оттого Покрышкин, желая вспомнить, вспомнить лучше, предпочёл бы увидеться с Константином Константиновичем не здесь. Не среди тех, кто будет сегодня вечером доставать его расспросами. Он оглядывается на майора Иванова, словно спрашивает разрешения отойти, показать гостю, пока есть время, аэродром, и получает в ответ легкий кивок. Покрышкин всегда говорит негромко, спокойно, а теперь и вовсе мягким жестом просит Рокоссовского следовать за собой с тихим «пожалуйста, товарищ генерал-майор». Так и хочется спросить, зачем это он здесь, что же ему понадобилось, ну и, конечно, получить хоть какое-то пояснение о присланном письме. Нет сомнений уже в том, что Константин Константинович за ним либо приглядывал, будто оберегал, либо отыскал только сейчас, но для чего? Это ведь сам Покрышкин должен его благодарить. Благодарить за тот толчок, что заставил его за семнадцать дней пройти годичную программу гражданского пилота, подать рапорт и из простого авиатехника стать уже летчиком-истребителем. Не будь всего этого… — Наверное, мне надо радоваться, что вы его не отослали назад, товарищ лейтенант, — произносит Рокоссовский, когда они вместе шагают неспешно подальше от взлетной полосы, оставаясь, наконец, наедине. Говорить так безусловно легче — будто камень с души падает. Идут они почти одинаково, нога в ногу, одинаково широко шагая, и не теряя такта. — Я хотел это сделать, — Саша поджимает губы, слегка щуря глаза от солнца. — Не стоило, Константин Константинович. Рокоссовскому оказываемое уважение, кажется, очень приятно — он улыбается шире, хоть и по-прежнему скромно. — Я хотел вас предупредить, — будто бы нехотя отвечает он. — Как человек, после одной только встречи испытывающий к вам симпатию. Просто хочу, чтобы вы знали, или хотя бы были уверены, что не вы один так думаете, Александр. Покрышкин поднимает взор к облакам, не выказывая никакого недовольства по поводу того, что его назвали по имени. — Да? — срывается с его губ задумчивое, и глаза обращаются к Константину Константиновичу, и таким же тревожным, тяжёлым сердцем чувствует его тревогу, успокоить которую пока не может. — Немецкие самолёты неспроста летают над нашими аэродромами и делают съёмку. Скоро война, я в этом не сомневаюсь, и всем всегда советую быть начеку. Может статься, что и вы попадете под удар. Саша знает. Рокоссовский так преподносит ему эту мысль, что внутри невольно всё холодеет на краткий миг, и в груди как оголтелое бьётся желание узнать, понять — вдруг Константин Константинович сказал не все? — Война ведь была уже недавно, товарищ генерал-майор. Неужели ещё одна? — Саша осознает, что вопрос глупый. Его уже давно не покидает ощущение, что долго в мирном небе ему не полетать. — Всё ведётся именно к этому. И вы… Вы молоды, у вас есть талант, Александр. Очень прошу, не лезьте на рожон. Мне было бы жаль узнать, что вы погибли. Я видел, каковы вы там, за штурвалом, однако немцы — более серьезные противники, чем мы их воспринимаем. Об этом важно помнить. Рокоссовский инструктирует его так, будто боевые действия уже начались. Саша слушает его и как-то горько усмехается — что уж там, какое-то несчастное пике. И это Константин Константинович называет талантом, мастерством? Наверное, он шутит. На льстеца он не похож — говорит искренне, переживает как за родного, отчего невольно находят благодарность и желание последовать его совету, выполнить эту маленькую просьбу. Простую для многих и такую тяжёлую для самого Саши. Не лезть на рожон. Держаться в тени. Он попытается, ради его, Константина Константиновича, успокоения. Только не уверен, остановит ли себя. Нет у него такой привычки — врага жалеть. Покрышкин напрягается, прячет глаза под тяжёлыми веками и говорит: — Я знаю, товарищ генерал-майор. И, подняв на него серьезный взгляд, добавляет тихо: — Я ведь их сам сбивал.