Не взыщи, мои признанья грубы

Маленький скромный конверт с мягкой бумагой, который Константин как и всегда отсылал Покрышкину после каждого его ответа, до получателя не дошёл. Рокоссовский об этом не знает, но с каким-то неугасаемым оптимизмом ждет каких-нибудь новых новостей, ждёт очередной маленький кусочек белого сахара внутри. Он отсылает Саше Рябину, а Саша ему — сладкое, и в этом есть что-то своё, какая-то логика. В конце концов, лётчик всегда собранный, твердый, сосредоточенный и скромный, само олицетворение горьких красных ягод, а сахар… Константин, если честно, не может это растолковать. Он думает лишь о том, что знал сам, и очень-очень хочется верить, что Покрышкин о нём такого же теплого мнения. Во время телефонного разговора, такого неловкого, с долгими паузами, когда Рокоссовский улыбался, держа трубку и слушая, как-то спокойно, то чуть взволнованно дышит Саша, когда чудится, что дыхание его совпадало с ритмом сердца Константина, развеивались все сомнения. И почему-то очень ненадолго. Бегут военные дни, полные ежедневных приказов, полные карт и постоянных сборов войск, иногда готовой вылиться наружу паники вперемешку с усталостью, но мысли о письме были той самой тонкой, однако необычайно прочной цепочкой, державшей сознание Рокоссовского на краю пропасти. У адъютанта он каждый день спрашивает у Кульчицкого всю корреспонденцию, какая ему передается, отбрасывает конверты один за другим, потому что всё нигде и никак не может увидеть ту самую бумагу, никак не может нащупать пальцами твердый квадратик сахара внутри и шуршащие белые крупинки. Мысли терзаются одними и теми же страхами, боязнью, что Покрышкин струхнул, услышал промелькнувшую на миг в голосе Рокоссовского нежность и мягкость, когда говорили они по телефону, и, может быть, поэтому так долго не отвечает, не знает, как повежливее отказаться от общения с ним. Ведь такое вполне возможно… Константин приготовил ему уже целых пять писем, в которых рассказывал о происходящем кругом, уже успели признаться в том, что специально игнорировал вопросы Покрышкина, ведь нельзя было говорить о плачевном положении, а тут вдруг он, Костя, выяснил, что Саше можно доверять, что сердце к нему тянется, и ещё… в последнем письме, словно бы не выдержав совсем уж очевидного по его мнению застоя в их отношениях, приписал, что хотел бы его увидеть, если бы Покрышкин прилетел к ним. Стоит ли говорить о том, что в то время продвижение немцев к Москве усложняло всё дело. Письма эти лежат в ящике стола, так и не отправленные Покрышкину, но и через месяц, через два месяца ответ не приходит. Всё более вяло Рокоссовский читает почту, и Кульчицкий, обеспокоенный его внезапной угрюмостью, принимается выяснять в чем дело. Поначалу обыкновенными расспросами, ни к чему не ведущими, а потом… потом уж совсем прибегает к грязным методам, однако Константин ни слова плохого ему не говорит, когда обнаруживает адъютанта в своем кабинете, роющегося в конвертах и наткнувшегося, конечно же. на письма Саше в первую очередь. Константин стоит на пороге и как-то болезненно поджимает губы, хмурясь, и Кульчицкий становится краснее помидорины, запихивает судорожно листы бумаги не в те конверты, поднимается, вытягивая руки по швам, а у Рокоссовского в утомленном взгляде, в потускневших, не жалящих больше своей яркой голубизной глазах читается лишь горькое «не надо». — Константин Константинович… Вы простите… — стыдливо бормочет адъютант. — Больше никогда не повторится, честно. Сам не знаю, что нашло. Как будто бы… помочь вам захотелось, узнать в чем дело. — Любопытство на тебя нашло, — он с тихим вздохом обходит стол, поднимая одно из старых писем Покрышкина и бережно складывая наверх. — Кто теперь весь этот бардак убирать будет, что ты натворил? — Так ведь я натворил — я и уберу… — тут же вызывается Кульчицкий, и Константин чувствует, что у него слишком мало сейчас сил и совершенно нет настроения с ним препираться по этому поводу, да и в ящике не было абсолютно никакого компромата, никаких особенно личных посланий… Кроме тех, что он адресовывал Покрышкину, писал и писал едва ли не целые свитки, и накопившиеся уже для них веточки рябины… засохли. Ягоды сморщились и потемнели. — Делай что хочешь. Заперевшись в своей комнате, где он спал, и закрыв дверь на замок, Константин садится на постели, запустив пальцы в волосы. Молчание окружавших его вещей не может компенсировать той умиротворяющей тишины, которая была у него каких-то несколько месяцев назад, даже меньше, чем полгода. Казалось бы, совсем недавно, в относительно мирное, хоть и тревожное время, он приезжал в Кировоград. В самый обыкновенный городок, приятный и тихий, не охваченный пожаром войны и не превратившийся под сапогами немцев в пепелище. И там был аэродром, целый, не пострадавший от бомбардировки, и все были спокойны, и никто не думал, что вслед за шокирующей Первой Мировой вспыхнет и Вторая, а затем уже Великая Отечественная. Константин не чувствует бессилия, нет. В нём горит, живёт отчаянная вера в победу, и армия его сражается как раненый взбешенный зверь, несмотря на то, что все валятся с ног от усталости, и войска приходится перехватывать на марше, чтобы восстановить линию обороны. Рокоссовский хочет сражаться, хочет победить. А ещё хочет понять, наконец, почему нет ответа от Саши. Если бы письмо не дошло, он бы отправил своё собственное, чтобы поинтересоваться, что случилось. Сказать, что Константин обижен и зол — ничего не сказать. Несколько раз рука опасно тянется к телефонной трубке, хочется позвонить и послушать чужой низковатый голос с хрипотцой, но спустя несколько секунд желание отступает. Сам наберёт, если нужно. А что, если не нужно? — Да вы отправьте ему, — неловко советует Кульчицкий, когда Рокоссовский просит у него совета. Именно у адъютанта, потому что обратиться с таким деликатным делом больше не к кому. — Может, поссорились, Константин Константинович? — Куда там, — он машет рукой, присаживаясь на стул и наблюдая, как тот осторожно собирает ворох писем. — Может, это и к лучшему? — Если вы так считаете, то… Рокоссовский вообще никак не считает. Знает только, что больно сидеть вот так, ждать ответа и убеждаться с каждым днем, что это бесполезно, а ведь всё из-за какой-то малюсенькой ошибки — может быть, он был слишком ласков, слишком мягок, или это веточки рябины невольно натолкнули Сашу на мысль о том, как отдаленно эти действия напоминают ухаживания. Страшно просто оттого, что есть шанс навсегда потерять его, а уж теперь, когда в суматохе войны жена с дочерью пропали в неизвестном направлении и он совсем отчаялся их найти — кому как не ему Покрышкин нужен сильнее всего сейчас? Немцы отступают от Москвы, чистые снега давно запорошили кровь на тех, кто были до них, и утихает последняя пальба, а в сердце неспокойно. Боевые действия и постоянный холод пробуждают в Рокоссовском ещё более сильное желание любить, чем прежде. Это рябина на морозе становится сладкой, вкусной, а роза обычно вянет, но на сей раз как будто благоухает в сто раз приятнее, сверкает мелкими капельками растаявших снежинок. И, что, скорее всего, самое неудивительное — любить хочется именно Сашу. Обида всё ещё жжет с наступлением середины зимы сердце Константина, и уверенность в том, что его беспощадно, холодно, презрительно игнорируют, не угасает, однако как же всё-таки хорошо кого-то лелеять и обожать. Как хорошо сжечь все те неловкие неотправленные послания и в тот же вечер строчить новые, захлебываясь влажным непрекращающимся кашлем и кутая шею в теплый шарф. А потом… Потом протянуть Кульчицкому неуверенно все эти дурацкие письма дрогнувшей рукой и шепотом, потому что голос очень часто пропадает, сказать: — Ему. Покрышкину. Южный фронт. 55-й истребительный авиаполк. Впрочем, достаточно просто с особенным выражением произнести местоимение «он», чтобы адъютант не просил повторить. Эти листы бумаги, эти слова, написанные уже просто в отчаянии, в желании получить хоть какой-то ответ, исчезают у Кульчицкого в планшетке и он обещает всё устроить, а Рокоссовскому уже плевать, если честно, прочтёт он или нет, обратит ли внимание на приписку в конце последнего, шестого письма. «Держу пари, что вы опять печалитесь, когда это читаете. Я печалюсь тоже. Снега совсем не тают. Поговорим, как будет время, Александр? Хотя, признаться, безумно надоело его так называть. Словно делая намёк, вместо привычных своих имени и фамилии с закорючкой, Рокоссовский ставит короткое, простое и более тепло звучащее «Костя». Вот. Теперь всё. Теперь должен понять. — Константин Константинович, тут принесли… Кульчицкий заходит к нему, принося с собой целый ворох белых хлопьев на сапогах, поскорее запирает дверь, чтобы не простудить командующего ещё больше, и машет ремнем зажатой в руке планшетки, словно это у него лассо. Константин даже не успевает сделать ему замечание насчет снега, как на поверхность стола перед ним адъютант кладёт конверт из знакомой мягкой шуршащей бумаги, с немного заплывшими чернилами, помятый, побывавший в разных передрягах, судя по внешнему виду, пока его доставляли. Пальцы дрожат, мягкие их подушечки шарят и находят что-то небольшое, твердое внутри. Кусочек сахара. Точно он. Рокоссовский распечатывает конверт невероятно осторожно, боясь повредить то, что находится там, внутри, и даже просит Кульчицкого помочь — руки не слушаются, словно бы онемели после долгого нахождения на холоде, а когда письмо выпадает нарушу, он на мгновение боится посмотреть на чуть неровные строки. Почему, почему так сильно хочется любить? Почему находит он в себе смелость взять всё-таки ответ Покрышкина, почему не бросает его, словно ядовитую змею, в приоткрытую дверцу буржуйки, почему обиду сметает, как сор, иное чувство — волнение? Если бы не Кульчицкий… целовал бы бумагу, пачкая губы в чернилах, и не видел бы этому конца. Адъютант надолго не остаётся — нагруженный делами, уходит, будто бы расстроившись тому, что не поймёт всё-таки до конца, что происходит с командующим. Но его это и не должно волновать. Волнует только письмо, от которого уже, кажется, пахнет виноградом, как предвестником скорой весны на Кавказе. Рокоссовский даже не читает его до конца, суетится, вскакивает с места и ходит туда-сюда, не замечая, как за окном сильнее начинает валить снег, словно стремится окутать Константина этаким коконом, через который не могла бы просочиться ни одна частичка радости. стремясь уйти от него. И кто знает, может быть, если бы такой же холодно-блестящий кокон окружал розу, она цвела бы, согреваемая воспоминаниями и звучанием чужого голоса, забыть который невозможно. А Покрышкин… Покрышкин у него почти везде будет героем. Но почему опять Покрышкин? Он ведь даже в конце своего ответа, осмелев, поддавшись желанию Рокоссовского, написал столь милое сердцу «Саша». Нет больше времени медлить. Нужно звонить сейчас, сейчас, пока он не выдержал и не начал на стенку лезть от недостатка общения с ним, оттого, что кроме заботы о подчиненных хочется проявлять заботу и к кому-то одному, родному и единственному, кто шлёт ему такие теплые спокойные письма, каждое из которых по отдельности может считаться едва ли не художественным произведением. Пальцы с трудом попадают на нужные кнопки цифр, Рокоссовский подносит трубку к уху, слушает гудки и пытается выровнять дыхание, поджимает губы — заранее заготовленная фраза вертится на языке, как певучая трель у соловья, так и хочется выпалить её, нет сил уже просто держать это в себе, никому не открывать и хранить в секрете как что-то постыдное и плохое. Не постыдное. И Саша поймёт, непременно поймёт — если не примет сказанного, то хотя бы не оставит без себя просто потому, что ему признались. А если бросит писать, Рокоссовский завалит его письмами как осень заваливает листьями улицы. Проходит несколько секунд, прежде чем гудки прекращаются, и на смену им приходит спокойный уверенный голос: — Старший лейтенант Покрышкин у телефона. — Здравствуй, — произносит Константин, прикрывая глаза, и чувствует, как рука слегка подрагивает, чуть не роняет трубку. — Я получил твоё письмо, спасибо. Думал, что ты никогда уже не ответишь. Он не упрекает, скорее ласково журит Покрышкина, пока тот молчит, видимо, удивленный такому неожиданному звонку именно от Рокоссовского. Тишина длится так долго, что у Константина быстро кончается терпение, и в тот момент, когда он уже готов заговорить снова, он слышит, как на том конце провода пытаются придумать оправдания: — Товарищ… Константин, я… Письмо ваше не пришло, и я подумал, что… — У тебя сейчас со связью все в порядке? Рокоссовский начинает мысленный отсчёт. В голове стучит от волнения кровь, пальцы вцепляются в трубку остервенело, словно больше нет иного выхода, и поступить можно только так и никак иначе, и отчаянное желание сказать, понимание того, что молчание невозможно, заставляет еле себя сдерживать. — Да, все отлично, — раздается неуверенный, какой-то обеспокоенный ответ. — Я не понимаю. Что-то не так, я обидел вас письмом? Каким же он иногда бывает наивным, или только звучит так? Но, видимо, пора. Пять, четыре, три, два, один… Константин поднимает глаза к потолку и говорит: — Люб ты мне, Саша. Страсть как нравишься уже несколько лет, и из сердца тебя не выгонишь — кровоточить не перестанет. Вот и пришлось признаться, чтобы не мучиться. Из трубки пока не идут гудки. Есть только сплошная, неопределенная тишина. Рокоссовский думает, что его, быть может, не услышали, и повторяет, мягче, тише, шелестит, и льет сладкий шёпот в чужие уши, уже, кажется, не испытывая ни капельки волнения: — Люб ты мне.