time to float (isn't it?)

      Это утро у Эдди Каспбрака не задается, как, впрочем, и последние несколько дней. Он едва ли мог спать этой ночью; рука под гипсом болела так сильно, что не удавалось даже глаз сомкнуть. Повернуться на правый привычный бок тоже не получалось – тело болело после падения с высоты второго этажа, а дыхание было тяжелым, словно вот-вот должен был начаться приступ астмы. Эдди его ждал, периодически поглядывал на ингалятор, лежащий на прикроватной тумбочке больницы, и ждал, когда же начнёт задыхаться. Происходящее чем-то напоминало ему тот период, когда в пять лет он слег с тяжелым бронхитом. Пусть и помнит то время он смутно, но полузадушенные хрипы, срывающиеся с губ, забыть трудно. Да и Соня не раз напоминает ему об этом, стоит зимой не взять с собой рукавицы или плохо повязать шарф.       Сейчас, лёжа в больничной палате, в постели с накрахмаленными простынями и вновь меняя положение загипсованной руки, Каспбрак сдерживает порыв заскулить – так больно. Не только из-за перелома, но и из-за матери, что запрещает общение с друзьями. Эдди, конечно, думает, что она просто погорячилась, что поутру мама остынет и можно будет вновь увидеть друзей, а в том, что те придут его навестить, Эдди не сомневается. Но ещё больно и от воспоминаний. Лицо клоуна с мерзким оскалом прямо перед глазами, тошнотворно-сладкий запах попкорна и ваты, словно пропитавший собой лёгкие, и чувство, будто рука, обтянутая грязной белой перчаткой, всё ещё на его лице, всё ещё сжимает щёки и словно вдавливает глаза в череп. Всё это преследует мальчика, не давая даже глаз сомкнуть, не говоря уже о том, чтобы уснуть.       И с наступлением утра в лучшую сторону ничего не меняется. На завтрак ему приносят пресную кашу, которую Эдди лишь ковыряет ложкой – у него совсем отсутствует аппетит; не только из-за волн боли, что прокатываются по сломанной кости, но и из-за элементарного нежелания есть. Каша выглядит не особо приглядным образом, и, сделав пару ложек, он отодвигает от себя тарелку. Следом за неудачным завтраком появляется Соня и, наконец, начинает требовать объяснения. И Эдди с удовольствием ей бы всё рассказал, но он знает, что она не поверит. Сколько бы он ни говорил, она не поверит ни слову, ведь Соня Каспбрак одна из тех женщин, что сделает вид, будто услышала и поняла, когда на деле это не всегда является правдой.       В этот раз происходит как раз именно так, если не хуже. Наведавшись к сыну в палату, Соня ожидает увидеть больного сломленного мальчика, так нуждающегося в матери, но Эдди совсем не был таковым, и это несколько задевает её. Женщина тяжко вздыхает и строго отчитывает сына за безрассудство, вскоре всё же смягчаясь. Как бы строга она с ним не была, глядеть на него – крохотного, со сломанной рукой, с лицом, испещренным порезами и царапинами, – ей все же больно.       – Я говорила с доктором Хэндором, дорогой. Он сказал, что скоро тебе станет лучше, – она говорит бодрым тоном, усаживаясь на деревянный стул рядом с кроватью и мягко улыбаясь сыну. – Разумеется, если возникнут какие-то проблемы, то мы поедем в Портленд, к специалистам. И даже в Бостон, если понадобится.       Когда Эдди поднимает на неё взгляд, готовый, наконец, спросить её о том, когда же ему можно будет покинуть больницу, он слышит доносящиеся из коридора голоса детей и всё внутри у него от этого трепещет. Сразу перед глазами встают картины вчерашнего дня; дом 29 на Нейболт-стрит, прокаженный и Оно. Всё это словно затапливает Каспбрака, и у него перед глазами плывёт, но Соня этого не замечает. Она, заслышав детские голоса, взлетает со стула и пышет гневом – как эта ребятня решилась ослушаться её!       Эдди не успевает ей ничего сказать, как и не успевает даже толком понять, что именно происходит, как она уже выскакивает за дверь его палаты и поднимает в коридоре больницы шум. Щеки Каспбрака алеют от стыда, а сам он бледнеет и покрывается холодным потом, потому что понимает, что это может быть конец.       Соня на порог детей так и не пускает, и те уходят, понурив голову – Эдди не знает, придут ли они вновь, но он хотел бы, чтобы пришли, без сомнений. Сама же миссис Каспбрак в его палате больше не появляется – за устроеный в стенах больницы шум, сотрудники попросили её покинуть помещение, что та, с гневными выкриками всё же сделала. И это мальчику кажется довольно приятным бонусом, потому что видеть мать сейчас он не хочет; слишком зол на неё.       Коротко выдыхая, Эдди прикрывает глаза и откидывается на подушку, но расслабиться не успевает – на его пороге появляется Билл Денбро с лихорадочным румянцем на щеках и взволнованным взглядом.       – П-п-п-привет, Э-э-эдди, – произносит он, и, как бы ни раздражало Каспбрака то, как Билл зачастую заикается на его имени, сейчас он почти не замечает этого. Он рад видеть друга и на мгновение ему даже легче от его присутствия – рука не горит такой болью, какой жгла всё это время.       Денбро подходит ближе к кровати, на которой сидит Эдди, и в эту самую секунду бедолага Эдс чувствует, как ему становится тяжело дышать. Горло его словно сжимается в спазме, пока он смотрит на Билла, и Каспбрак тянется за ингалятором, что лежит на его прикроватной тумбочке. От взгляда на друга воспоминания становятся куда ярче, намного насыщеннее, и Эдди кажется, что он ощущает в воздухе запах соленых орешков и сладкой ваты, чувствует тяжелый аромат крови. Ему кажется, что он видит в своей палате Оно.       Вся радость от прихода друга испаряется, и Эдди мрачнеет. Он ерзает в кровати и тянет руку в гипсе ближе к себе, не желая сейчас начинать никаких разговоров. Он знает, за каким именно диалогом пришел сюда Большой Билл, вот только сам Каспбрак не желает принимать в нём участия. Он уже принял – отправился в дом на Нейболт-стрит, – и теперь с него достаточно. С него было достаточно, начиная с лета, с коллектора и с найденного тапочка Бетти Рипсон.       – Привет, Билл, – Эдди смотрит настороженно, и его рука под гипсом мурашками покрывается. – Мне уже лучше. Доктор Хэндор сказал, что никаких осложнений нет.       Денбро улыбается короткой улыбкой и мнется на месте, словно сейчас между ними возведена стена, и Эдди кажется, что сейчас она почти между всеми ними возвышается. Они словно рассыпались карточным домиком после того ужаса, который встретил их в доме 29 по Нейболт-стрит. Эдди еще помнит то чувство единения, которое он ощущал в момент, когда Беверли вонзила в Пеннивайза стальной прут, но оно уже ушло, стоило Соне забрать его.       – Я рад, – кивает Билл, приседая на край стула, на котором около двадцати минут назад сидела Соня Каспбрак, сетуя на соседей и местные новости. – Б-б-бену тоже уже л-л-лучше. Все ждут, к-к-когда ты п-п-поправишься.       Эдди хмурится – он не знает, кто именно пришел еще с Биллом. Он не знает, почему больше никто не решился зайти и навестить его – его мать всё равно сейчас вне пределов его палаты и скорее всего этого этажа. Он не знает, но на мгновение задумывается о том, что и не хочет знать – он хочет, чтобы Билл ушел, потому что, без сомнений, тот начнет сейчас говорить о клоуне.       – Х-х-хорошо, я… – Денбро медлит и, нахмурившись, возвращается к двери. – В-в-в-выздоравливай.       Билл уходит, и Эдди глядит мрачным взглядом в дверь, за которой тот скрылся. Он понимает, что вины Денбро в этом ощущении, которое скребется в нём, нет, и, что чувство это мог вызвать в нём любой из Неудачников. Он понимает, но всё равно думает лишь о Большом Билле, потому что именно он был здесь.       Сейчас всё слишком надорвано, и Оно постаралось сделать так, чтобы они вот так распались, едва ли ощутив единение.       Билл чувствовал, что что-то было не так, когда он едва вышел сегодня на улицу. Он чувствовал, будто Оно наблюдает за ним, будто наблюдает за всеми ними и ждет, набираясь сил, пока они свои силы теряют. В его голове по кругу имена пропавших детей, начиная с имени Джорджи, и он с трудом может выкинуть их оттуда, особенно после случившегося в доме на Нейболт-стрит. И сейчас, выходя из палаты Эдди и возвращаясь к ожидавшим его понурым Неудачникам, Билл чувствует, что ему нечего им сказать. Ему нечего сказать Ричи, который глядит на него хмуро, с фиолетовым синяком, расплывшимся по челюсти. Ему нечего сказать Бену, который теперь с трудом может садиться из-за раны на животе. Ему нечего сказать ребятам, что приехали сюда на летние каникулы, никак не ожидая, что из своего личного кошмара попадут в новый.       – Как там Эдди? Он хорошо себя чувствует? – Беверли подходит к нему скорее всех, и тревожное выражение на её лице стирается, когда он кивает.       – Он не сказал, когда его выписывают? – вопрос от Майка Хэнлона, сидящего в отдалении от всех, кроме Стэна.       На его вопрос Билл качает головой и коротко вздыхает. Он не уверен, что кто-то из ребят сейчас захочет слушать то, что он хочет сказать им, потому что каждый из них слышал это уже раньше, и ответ почти всех был однозначным. Вот только выкинуть Пеннивайза из головы Билл не может – потрепанный внешний вид ребят напоминает о нём каждую секунду. Прихрамывающий Уилл Байерс напоминает о грязной гостиной и руке в белой перчатке, встревоженный Майк Уилер напоминает о запертой двери в коридор дома 29, пестрая рубашка Ричи Тозиера напоминает о том, как тот цеплялся за него, Билла, едва не угодив в лапы клоуна. Бледный Бен Хэнском и потерянная Беверли Марш, испуганный Стэн Урис и сжимающий кулаки Майк Хэнлон. Он сам, стоящий посреди больничного коридора и слышащий тонкий голосок Джорджи. Клоун сделал это всё с ними и им самим теперь придется залечивать эти раны.