Особняк

Практически непроглядная темнота больше не разрезалась острыми лезвиями молний, тишина разбавлялась лишь тихим тиканьем часов и хриплым, чуть ускоренным, дрожащим дыханием подростков. Просторный зал встретил их вкрадчивой, мягкой, обволакивающей тишью, электрический свет фонариков выхватывал куски окружающего великолепия, являя взору что-то, что могло заставить вздрогнуть кого угодно. Посреди комнаты стоит Урарака. Она увлечённо разглядывает деревянные статуи, касается их пальцами, нежно гладит и не обращает никакого внимания на друзей. — Очако? — тихо зовёт Бакуго, голос его будто идёт лёгкой рябью, пробиваясь сквозь пелену темноты, но Круглолицая не оборачивается. Она касается руки одной из статуй, и дверь, находящаяся на противоположной стене, с тихим щелчком открывается. Урарака оборачивается на звук и ужас искажает её лицо... Вдруг справа приподнимаются над полкой старые остановившиеся часы, парят в воздухе, а затем летят прямо в её голову. Тихий удар, никакого вскрика, лишь тело обмякает в чьих-то невидимых руках, унесших её в открывшуюся комнату... Бакуго потрепали по плечу, и он будто очнулся. Всё было по-прежнему. Никакой Урараки никто не видел, друзья лишь обеспокоенно поглядывали на него, тревожно оглядывались вокруг. — Всё в порядке, — ровный и спокойный голос не помог — недоверие, отразившееся на лицах друзей, позволяло понять, что ему никто не поверил. В светлую голову пришла мысль, что скрывать что-то, увиденное здесь, может быть опасно, и Бакуго громко выдохнул, хмурясь больше обычного. — Я… я видел Очако, видел, что произошло. Не знаю, как, но я будто заглянул назад во времени, — голос чуть дрогнул, выдавая напряжение. — Рука одной из статуй была рычагом. Думаю, нам следует поискать и другие подобные механизмы. Возможно, мы сможем открыть и другие двери этого чёртова лабиринта. Члены группы нахмурились, но кивнули, принимаясь обыскивать и ощупывать каждый сантиметр стен, лепнины и статуй, но даже спустя время ничего хотя бы немного сдвигающегося или вдавливающегося обнаружено не было. Киришима, пряча глаза, предложил поискать такие рычаги в прихожей. Воздух будто потяжелел от напряжения, но инициатива была поддержана. Лишь подростки пересекли порог, как их буквально оглушил бой часов, стрелки соединились наверху. Полночь. Атмосфера будто изменилась. Темнота вокруг душила свечи, пламя которых сжалось, подёргивалось, сопротивлялось, но постепенно гасло. Рука одной из резных статуй дернулась, и слева от застывших людей раздался щелчок двери, гостеприимно распахнувшей чёрный провал оскаленной пасти. — Здесь что-то не так. Подойдём ближе, но без команды внутрь ни ногой, — хриплый шёпот раскроил звенящую тишину. Даже тиканье часов прекратилось, хотя стрелки исправно двигались по циферблату. Парни тихо, почти бесшумно прокрались вдоль лестницы, заглядывая в беззубый, зияющий тьмой провал двери. Желтоватый луч света отразился от начищенного кафеля, осветил кухонные шкафы, посуду, ни на чём не задерживаясь. Ничего паранормального, на первый взгляд, там не было. Обычная кухня. Тихий выдох вырвался из горла Каминари. Друзья прокрались в объятое темнотой помещение, тут же принимая боевые стойки и оглядываясь. Откуда-то доносились тихие, почти неслышные шорохи, заставляющие подростков нервничать и выискивать источник шума. Лучи фонарей метались из стороны в сторону, резко, беспокойно, выхватывали отдельные куски кухни, прыгали по печам и котлам, цеплялись за разделочные столы и один прямоугольный, массивный, хоть и относительно небольшой по размеру, стол в центре комнаты. Что-то тускло блеснуло сталью в свете, и Киришима увидел, как острый разделочный нож, прицельно пущенный невидимой рукой, летит в грудь Каминари. Тело среагировало мгновенно, отвердевшая рука взметнулась, отбивая смертоносную сталь. Голос в темноте тихо, на грани слышимости прошелестел: — Сильный… Холодок пробежался одновременно по спинам всех подростков, а в голове каждого сформировалось чёткое осознание того, что кто-то или что-то их проверяет. Проверяет их силу, реакцию, волю. В прямых лучах бликовало множество поднявшихся в воздух столовых приборов, которые вот-вот должны были нечеловеческой силой обрушиться на замерших подростков. Бакуго взглядом окинул помещение, сосредоточенно вглядываясь в темноту — туда, где, по его расчётам, должна была находиться следующая комната. И он не прогадал – в стене слева от них виднелась приоткрытая дверь. — Прорываемся к двери и забаррикадируемся в другой комнате. Нам нужно туда, — и в этот момент ему на глаза попался стол посреди кухни. — Шоджи, можешь использовать его как щит для нас? Пепельные волосы взметнулись от короткого кивка, и сильные руки подхватили указанный предмет мебели, который принял удары первой порции столовых приборов на гладкую деревянную поверхность. Остальные же сгрудились за своеобразным щитом. Каминари задвинули за спину Шоджи, а Бакуго и Киришима отбивали «снаряды», летящие сбоку. То и дело был слышен лязг металла о практически каменную поверхность, а от кафеля отражались огненные блики и всполохи взрывов, озарявших кухню. Небольшими шагами, тяжело дыша от нервного напряжения, сжимая зубы и обхватывая фонари побелевшими пальцами, подростки постепенно приближались к заветной цели. Количество атак уменьшалось, тишина медленно возвращала свои права на эту комнату, а ребята начали расслабляться. Дверь была в шаге от них, когда Каминари тихо вскрикнул. — Слабое звено найдено… Холодная сталь пролетела в доле миллиметра от лица Каминари, упав камнем сверху, обдала его лёгким, призрачным потоком воздуха. Нож срезал лишь пару волосков его чёлки. Медлить нельзя. Стол был отброшен, а вся группа немедленно нырнула в широкий дверной проём, запирая тяжёлую дверь на засов.

***

Узкий тёмный коридор, ведущий в обеденный зал, встретил их во всей непритязательности к интерьеру и запертой неприметной дверью справа. Видимо, этим коридором чаще всего пользовались только слуги, поэтому никакой вычурной лепнины или картин с гобеленами, таких, как везде, не было. Тихие шаги утопали в плотной вязкой темноте, отражались от стен и эхом громыхали в зале. Прокрасться незамеченными не выйдет однозначно. Просторное помещение встретило друзей мнимым спокойствием и практически витающей в воздухе безопасностью, будто что-то гнетущее не добралось сюда, оставляя комнату отдыха в кошмарном лабиринте, в которой они могли немного расслабиться. Здесь не было угнетающих статуй, не было показной роскоши, не было раздражающей глаз вычурности и помпезности — лишь кремовые стены, висящие на стене мечи, сабли и шашки, старинные портреты мужчин и женщин, лепнина была тонкой и изящной, почти незаметной в скачущем свете фонарей. Широкий камин с часами и сувенирами так и манил к себе, вызывая у Бакуго почти непреодолимое желание подойти и развести в нём огонь, так, как он, казалось, делал много раз в своей короткой ещё жизни. Но вниманием его завладела лишь одна деталь интерьера — картина, висевшая прямо над каминной полкой. Луч света выхватил из мрака светлые, зачёсанные набок волосы, устрашающую гримасу на лице молодого мужчины и его явную враждебность. Вся его поза говорила об уверенном положении в обществе, о стойкости, высоком статусе и благородном происхождении. Но глаза, его непокорные глаза, в которых сиял огонь неприятия, выбивались из общей картины типичного аристократа. Это были глаза бойца, воина, но никак не человека, что просиживает свои панталоны на званых вечерах. Будто он был чужд своему образу, своему не самому крепкому телосложению, всей навязанной манерности и лоску. — Эй, Бакуго, он чем-то тебя напоминает! Вроде бы и не похож совсем, но есть что-то такое… в глазах… Не знаю, как описать, — уголки губ Киришимы слегка приподнялись, несмотря на тень пережитого потрясения, различимую в глубине глаз, но всё же было заметно, что он пытался жить, как ни в чём не бывало, хоть и ровно до того момента, как они не покинут чёртов особняк. Круглый стол, бережно укрытый белой, вышитой золотом скатертью, был сервирован, но все тарелки были пусты, будто слуги уже накрыли на стол, но время ужина ещё не подошло, будто сейчас, прямо сейчас спустится хозяин поместья, и начнётся суета… Но никто не спускался, а тишина разбавлялась только чуть хриплым дыханием незваных гостей. Бакуго бы очень хотелось остаться здесь, в тихой и безопасной комнате, где товарищи уже разбирали вещи, осматриваясь и изредка охая, когда видели что-то особенно красивое. Но что-то непреодолимо, почти неконтролируемо тянуло Бакуго на террасу, дверь которой сейчас была гостеприимно приоткрыта, манила в темноту, звала зайти и узнать что-то, что непременно должно было помочь… Шаг. Ещё пара шагов. Заветная дверь приближается. Шаг. В голове абсолютная пустота. Звенящая тишина между висками, ветер, сквозящий между ушами. Друзья увидели быстро удаляющегося будто под гипнозом Бакуго слишком поздно. Ещё шаг в темноту, несколько звуков фортепиано, разлившихся в воздухе на грани слышимости. Грохот закрывшейся за спиной двери, что теперь отгородила его от бегущего следом Киришимы, почти успевшего схватить друга за край футболки, заставили Бакуго вздрогнуть. Порыв холодного, как ледники, ветра пронизывал до самых отдалённых уголков души. Громкий, потусторонний вой, оглушающий, но возвращающий в сознание. Резкая боль в плече и ощущение горячей влаги, стекающей вниз по руке, пересекающей небольшой рисунок листка клевера. Тонкий, размытый, неясный силуэт мелькнул справа, быстрый удар в грудь, валящий с ног, перед Бакуго оказалось другое лицо, испещрённое струпьями, искажённое смертью, дышащее смрадом, чуть скользкие влажные руки мертвеца сомкнулись на тёплой шее, сильнее прижимая упавшего к холодным каменным плитам. Перед глазами запрыгали разноцветные мушки, горло саднило, воздуха катастрофически не хватало, но что-то в этом призраке притягивало взгляд Бакуго. Глаза пробежались по одежде служанки, зацепились за длинные чёрные волосы, небольшую брошь в виде россыпи цветов. Этот аксессуар гипнотизировал, перед взором всё плыло, будто его блеск в отсветах фонарей вытаскивал что-то из самых дальних глубин памяти, выдёргивал сквозь тонкую паутину сознания что-то старое, запылившееся, что было прикрыто её тонкими призрачными нитями. И часть этого нечто прорвалась наружу, и тогда с синеющих губ хриплым выдохом на грани слышимости сорвалось одно-единственное слово. — Момо… Руки резко прекратили сдавливать шею, давая живительному кислороду наполнить лёгкие, отозвавшиеся острой болью. Надсадный кашель вырывался из груди, пелена слёз застилала взор Бакуго, но когда он сморгнул её, то увидел перед собой не ужасающий разлагающийся труп, но ухоженную молодую девушку, что теперь с суеверным ужасом смотрела то на свои дрожащие руки, то на Бакуго, и что-то лепетала тихим срывающимся голосом. Наконец она встрепенулась и упала на колени напротив пытавшегося отдышаться Бакуго. — Простите меня. Простите меня, прошу Вас, молодой господин. Просто Вы очень изменились, я Вас не признала сразу. Простите меня! — отчаянные просьбы эхом отдавались в голове, где не было ни единой мысли, кроме стучащего в висках словосочетания. «Молодой господин?! Почему она меня так, чёрт возьми, назвала? Почему я знаю её имя?» Эти два слова, как ключ, идеально подошли к замку, запирающему самые тёмные и мрачные глубины памяти. В ушах раздались гневные крики людей, причитания женщин и тихие всхлипы двух детей на самой периферии сознания…