Кукушата

Подходил к концу третий день похода. Ворон сидел в полупустом, тёмном и пропахшем конской мочой и навозом трюме ладьи, прислонившись боком к неровным доскам борта, и приходил в себя после изнурительной гребли. Остальные гребцы его смены отдыхали наверху, на палубе, под ласковым вечерним солнцем и ветерком. Ворон тоже с гораздо большим удовольствием развалился бы сейчас на корме, лениво наблюдая, как новая смена слаженно работает вёслами — но ладья была небольшой, и ему никак не удавалось устроиться так, чтобы на расстоянии шести локтей от него не было ни души. При виде Ворона лица у его земляков перекашивало, словно они глотнули скисшего вина, и мысли у них были соответствующие. Во время гребли соседи, сидящие рядом на вёслах, как-то успокаивались, сосредотачивались на работе, и становилось немного полегче, а вот во время отдыха, когда одна половина гребцов сменяла другую, обстановка делалась просто невыносимой. Поэтому Ворон после каждой смены уходил отдыхать в трюм. С глаз долой — из сердца вон, и вампиры быстро забывали про помилованного, но не прощённого мерзкого убийцу… Ровно до того момента, пока он снова не попадался им на глаза. Вилюка в верховьях была неширокой, но довольно глубокой рекой, и суда поднимались по ней почти до самого истока. Река не протекала ни через Догеву, ни через Каррему, но обе долины были расположены неподалеку от неё. Это позволяло использовать Вилюку, как дорогу между Догевой и Карремой, хотя и не простую, и не слишком прямую. Но напрямик, по бездорожью, неопытный путник вообще бы не прошёл, запутавшись в буреломах Чернотравной кущи, увязнув в топях Козьих попрыгушек и заблудившись в скальном лабиринте изрезанных глубокими ущельями Каменных полей. Торный же путь — через Стармин, Гребенчатые горы и Волию, — был слишком уж кружным и отнимал не меньше месяца. Именно поэтому из одной долины в другую ходили только водой. Водный путь, как и любой другой, обладал своими особенностями. Сплавляться из Догевы в Каррему было одно удовольствие: река сама несла ладьи. Если путники при этом не особо спешили, то весь путь занимал меньше недели, а работа при этом была только у кормчего да у дежурных с шестами, выталкивавших в случае необходимости судно на большую воду. А вот обратно, из Карремы в Догеву, весь путь приходилось проделывать на вёслах против течения, и меньше, чем в две недели, уложиться было очень трудно. Поэтому для поездок в Догеву всегда набирали хороших гребцов. Ладья карремского посольства возвращалась домой, и никто на ней особо не торопился бы — если б не поминки Повелителя Карремы. Ворон старался даже в мыслях не называть его отцом, чтобы ненароком не сказать это слово вслух. Со смертью Виттена у него исчезла последняя надежда на то, что в конце концов справедливость восторжествует, и Повелитель отменит своё решение. Теперь, даже если станет известно, кто настоящий убийца, Ворону уже никогда не произнести вслух такое желанное слово «отец»… Ведь мёртвый не сможет отменить свой приговор, а у живых нет права это сделать. Ворон поёжился, подтянул колени к подбородку и спрятал на груди руки. Разгорячённое тяжёлой работой тело начало остывать, потная рубашка неприятно липла к спине и холодила кожу. Конечно, можно было бы подняться наверх и погреться на солнышке, но не хотелось лишний раз мозолить глаза попутчикам. Ничего, холод — не самое страшное, вполне можно и потерпеть. Да и настоящим холодом сырую прохладу трюма считать нельзя, здесь просто не так тепло, как на залитой вечерним солнцем палубе. Вот в подвале, где Ворон провёл самую страшную неделю в своей жизни, было действительно холодно… Стоп! Соберись, парень, быстро подумай о чём-нибудь приятном. Например, о любимой девушке! Ворон нашарил на груди амулет, который надела ему на шею Гроза. Как она восприняла его уход? Обиделась? Разозлилась? А может быть, до сих пор сидит взаперти, ревниво охраняемая отцом? Ворон тоскливо вздохнул. Наверняка обиделась. Иначе она давно уже разнесла бы свою тюрьму и бросилась в погоню. Заблудиться Гроза никак не могла: потерять шестнадцативёсельное судно на почти пустой в верховьях Вилюке не сумела бы даже подслеповатая курица, а крылатая ипостась женщин-вампиров могла похвастаться отменным зрением. Хоть Ворон и просил Лёна передать дочери на словах, чтобы та не смела уходить вслед за ним, но в глубине души он был уверен, что отважная до безрассудства Гроза наплюёт на совет и обязательно найдёт его. Что ж, значит, на этот раз он ошибся… Не страшно. Собственно, даже к лучшему. Свои дела он должен закончить сам, нечего впутывать девочку в эту грязную историю. Гребля значительно ускорила путь. Ещё не закончился третий день пути, а ладья уже прошла сквозь последнее ущелье Каменных полей. Завтра рано поутру несостоявшееся посольство вернётся в Каррему — и Ворон встретится с братом. Он не знал, как ему вести себя с Шани: ведь поминки Повелителя — не место для семейных разборок. Хотя Ворон никогда не любил старшего брата, а после казни вообще отрастил на него здоровенный зуб, он решил просто молчать и терпеть, как обычно. Может быть, Шани, став Повелителем Карремы, успокоится и перестанет, наконец, смотреть на Ворона, как на соперника? Старший брат с самого начала невзлюбил молчаливого тихоню-подкидыша, которого Повелитель привёл в дом после смерти его матери — обычной, хоть и сказочно красивой вампирши. Шани издевался над Вороном, как хотел, беззастенчиво пользуясь тем, что мысли обоих сыновей Повелитель читать не мог, а на словах верил больше старшему сыну, чем младшему. Ворон поначалу пытался открыть глаза Повелителю на проделки старшего брата, но Шани был настолько хитёр и изворотлив, что ни разу не попался, и наказание всё равно доставалось Ворону. Мальчик в конце концов оставил попытки поймать старшего брата на горячем и молча терпел его насмешки и побои. Он замкнулся, стал хмурым и неразговорчивым, что ещё больше отдалило его не только от Повелителя, но и от всех прочих знакомых. После четырнадцати лет, которые Ворон прожил под одной крышей с Шани, после бесчисленного количества злых проказ старшего брата, вину за которые он мастерски перекладывал на младшего, Виттен охладел к Ворону, к которому вначале отнёсся вполне по-отечески. В конце концов он начал считать младшего сына волком в овечьей шкуре, трусом и отпетым лгуном и терпел его рядом только из-за того, что тот напоминал ему покойную любовницу. А после обвинения Ворона в убийствах Повелитель Карремы окончательно решил, что его младшенький — крапивное семя, и отказался от него, приговорив к смерти. Ворон не хотел вспоминать Повелителя на суде. Он вызвал в памяти ту минуту, когда Повелитель вместе с Шани спустился в подвал, куда три дня назад швырнули умирающего преступника — и внезапно обнаружил, что преступник этот ещё жив. Ворон тогда даже руками двигал с трудом, а говорить совсем не мог, только беззвучно шевелил губами. Повелитель смотрел на него без злости, со странной смесью брезгливости и сожаления, и резко одёрнул Шани, уже собравшегося довести незаконченное дело до конца. — За одно и то же два раза не наказывают, сынок, — сказал Виттен, отбирая у старшего сына нож. — Он своё уже получил. Я изгоню этого ублюдка из Карремы, и мы просто о нём забудем. Ворон никогда не мог понять, почему Повелитель делает то или другое. И тогда он тоже не понял, почему Повелитель решил его помиловать — просто запомнил. Чтобы почтить его память, Ворон готов был даже терпеть рядом ненавистного Шани. Он пообещал себе, что проведёт в Карреме не больше суток, увидится с посмертной ипостасью Повелителя и вернётся туда, где осталось его сердце — в Догеву. Лён, правда, под страхом смерти запретил Ворону появляться в своей долине… Хорошо хоть, сразу казнить не приказал. Ворон провёл в Догеве всего два дня и две ночи, но уже успел дважды сойтись с её Повелителем лицом к лицу — ночью на озёрном берегу, защищая незаслуженно обиженную Лёном Грозу, и на следующий день на суде — и повторения этих встреч совершенно не жаждал. Парень подумал с усмешкой, что за эти два дня вообще много чего успел: больше, пожалуй, чем за всю предыдущую жизнь. Разбился почти насмерть, был спасён прекрасной девушкой, без памяти в неё влюбился, причём — к своему немалому изумлению и огромной радости, — взаимно, но при этом ухитрился восстановить против себя отца девушки и всю её семью… Познакомился с Повелителем Догевы — и был им с позором изгнан из долины... С горечью узнал о гибели Повелителя Карремы, с недоумением — о своём помиловании новым Повелителем, обрёл новое имя, раздобыл к’ярда… Нет, не так. Скорее уж Мыш выбрал себе хозяина. Когда серый жеребец недвусмысленно начал оказывать карремскому изгою знаки внимания, набиваясь в друзья, к радости Ворона примешивалась изрядная доля тоски: он отлично понимал, что догевского к’ярда ему не видать, как своих ушей. Но Лён только пожал плечами, узнав, что к преступнику-наглецу, соблазнившему его дочь, прилепился молодой к’ярд: мол, леший с ним, пусть забирает, всё равно Мыш теперь ни на кого другого глядеть не захочет. Ворон был очень благодарен Лёну за это… А вот за его отношение к средней дочери готов был убить! Хотя Шани и помиловал Ворона, но Лён не разрешил ему даже увидеться с Грозой напоследок и оставил в силе свой приговор — об изгнании из Догевы. Ничего, Ворон найдёт способ передать весточку Грозе. Вот хоть Мыша с запиской пошлёт. Умница к’ярд наверняка не откажется проведать свою подружку, рыжую Стрелу, а где Стрела — там и Гроза. Ворону бы только её увидеть — а там пусть она сама решает, простить его или прогнать… — Первая смена — на вёсла! — раздался сверху зычный бас. Ворон вздохнул и поднялся. Пора приниматься за работу. Солнце уже садится — наверное, эта смена на сегодня последняя, а потом будет привал, кормёжка лошадей и ужин. Гребцов на судне кормили до отвала, и на этот раз помилованного преступника, получившего личное приглашение на поминки от нового Повелителя Карремы, никто не посмел морить голодом. Напряжённая работа, обильная еда и лечащий амулет Грозы сделали своё дело — Ворон за три дня плавания сумел неплохо восстановиться. К концу первого дня, хотя гребцы менялись каждые полтора часа, у него не было ни одной мышцы на теле, которая бы не болела, и он так устал, что руки у него тряслись, словно у дряхлого старика, а спина вообще не сгибалась, как деревянная. От усталости Ворон даже не смог уснуть как следует, и всю ночь его мучили кошмары, а от предчувствия чего-то ужасного хотелось немедленно бежать с ладьи — пусть даже вплавь… Но на следующий день стало полегче. А сегодня уже вечер, но у него почти ничего не болит, лишь слегка потягивает мышцы плеч. Ворон всё ещё был очень худым, но теперь это была не болезненная, а обычная худоба: выступающие рёбра скрылись под слоем мышц, обозначились бицепсы и мышцы икр, а самое главное — в них начала возвращаться сила. Сейчас молодой вампир рискнул бы сойтись на гвордах с любым из бойцов Карремы — за исключением её Повелителя, конечно, — и надеялся если не победить, то хотя бы выглядеть в схватке не слишком жалко. Ворон поднялся наверх и устроился на скамье рядом со сменщиком, принимая у него отполированную ладонями тяжёлую рукоять весла. Сосед так обрадовался окончанию смены, что даже забыл подумать про Ворона очередную гадость, а быстренько поднырнул под весло и выбрался на середину ладьи, где устраивалась на отдых вторая смена. — Навались, лентяи! — раздался бас кормчего. — Гребите хорошенько, и сегодня будем ночевать дома! Осталось всего-то три часа пути, а луна нынче полная! Ответом ему стал дружный радостный рёв: все хотели попасть домой пораньше и успеть на поминки Повелителя. Даже Ворон обрадованно кричал вместе со всеми, хотя ему-то возвращаться было некуда. Спать он собирался не в посёлке возле пристани, как все остальные, а под открытым небом: пускай не так удобно, зато спокойно. А под одну крышу с Шани он не то что спать, даже заходить бы не стал. Уж лучше устроиться прямо на улице — хоть под дождём, хоть под снегом. Солнце скрылось за лесом на западном берегу, и вскоре по левому борту на полнеба разлилась нежно-розовая заря, а над носом ладьи в темнеющем небе ярко засветилась путеводная звезда. Ворон размеренно грёб и одновременно пытался представить себе завтрашнюю встречу с Шани. Что станет делать брат? Хорошо бы он сделал вид, что не замечает Ворона — тогда не придётся изображать радость от встречи. Ворон вообще с детства терпеть не мог притворяться и играть чувствами окружающих, за что среди приятелей-ровесников, считающих его чересчур правильным, получил нелестное прозвище Зануда. Маленькому Зануде очень хотелось получить какое-нибудь новое имя, и после смерти матери это желание сбылось — да только совсем не так, как ему хотелось бы. Шани примеривал к младшему брату бесчисленное количество обидных кличек, и некоторые, к сожалению, прижились — тот же Шарик, например, или Пенёк. Оставшийся без матери, но так и не принятый отцом мальчик постепенно привык к полёту фантазии старшего брата, выучился спокойно и без обид отзываться даже на совсем уж непечатные клички, смирился и совсем забыл о своей детской мечте… И внезапно она совершенно неожиданно сбылась в Догеве: ехидная и шкодливая девица с ходу наградила своего нового знакомого шикарным прозвищем. С её лёгкой руки забитый и отчаявшийся Шарик превратился в мудрого Ворона, вместе с новым именем словно получив от любимой толику её оптимизма, находчивости и отваги. Он никак не мог понять, как же вышло, что Повелитель Догевы считает среднюю дочь стервой и мерзавкой, в упор не замечая её хороших качеств? Впрочем, и у самого Ворона с Повелителем Карремы были похожие проблемы… Ворон поймал себя на том, что о чём бы он ни думал, его мысли постоянно съезжают на Грозу, и понял, что уже отчаянно скучает без неё. А ведь Повелитель Догевы запретил им видеться… Хотя Гроза и выглядит взрослой девушкой, но до совершеннолетия ей ещё двадцать три года. Выдержит ли их любовь такую длинную разлуку и редкие мимолётные встречи? В себе Ворон не сомневался, но вот дождётся ли его Гроза? В её возрасте девушки часто влюбляются мимоходом, а потом находят себе новый объект для обожания. И Гроза тоже может встретить другого — настоящего Повелителя, сильного, красивого, как Шани, и влюбиться всерьёз… Пусть. Ворон тогда просто уйдёт, ведь главное — чтобы она была счастлива. Даже если Гроза его разлюбит, в его памяти вечно будет жить тот единственный день, который они провели вдвоём на пустынном озёрном берегу, нагие и счастливые… Солнце уже давно село и яркая круглая луна стояла высоко над лесом, когда ладья приткнулась бортом к карремскому причалу. Сторожа на берегу зажгли фонари и приветствовали прибывших приглушёнными голосами. Ворон вместе с остальными помог свести на берег истомившихся за трёхдневное плавание лошадей, которых тут же приняли табунщики и увели пастись на луг за посёлком. Потом вновь прибывшие дружно выгружали вещи, распределяли, кто останется спать на ладье, а кто уйдёт в посёлок, варили ужин — густую кашу, приправленную салом и луком… Ворон в общей суете участие не принимал: за три дня плавания мутная аура ненависти и презрения, окружавшая его попутчиков, надоела ему сильнее вездесущих комаров. Ничего, Каррема уже совсем близко, завтра поминки Повелителя, и добираться в город он будет не с посольством, а самостоятельно. Парень ушёл на луг, за посёлок — с наветренной стороны, чтобы не беспокоил дразнящий запах наваристой каши, — выбрал местечко повыше и устроился под раскидистым кустом, завернувшись вместо плаща в крылья. Идти и просить одеяло не хотелось: пришлось бы объясняться, снова терпеть насмешки и упрёки, и мысленные, и словесные… Наплевать. Ночь довольно тёплая, да и вообще, замёрзнуть летом ещё надо постараться. Ворон поворочался немного, устраиваясь поудобнее, и забылся тяжёлым сном. Утро первого дня возвращения изгнанника в родную долину было ясным и прохладным. Ворон проснулся рано, задолго до восхода солнца — всё же замёрз без одеяла. Вилюку почти не было видно под толстым слоем клубящегося тумана, и над ней, разрезая туман острыми крыльями, носились с криками беззаботные чайки. На берегу и на дороге никого не было, все обитатели пристани и члены посольства ещё крепко спали. Парень спустился к воде, разделся и как следует отполоскал пропахшие потом и конским навозом грязные штаны и рубаху. Босой, с непокрытой головой, в старой и местами рваной одежде не по размеру, он напоминал нищего и никак не мог это изменить — но уж перестать вонять на всю долину было ему по силам. Развесив вещи на кустах для просушки, Ворон начал отмываться сам. Он яростно отдраивал с себя крупным прибрежным песком трёхдневную грязь и трюмную вонь до тех пор, пока зубы его не зажили своей жизнью, начав выбивать барабанную дробь. Угрюмо оглядев лепившиеся к воде домики речников, рыбаков и Стражей, парень прихватил мокрую одежду и поднялся на поросший кустарником луг, где паслись кони. Остаться на берегу значило подвергнуться допросу со стороны просыпающихся вампиров, а общаться с кем бы то ни было не входило в его планы. Ворон собирался дождаться, пока одежда немного просохнет, и вслед за послами отправиться в Каррему. На родине Ворона не было свёрнутого пространства, широкие северные просторы позволяли редким поселениям всех рас располагаться вольно и свободно, и Каррема на карте выглядела гораздо больше Догевы. Фактически же она была даже немного меньше: дорога от пристани до границы Карремы на лошади отнимала около часа, а до центра Карремы пришлось бы добираться двое суток. Но сам город лежал не в центре долины, как в Догеве, а был сильно сдвинут к реке — словно желток в яйце, прилепившийся к одной из стенок скорлупы. Путь от пристани до города верхом обычно занимал часа четыре. Выбравшись на луг, Ворон оказался стоящим по колени в тумане. Он описал широкую дугу, обходя пасущихся коней и нескольких спящих рядом с ними вампиров — наверное, это был табунщик и его подручные-мальчишки. Мыш всё-таки заметил хозяина и подошёл, изредка резко мотая головой, чтобы отогнать просыпающихся слепней. Парень погладил к’ярда по жилистой шее и тихо сказал: — Иди пасись, мы пока никуда не едем. Мыш разочарованно фыркнул, но всё равно пошёл следом за хозяином, то и дело кладя тёплую морду ему на плечо. Ворон отошёл подальше от табунщиков, отгородившись от них и от пристани несколькими густыми куртинами молодых осинок вперемешку с ёлочками. Восход был уже совсем близок, туман над рекой и над лугом истончился и посветлел. Парень снова развесил одежду на тонких ветвях — с восточной стороны кустов, чтобы лучи восходящего солнца могли без помех высушить её, — зябко поёжился и позвал: — Мыш, если пастись не хочешь — погрей меня. Ложись, а я к тебе прижмусь. К’ярд послушно улёгся в траву неподалёку от кустов. Ворон лёг грудью на покрытый жёсткой серой шерстью тёплый бок, обхватил Мыша правой рукой, положил голову ему на спину и незаметно задремал. Проснулся он, почувствовав рядом чужое присутствие. Мышу уже надоело лежать и он спокойно пасся неподалёку — значит, никакой опасности не было. Ворон сладко зевнул, потянулся, повернулся к кусту, в котором прятались трое детишек — и обнаружил, что его одежда исчезла. — Эй, штаны хоть верните! — окликнул он шутников. Кусты взорвались визгом и смехом, зашелестели, закачались, потом затихли. Парень, коротко выругавшись, помчался за похитителями. Обогнув предательские кусты, он успел заметить, что ребята убегают в сторону стана табунщиков. Ворон свистнул Мышу, вскочил на него и толкнул босыми пятками в бока, посылая к’ярда в галоп. Он догнал похитителей возле следующего лесистого пятачка, но те успели нырнуть в густое сплетение веток. Заросли были небольшие, и Ворон объехал их вокруг, изучая мысли сидящей в них троицы. Пастушата не догадывались, чьи вещи стащили — просто отправились искать пропавшую лошадь, одну из порученных вчера их заботам, обнаружили спящего незнакомца и решили над ним подшутить. Ворон не хотел зря пугать ребят и попытался решить дело миром: — Вы что, до вечера там сидеть будете? Вылезайте, я не кусаюсь. Кусты зашуршали и выпустили на волю всю компанию шалунов — девочку лет сорока-сорока пяти на вид и двоих мальчишек немного постарше и помладше. Похищенной одежды у них в руках не было. Спрятали в кустах, паршивцы. — Доброе утро. Одежду мою отдайте, — сказал Ворон, разглядывая их сверху вниз. — Поиграли, и хватит. — И тебе доброго утречка, дяденька! — весело ответил старший, невысокий парнишка с широким лицом и озорными прищуренными глазами. — Какую такую одёжу? — Которую вы только что сняли с куста, возле которого я спал. Ну? — Ничего мы не брали! — озорники уставились на Ворона честными глазами. — Мы просто серого к’ярда искали. А одёжу твою, дяденька, наверно, ветром унесло, ты её поищи получше. Ворон не хотел показывать ребятам, что умеет читать мысли, чтобы те не догадались, над кем подшутили. Тогда детишки сразу удерут в ужасе, и ему самому — голому и босому, — придётся лезть в густые заросли и разыскивать там свою одежду, обдирая бока, руки и ноги о колючие ветви. Он внимательно оглядел старшего из похитителей: — Ветром, говоришь? И кого же из вас Ветром зовут? Тебя? А может, его? — и Ворон кивнул на младшего. — Меня... — потупился старший. — А тебя, дяденька, как зовут? — Ворон. Вы мне зубы не заговаривайте, а вещи из кустов доставайте. Других у меня нет, и взять негде. — Ладно, — троица дружно вздохнула и полезла в кусты. Снова послышалось шуршание, вершинки осинок закачались, раздалась приглушённая ругань, треск, снова ругань, и на луг вывалились все трое, встрёпанные и испуганные, держа в руках по одной части одёжки: девочка — рубаху, мальчишки — по одной штанине. У Ворона опустились руки. — Вы что наделали, упыри? — сказал он печально, спрыгнув с Мыша и отбирая у понурившихся парнишек обе половинки штанов. — Как я их теперь надену? — Дяденька Ворон, простите! Мы нечаянно! — ребята были искренне расстроены и раскаивались в содеянном, и Ворон просто не мог сердиться на них. Но и ехать в город в одной рубахе он тоже не мог! — Я понимаю, что нечаянно, — сказал он строго. — Вот только мне сегодня к обеду кровь из носу нужно попасть в Каррему! А запасных штанов у меня, правда, нет, и денег — тоже… И что мне делать? У вас хоть иголка с нитками есть? — Здесь нет, а дома есть! — ответила девочка — похоже, самая рассудительная из всей компании. — Дяденька Ворон, давайте, вы меня до дома довезёте, а я вам иголку вынесу и штаны зашью. Я хорошо шить умею, вот увидите! — Верю, — сказал Ворон и забрал у неё из рук рубаху. — Поехали. Разодранные штаны он повесил на шею, как полотенце, а рубаху обвязал вокруг бёдер. Полностью спрятать наготу парень не мог из-за переломанных крыльев, а прикрывать срам даже неподходящим предметом одежды было всё же удобнее, чем придерживать непослушное крыло рукой, одновременно стараясь не поворачиваться к малышам голым задом. — Ветер, объясни папе, что случилось! — деловито распоряжалась тем временем девочка. — Скажи, что я возвращаться не буду, а сразу займусь обедом. И ещё скажи, что это я чужие штаны порвала — тогда он не будет ворчать, что я тебя всё время прикрываю! — Спасибо, ты настоящий друг! Я всё передам! — обрадованно отозвался старший мальчишка и вместе с молчаливым младшим братом — эту подробность Ворон выудил из мыслей ребят, — вприпрыжку помчался к стану табунщиков. Ворон усадил девочку Мышу на холку и сам запрыгнул следом, устроившись позади неё: — Тебя как зовут? Он уже успел прочитать мысли девочки и знал, что её зовут Тосса, что ей сорок два года, что она — поздний ребёнок и у неё есть ещё взрослые брат и сестра, которые живут в городе, что её отец — табунщик и собирает сейчас лошадей, чтобы развести их на работы, а мать ещё позавчера уехала в Каррему навестить внуков и вернётся только к завтрашнему вечеру… Но Ворон так соскучился за последний месяц по простым, ни к чему не обязывающим разговорам, а девочка была так весела и довольна жизнью, что он послал Мыша шагом, чтобы пообщаться с ней подольше. Тосса охотно отвечала на вопросы, потом увлеклась и начала в подробностях рассказывать новому знакомому о немудрёной жизни посёлка и пристани, так что Ворону оставалось только хмыкать и поддакивать. Довольные друг другом, они проехали напрямую через нижнюю часть луга, заросшую кустарником, и не встретили ни одной живой души, так что разговору никто не мешал. Когда до домиков посёлка оставалось чуть больше полусотни саженей, парень с сожалением остановил жеребца: — Дальше я раздетым не поеду: не хочу, чтобы в меня пальцами тыкали. Я тебя подожду во-он в тех кустах, договорились? — Ага! Я быстро! Тосса вприпрыжку помчалась к дому, а Ворон завёл Мыша за большой приметный куст цветущего жасмина, спешился и улегся на траву — ждать. Вскоре он ощутил приближение группы взрослых вампиров верхом на лошадях, поморщился и нехотя поднялся на ноги. Наверняка кто-то его заметил или Тосса проговорилась, и сейчас начнутся разборки. Семеро всадников обогнули куст с разных сторон, беря свою жертву в кольцо. Они не приближались к Ворону, и он не видел их мысли, но по злым лицам мужчин было ясно, что ни о чём хорошем они не думают. — Где девочка? — крикнул один из вампиров, мощный кряжистый здоровяк, и в лоб Ворону уставились четыре взведённых арбалета. — Что ты с ней сделал, ублюдок?! — Тосса? Она пошла домой, — спокойно ответил Ворон. — А разве она не… — Её нет дома! — подтвердил его догадку здоровяк. — Ты увёз её, и больше её никто не видел! Где она? Что с ней?! — Не знаю! Она обещала скоро вернуться, — Ворон тоже забеспокоился, но вампиры по-своему истолковали его волнение: — Убийца! Тебе, что, троих девушек мало показалось, теперь за детей взялся?! — Что ты с ним рассусоливаешь, Дорен? За жабры его надо брать, пока не улизнул! — Дорен, прижми его как следует, а мы поможем! При этих словах трое вампиров без арбалетов, включая здоровяка Дорена, спешились, выдернули из-за поясов кнуты и подошли ближе к парню. Дорен, оказавшийся старостой посёлка, встал лицом к лицу с Вороном, его молодой помощник Налим и пожилой табунщик Акку, отец Тоссы — сбоку и сзади. На близком расстоянии парень ясно видел в его мыслях страх за дочь и яростную злобу на её похитителя, передавшиеся и остальным вампирам. Он открыл было рот, чтобы попытаться всё же объясниться, но его опередил звонкий щёлчок кнута. На плече Ворона вспухла багровая полоса, он вскрикнул и схватился за рубец, и тут же вторая полоса перечеркнула его живот, третья обожгла бок… Парень съёжился и обхватил себя руками: — Не надо! Я ничего плохого не делал! — Где девочка? — Не знаю! Сзади последовал новый удар, пришедшийся по болтающемуся левому крылу. — Ай! — вскрикнул Ворон, тщетно пытаясь свернуть искалеченные крылья. — Говорю же — не знаю! Давайте искать вместе! Отсюда она убежала минут пятнадцать назад, но я не видел… За его спиной послышалось злобное ржание и громкие возгласы арбалетчиков: — Осторожно, он кусается! — Гони его, кнутом гони! — Вот зараза бешеная! Ворон резко обернулся и увидел, что Мыш, яростно лягаясь и поднимаясь на дыбы, грызётся сразу с тремя к'ярдами, а их всадники остервенело охаживают его кнутами. — Не бейте его! Ай! За что? — Парень схватился за вспухшее плечо, по которому прогулялся кнут Акку. — А за то, что ты, дхур окбанный, жеребца своего на нас науськал! — зло оскалился табунщик. — Думаешь, он тебе поможет? — Не бейте к'ярда, он просто меня защищает! Мыш, стой! Уйди прочь! Ворон испугался больше за Мыша, чем за себя: он понимал, что к'ярд ничем ему не поможет, только покалечится сам, ведь один против семерых — не воин. Мыш негодующе заржал и оскалил зубы, но всё же отбежал в сторону, повинуясь приказу хозяина. Парень облегчённо вздохнул, повернулся обратно к Дорену, надеясь всё же договориться по-хорошему, но тот без лишних слов снова взмахнул кнутом. Удар пришёлся по низу живота, очень болезненный удар: — Где девочка? Ворон со стоном согнулся и упал на колени, прижав руки к животу: — Да не знаю я! Кнут Дорена хлестнул Ворона по плечу, попутно чуть не оторвав ему ухо: — Где девочка? — Угг ён вахур! — не выдержал Ворон. Он чувствовал, что его не хотят слушать, но попытался всё же вразумить обозлённых мужчин: — Если она пропала — её искать надо! Село проверить, пристань — может, на неё собаки напали или она в воду упала! А вы тут со мной... Договорить он не успел. Обозлённые вампиры закричали: — Так он её утопил! Дорен, что ты с этим упырём церемонишься, вложи ему как следует! — Никого я не топил! — отчаянно заорал Ворон, но на его слова никто не обратил внимания, а Дорен пригрозил, высоко поднимая кнут: — Последний раз спрашиваю: где девочка? Не скажешь — забьём, как собаку! Ну?! — Иди к лешему, гхыр вонючий! — зло оскалился Ворон, поняв по мыслям своих мучителей, что уговаривать их бесполезно — им просто нужно на ком-то сорвать злость. По спине парня тут же хлестнули сразу три кнута. Чтобы не закричать от боли, Ворон изо всех сил стиснул зубы, обречённо обхватил руками голову и сжался в комок, стараясь только ненароком не подставить под удары лицо и живот. Жёсткие кнуты пробивали кожу до крови, парню казалось, что на нём уже не осталось живого места, а крылья превратились в кровавые лохмотья, как вдруг из-за куста выскочила испуганная Тосса: — Папа, дядя Дорен, дядя Налим, вы зачем дядю Ворона бьёте?! Вампиры остолбенели. Измученный Ворон с тихим стоном отвёл от головы распухшие, покрытые кровавыми рубцами руки и упал ничком в жесткую, колючую, горячую траву. — Ты где была?! — с облегчением напустился на целую и невредимую дочь обрадованный и одновременно сердитый отец. — Ветерок сказал, что тебя незнакомый дядя на сером к’ярде домой повёз! Я прискакал домой — а тебя нет! Мы уж решили, что этот дядя тебя убил! — Папа, никто меня не бил! А дяде Ворону я штаны порвала нечаянно и обещала зашить, только нитки подходящие долго искала, — и Тосса продемонстрировала отцу клубок с воткнутой в него иглой. На валяющееся в трёх шагах от неё истерзанное, окровавленное тело она старалась не смотреть. Ворон видел сейчас происходящее глазами девочки и остро чувствовал её растерянность, вину за произошедшее и жалость к несправедливо обиженному хорошему дяде — а ещё чувствовал, что Тосса лукавит, не говорит отцу всю правду. Но копать глубже и выяснять, что же она скрывает, у него не было ни сил, ни желания. — Да ты хоть знаешь, кто он такой, этот дядя? — продолжал отчитывать чересчур доверчивую дочку отец. — Это же Гнеш’арран, младший сын Повелителя Виттена, это он месяц назад трёх девушек убил! Он тебе ничего не сделал? — Нет, мы просто разговаривали… — теперь к жалости девочки присоединилось сожаление: хороший на первый взгляд дядя на самом деле оказался плохим. Но тут же в голове у неё мелькнула догадка: «Дядя Ворон — сын Повелителя, значит, он может читать мысли? И мои тоже?» Ворон, морщась, повернулся на бок. Самая сильная боль ушла, рубцы уже перестали кровоточить, но двигаться всё равно было больно. Он поймал вопросительный взгляд Тоссы и легонько кивнул, глядя ей в глаза. «Ты взаправду знаешь, о чём я думаю?» Ворон снова кивнул. «Ты хотел меня убить?» Ворон отрицательно покачал головой. Разобравшийся, наконец, в ситуации Дорен негромко кашлянул: — Ты, это… Извиняй. Погорячились немного. — Ничего, — процедил сквозь зубы Ворон. — Бывает. Он осторожно приподнялся и сел, отвернувшись от смущённо прячущих оружие вампиров и растянув для осмотра многострадальные крылья. Сквозных дыр на них, к счастью, не оказалось, но тонкая чёрная кожица была сплошь покрыта вздувшимися, сочащимися сукровицей рубцами. Спину свою Ворон не видел, но чувствовал, что ей досталось не меньше. — Пойдём, дочка, — позвал девочку отец, тоже старающийся не смотреть на окровавленную жертву недоразумения. — Пойдём домой, радость моя. — Сейчас! Тосса повернулась к Ворону и, глядя на него в упор, чётко произнесла про себя: «Прости, дядя Ворон, это всё из-за меня! Я слышала, как папа меня зовёт, но не вышла к нему, потому что его старые штаны для тебя взяла. Они в кусте с той стороны лежат. И, пожалуйста, больше никого не убивай, ладно?» Ворон снова кивнул, давая понять девочке, что выполнит её молчаливую просьбу, а вслух сказал: — Ты хорошая девочка, Тосса. Удачи тебе. Вампиры забрали Тоссу и поспешно удалились. Ворон посидел ещё немного, со стоном поднялся и обогнул благоухающий жасмином куст. Обещанные штаны действительно лежали на земле под низко нависшими ветвями, сверху на них были уложены два варёных яйца, здоровенный огурец, три картошины в мундире и большая краюшка круто посоленного хлеба. У Ворона потеплело на душе. Он помянул добрым словом догадливую девчушку и быстро расправился с едой, потом забрал штаны, кое-как взгромоздился на Мыша и пустил его шагом в обход посёлка, забирая к реке. Парню повезло: он довольно быстро набрёл на небольшую заводь, укрытую от посторонних глаз густыми кронами старых плакучих ив. Ворон напился всласть, зашёл в воду по плечи и долго отдыхал под пологом свисающих до самой воды зелёных ветвей, наслаждаясь прикосновением прохладных чистых струй к заживающим ранкам. Когда молодая кожа на шрамах начала зудеть, он тщательно растёр тело ладонями, вылез на берег и занялся одеждой. Утренняя стирка пропала зря: рубаха оказалась сильно испачкана кровью, и Ворону пришлось снова её отполаскивать. Во избежание новых неприятных встреч он решил впредь сушить одежду на себе. Хорошенько отжав рубашку, парень с трудом её натянул: сырая ткань сильно липла к мокрому телу. Штаны отца Тоссы оказались ему коротковаты и широки в талии, но они были чистыми и целыми, хоть и сильно потёртыми. Ворон подпоясал их приветом из Догевы, полосой-бинтом из штанов Грозы, а располовиненные старые штаны собрался было выбросить, но передумал и обвязал ими голые ступни, соорудив что-то вроде онучей — защиту от едкого конского пота. Мышу тоже надоело топтаться на одном месте, и он нетерпеливо приплясывал рядом с хозяином, ожидая, когда тот соберётся. Одевшийся Ворон не стал дожидаться, пока высохнет рубаха. Он забрался к’ярду на спину и направился в сторону Карремы. Застоявшийся Мыш то шёл лёгким галопом, то пускался в карьер, считая ниже своего достоинства переходить на шаг или рысь. Ворон думал, что после таких сильных побоев ему будет трудно ехать верхом и придётся делать остановки для отдыха, но чувствовал он себя на удивление сносно. Ранки на коже затянулись ещё в воде, тогда же ушла и боль. Примерно час спустя заровнялись и шрамы, и только лёгкий зуд ещё какое-то время напоминал о случившемся, но Ворон ещё не успел доехать до Карремы, как бесследно исчез и он. * * * Ворон добрался до города часа через три после пополудни, когда поминки уже шли на спад. Поток желающих почтить память погибшего Виттена иссяк, и возле храма с Кругом внутри почти никого не было. Волк, раньше бывший Повелителем, лежал на ступенях храма, вывалив наружу язык, и лениво разглядывал изредка подходящих к нему и опускающихся на колени вампиров. Даже издалека Ворон сразу узнал Виттена: такой шерсти, серебристо-седой, в Карреме не было больше ни у кого. Волк Шани был светло-серым с тёмными лапами, такой же полосой на спине и маской на морде. На взгляд Ворона его красавец-брат, предмет тайных воздыханий половины незамужних девушек Карремы, в волчьей ипостаси выглядел очень импозантно, лучше даже, чем в крылатой. Но сам Шани почему-то считал свой окрас плебейским и лютой завистью завидовал младшему брату, имевшему в звериной ипостаси совершенно чёрную шкуру. За этот цвет мама когда-то, очень давно, ласково называла своего волчонка Угольком… Улучив момент, когда на площади перед храмом стало безлюдно, Ворон покинул свой знакомый с детства наблюдательный пункт на плоской крыше Дома Совещаний и спустился вниз по плющу, почти целиком укрывавшему заднюю стену дома. Подойдя к ступеням храма, он опустился на колени и молча склонился перед четвероногой тенью того, кого при жизни звали Виттен тор Гирр’аллак Гремеллан, Повелитель Карремы. Повелитель не понимал Ворона и не верил ему, осиротевший мальчик не получил в доме отца ни любви, ни защиты… Но всё же дважды — пусть оба раза случайно, мимоходом! — он подарил младшему сыну самое важное: жизнь. Ворон не двигался, не шевелился и волк, он даже втянул язык и перестал шумно дышать. Серые ступени, на которых он лежал, прятались в тени храма. Тут, у двери, было немного прохладнее, чем на залитой послеполуденным солнцем площади. Снаружи храм выглядел нагромождением гигантских плоских неровно отёсанных глыб. Его стены словно вырастали из земли, уходя ярусами к вершине небольшого, но крутого холма, на которой и располагался Круг Карремы. Дверь была заперта, но Ворону не нужно было заходить внутрь, он и так отлично помнил, как выглядит изнутри храм Круга. Лабиринт коротких коридоров, разделённых узкими, не больше локтя шириной, проходами, где приходилось протискиваться боком. Суровые серые стены, сложенные сухой кладкой из громадных каменных плит, такие же плиты над головой — и ступени, ступени… Они были в конце каждого коридора — неудобные и высокие, словно рассчитанные на существ в шесть локтей ростом, — и вели всё выше и выше, к Кругу на вершине… Интересно, реар Повелителя исчез во время неудачной попытки его Хранителя замкнуть Круг, или остался цел? Скорее всего, остался цел и валяется сейчас бесполезной безделушкой в одном из помещений храма: уж слишком спокойно лежит на ступенях седой волк. Наверняка чувствует рядом свой реар и ждёт, ждёт тихо и терпеливо того часа, когда Хранитель позовёт его — не понимая, что звать уже некому… За спиной раздались приглушённые голоса, кто-то удивлённо ахнул. Ворон поднялся с колен, вытер рукавом мокрое лицо и быстро, не оглядываясь, ушёл с площади. Столы с прощальным угощением уже почти опустели, блюда с оставшимися блинами и пирогами растащили по домам расторопные хозяйки, и Ворону досталась лишь пригоршня пресной распаренной пшеницы и полкружки кроваво-красного овощного сока — обычная поминальная еда. Посыпав солью половину каши и запихав её в карман — для к’ярда, — Ворон сунул в рот остатки и принялся жевать. Зерна были довольно жёсткие, безвкусные и поддавались с трудом. В конце концов Ворон проглотил их, не дожевав, запил соком — и чуть не подавился, услышав за спиной знакомый весёлый голос: — Шарик! Явился всё-таки! Ворон обернулся, сдавленно кашляя, и увидел перед собой старшего брата. Шани выглядел очень элегантно в чёрном костюме, перетянутом в тонкой талии красным наборным поясом, и в чёрной с красным повязке на голове, под которой почти полностью скрылись его светлые кудри. Ворон — худой, как жердь, полуседой, в рваной жёваной рубахе и подпоясанных разлохмаченной верёвкой штанах не по росту, из-под которых торчали его грязные босые ноги, — наверняка смотрелся рядом с красавцем-братом жалко и убого, как запаршивевший тощий сивый мерин рядом с породистым холёным вороным жеребцом. Раньше в подобных ситуациях парень всегда жутко смущался и не знал, куда деть глаза и руки — но сейчас у него за спиной словно выросла незримым призраком Гроза и, хитро прищурив зелёные кошачьи глаза, насмешливо шепнула: «Какой сладенький мальчик! Ворон, ты точно уверен, что это твой брат, а не сестра?» Ворон от неожиданности снова поперхнулся — на этот раз от смеха! — и всё его смущение словно корова языком слизала. Шани притворно нахмурился: — Что с тобой, братец? Может, по спинке постучать? — Не надо… — выдавил Ворон и откашлялся как следует. — Приветствую тебя, Шани. — Как я рад тебя видеть, Шарик! — Шани раскинул руки, словно собираясь заключить младшего брата в объятия. Ворон быстро отступил назад: — К сожалению, не могу ответить тем же. Не люблю лицемерить. — Ты не изменился, Зануда, — вздохнул Шани с сожалением, но в глазах его читалась радость — словно он боялся, что брат после изгнания действительно станет другим. — С чего бы? — пожал плечами Ворон. — Мы не виделись меньше месяца. — И что думаешь делать? — Уйду снова. Кстати, я не поблагодарил тебя за помилование и приглашение на поминки — но я исправлюсь. Спасибо, что дал мне возможность попрощаться с Повелителем. — Говори уж — с отцом! — фыркнул Шани. — Я же отменил приговор. — Ты отменил изгнание, но ты не мой предок и не можешь отменить решение Виттена не считать меня сыном. Виттен умер, и я теперь навсегда останусь безродным. — Да, Зануда, ты действительно не изменился! — Шани радостно потёр руки. — А я-то переживал, что казнь сломает тебя. — Как видишь, этого не случилось. — Так это же замечательно! Но почему ты решил уйти? Ты ведь теперь не изгнанник, а полноправный житель Карремы, к тому же, брат Повелителя — такому тёплому местечку многие бы позавидовали! — Я — не многие. И я уйду. — И когда же? — Сейчас. — Что, даже травника не попьёшь? — Нет, спасибо. Я сыт. — Что-то не заметно, — Шани внимательно, словно в первый раз увидел, осмотрел Ворона с головы до ног. — Извини, братец, но ты словно из помойки вылез. В которой провёл безвылазно всё то время, что мы не виделись. — Там, по крайней мере, было много свежего воздуха, который рядом с тобой полностью отсутствует, — парировал Ворон. — Так что прощай, Шани. Вряд ли мы ещё увидимся. — Тогда позволь хотя бы проводить тебя! — Шани притворно всхлипнул и стёр с уголка глаза несуществующую слезу. — По дороге поговорим напоследок, обнимемся на причале, обменяемся памятными подарками… Что бы мне вручить тебе на прощание? Пойду, покопаюсь в закромах… — Самым ценным подарком от тебя будет твоё отсутствие, — пробурчал Ворон ему в спину. — Но такой щедрости я вряд ли дождусь. Он развернулся и направился к пастбищу, где оставил Мыша. На полпути его нагнал Шани верхом на вороном жеребце: — Хочешь взять лошадь? Бери любую, ты же мой подданный. Могу даже подарить тебе её насовсем. — Спасибо, но у меня уже есть лошадь. — Злобный жеребец мышиной масти? Что это за лошадь для брата Повелителя Карремы? Оставь его, возьми хорошую, породистую… — Для безродного бродяги невзрачный злобный к’ярд — то, что надо, Шани. А твою породистую у меня уведёт первый же встречный конокрад… Или меня самого повесят как конокрада, решив, что такая ценная лошадь слишком хороша для бродяги. Шани захихикал: — Какое печальное будущее… Шарик, а ты не боишься, что попадёшь на виселицу и без посредничества моей лошадки? Жизнь бродяг, знаешь ли, опасна и полна неожиданностей, как правило — неприятных. Ворон промолчал. Продолжать этот бесполезный разговор не имело смысла, но отвязаться от Шани, если тому вдруг стукнуло в голову устроить очередную пакость, было практически невозможно. Поэтому Ворон молча шёл по дороге, не обращая внимания на непринуждённо болтающего брата. Впрочем, мнение собеседника Шани не интересовало, ему просто нужна была пара ушей, в которые можно вливать всякий вздор. Дойдя до пастбища, парень с облегчением свистнул. Мыш тут же примчался, сделал круг возле Повелителя, презрительно фыркнул на попятившегося вороного и положил морду на плечо хозяину. Ворон угостил его, вывернув карман с остатками поминальной каши, и взлетел к’ярду на спину: — Давай попрощаемся здесь, Шани. Я хочу успеть до ночи к пристани. — И что, на ночь глядя отправишься в дорогу? — Ты зря надеешься, что в темноте я сверну себе шею. Нет, я проведу ночь в посёлке, а с восходом уеду. Шани неожиданно легко согласился: — Что ж, прощай, братец. Как жаль, что ты решил уйти! Нам с тобой так славно жилось бы вместе… Я буду часто вспоминать о тебе! — Когда у тебя под рукой не окажется очередного мальчика для битья? — не удержался Ворон. — Ладно, я не хочу в такой день ворошить старые обиды. Прощай, Шани. Объятий и слёз расставания не будет. Он вцепился в гриву Мыша и послал его в галоп, с удовольствием подставив лицо встречному ветру, который скоро выдул из его головы сладкий яд речей старшего брата. * * * До пристани Ворон добрался, когда уже стемнело, и в тёмно-синем небе низко над горизонтом висела круглая, нездорового желтоватого цвета луна. Над далёким лесом время от времени вспыхивали зарницы, там погромыхивало, в спёртом воздухе чувствовалась близость грозы. Подъезжая к посёлку, Ворон задумчиво осмотрел небо — и направился к домам. Он с раннего детства был некапризным и терпеливым, мать с бабкой не могли нарадоваться на неприхотливого паренька. За последний же месяц Ворон научился ценить даже крохотные подарки судьбы, довольствоваться малым и не обращать внимания на голод, лишения и боль... Но ночевать в такую погоду под открытым небом и дрожать всю ночь от дождя и ветра ему всё же очень не хотелось, да и подкрепиться не мешало бы. Не евший с самого утра Ворон не отказался бы сейчас даже от старых сухарей или мелкой картошки, отваренной для свиней... Парень был почти уверен, что его затея не выгорит, но решил всё же попробовать устроиться на ночлег в посёлке. Может, кто-нибудь сжалится над преступником-изгоем и пустит хотя бы на сеновал или в хлев. Приближение грозы разогнало жителей по домам и раньше времени уложило спать. Единственная улица посёлка был пуста, дома — темны и тихи, и только в двух ещё светились окошки. Ворон спешился у ближайшего дома и постучал в стекло: — Хозяева! Пустите на ночлег! Дверь приоткрылась, из светлой щели выглянул молодой вампир — один из тех, что сегодня утром наставляли на Ворона арбалеты. Ойкнул, быстро захлопнул дверь и крикнул: — Нету, нету у нас места! Проходи мимо! — Ну, хоть к’ярда моего в конюшню поставь… Ворон просил просто для очистки совести: он уже прочитал мысли парня и знал, что услышит в ответ. Он не ошибся, из-за двери тут же донеслось гневное: — Убирайся прочь, убийца! А то Стражей кликну! — Да ухожу уже, ухожу… Ворон обречённо махнул рукой и направился к второму дому, в окнах которого ещё горел огонь. Порывы ветра поднимали с дороги мягкую пыль, и Мыш, послушно следуя за хозяином, тревожно пофыркивал — ему тоже не нравилась окружающая обстановка. Ворон вновь постучал в окошко, но на этот раз изменил формулировку: — Хозяева! Примите лошадку на ночлег! — А чего только лошадку, сам-то на улице, что ли… — раздалось из-за двери, хозяин дома шагнул на крыльцо — и осёкся, разглядев, КТО перед ним стоит. — Кх-м, понятно. Ворон тоже сразу узнал хозяина: им оказался табунщик Акку, отец Тоссы. По его мыслям парень понял, что у Мыша определённо появился шанс провести ночь под крышей, и принялся уговаривать: — Мне кров не нужен, обойдусь, — а жеребца-то жалко в такую погоду на улице оставлять. Ведь гроза идёт. Напугается, сорвётся бежать, ноги переломает… Возьми к’ярда, хозяин — он-то ведь не убийца. На одну ночь только. А утром я его заберу. Ну, пожалуйста, возьми! Акку покряхтел, помялся… Ворон улыбнулся уголком рта, чувствуя — уступит. — Тебя не пущу, правильно проситься не стал, — принял, наконец, решение отец Тоссы. — А лошадь не могу перед грозой на улице бросить, рука не поднимется. Ты, упырь, знал ведь, что старый табунщик не откажется жеребца на постой принять, знал? Да к тому ж, должок за мной, сегодня утром тебе ведь ни за что досталось, как ни крути… Эх, леший с тобой! Давай, заводи своего жеребчика к моим. Хозяин спустился с крыльца, откинул крюк с ворот конюшни и приоткрыл одну из створок. Говорить он не прекратил, но беседу вёл словно сам с собой. — Ишь, ладный какой жеребец! — бурчал он себе под нос. — А окрас-то — ох, редкий окрас! Третий раз за всю мою жизнь такого к’ярда вижу. Дед мой говорил, что такого окраса дикие лошади были. У нонешних-то он вроде пропал совсем, а всё ж нет, нет, да проявится. Какой добрый к’ярд, и какому негодящему хозяину достался… Ворон не слушал ворчание старого табунщика, воспринимая его, как плату за постой. Он завёл Мыша в свободный денник, погладил по серой морде на прощание и вышел наружу. Акку сыпанул овса в ясли Мыша, вылил ведро воды в поилку и вышел следом. — Как зовут-то жеребца твоего? — спросил он, заперев конюшню и уже поднимаясь на крыльцо. — Мыш. Летучий Мыш. — Добре. Ты, упырь настырный, давай ступай отсюда, возле моего дома не отирайся. А на рассвете я на работы лошадей погоню. Успеешь — приходи сюда, не успеешь — твой Мыш на лугу будет. — Спасибо тебе, Аккут’уннар тор Дорраккмет, выручил! — Прижав руку к груди, Ворон низко поклонился хозяину. — Мир дому твоему. — Иди уж… Гнеш’арран. Тьфу, с кем я связался! Акку в сердцах плюнул и захлопнул дверь. Ворон облегчённо вздохнул, вышел на середину дороги — и снова нахмурился, взглянув на небо. К’ярда он пристроил, а куда спрятаться самому? Он поразмышлял немного — и двинулся к реке. Может, на пристани есть навес, или на берегу найдутся рыбацкие лодки. Возле самой пристани Ворон не нашёл ни одного подходящего укрытия — все лодки качались на привязи у причала или стояли на песке вниз днищами. Но ниже по течению, уже за пределами посёлка, он заметил на берегу тёмные пятна. Подойдя поближе, парень разглядел, что это действительно старые лодки, вытащенные на берег. Он выбрал одну: большую, даже не слишком дырявую и уже кем-то обжитую: с одной стороны песок под бортом был подкопан, образуя лаз. Ворон постучал по днищу, проверяя, свободно ли жильё, подкопал борт ещё немного и вполз на животе в низкое и тесное убежище. Но ему, бездомному бродяге-изгою, оно сейчас казалось шикарным приютом, а когда вдоль берега со свистом пронёсся порыв ветра, поднимая тучу песка, молнии начали с оглушительным треском разрывать небо над рекой, а по днищу лодки гулко застучали градины размером с голубиное яйцо, довольный жизнью парень возвёл своё неказистое пристанище в ранг дворца. Гроза бушевала около получаса, потом пошла на спад. Грохот в небе стих, и Ворон постепенно начал соскальзывать в спокойную дремоту. Он ещё немного послушал, как порывы ветра треплют листву на прибрежных деревьях, как по доскам над головой мерно шуршат капли, и вскоре крепко уснул. Проснулся он, когда до рассвета было ещё далеко — от чувства, что рядом кто-то есть. Да, действительно, неподалёку ощущалось присутствие двух вампиров: взрослого и ребёнка. И Ворону они активно не нравились: от ребёнка несло страхом, а от взрослого — нехорошим возбуждением. Парень осторожно выглянул в дыру в днище, и у него засосало под ложечкой. Всё было ещё хуже, чем он думал. Саженях в пятнадцати от него на узкой полоске песка между водой и деревьями действительно лежал связанный ребёнок, а рядом стоял Шани и смотрел в упор на временное убежище Ворона. — Ну, Шарик, проснулся? Вылезай, я знаю, где ты прячешься! — крикнул он. Ворон медленно выбрался из-под лодки на мокрый песок. Ливень прекратился, но тучи не разошлись, висели низко, грозя в любой момент прорваться новым дождём. — Что тебе нужно? — спросил он. — Ты и нужен, — Шани картинно развёл руками. — Собственно, я не ожидал найти тебя здесь. Я искал тебя в деревне — думал, ты ночуешь на чьём-нибудь сеновале. — Собирался, но не получилось. — Но не пустили, ты хотел сказать? Да, твоя мрачная репутация создала мне определённые проблемы… Но они, к счастью, благополучно разрешились. Подойди-ка поближе, братец! — Зачем? — Здесь у меня, — Шани пнул ребёнка ногой, и тот тихонько замычал, — маленькая шалунья, которой не лежалось ночью в кровати. Вначале я думал подобрать для тебя достойную жертву, симпатичную и способную оценить мою мужскую стать по достоинству. Но мне вместо вдумчивого изучения прелестей местных красоток пришлось гоняться за этой мелкой гадиной — она ещё и кусается, представляешь? — и я решил, что маленькая девочка подойдёт даже лучше. Ну, чего ты встал? Иди сюда! — и Шани ещё раз пнул ребёнка, уже сильнее. Ворон медленно двинулся в его сторону. В его голове билась одна мысль-мольба: пусть это окажется очередной злой шуткой, пусть выяснится, что убийца — не его брат! Но Шани тут же придушил эту робкую надежду в зародыше: — Ну, Пенёк тор Лабарр, надеюсь, теперь-то ты понял, кто тебя подставил? Подойди ближе — или этой девке станет больно! — А если я развернусь и убегу? — хрипло спросил Ворон. — О, тогда ей станет ОЧЕНЬ больно. Ты помнишь, как мы с тобой развлекались три недели назад? То была работа дилетанта, с тех пор у меня появился опыт и много новых идей! Она будет умирать долго, очень долго. — Но зачем тебе её убивать? — Мне? Нет, дорогой братец, не мне, а ТЕБЕ! По крайней мере, так все подумают. Кстати, не вздумай кричать — всё равно никто не услышит. Я активировал сонный амулет на центральной площади, и все местные будут спать крепким сном до рассвета. Удобная всё-таки вещь эти амулеты! Дорогущие, конечно, но себя оправдывают. Вот, например, амулет телепорта: никто в Карреме даже не подозревает, что их Повелитель сейчас разговаривает с убогим оборванцем на берегу Вилюки вместо того, чтобы сладко спать в своей постели. Ну-ка быстрее, что ты плетёшься нога за ногу? Словно зачарованный, Ворон сделал шаг, другой… Но волна ярости в его душе поднялась и смыла леденящую одурь, когда он узнал связанного ребёнка. У ног Шани с кляпом во рту и в одной ночной рубашке лежала беспомощная Тосса и круглыми глазами таращилась на приближающегося Ворона. В её мыслях кромешный ужас мешался с отчаянной надеждой, и парень не сдержался. Он оскалил клыки, бросился на вооружённого гвордом Повелителя с голыми руками — и ожидаемо отлетел в сторону, заработав длинную рваную рану на голове, от виска к затылку. — Давай, давай, Шарик, нападай! — насмешливо сказал Шани, провёл пальцем по окровавленному клинку и демонстративно его облизнул. — Мне нравится, как ты это делаешь. Я даже готов ради этого немного отложить возню с девчонкой. — Шани, что ты делаешь? — попытался уговорить брата Ворон, зажимая рану ладонью, чтобы быстрее остановить кровь. — Ты что, с ума сошёл? Скажи, что это шутка, что ты никого не собирался убивать, развяжи девочку — и всё кончится! — Не-ет! — засмеялся Шани. — Не кончится — я ведь тогда не смогу убрать тебя. Если бы ты знал, милый братец, так меня достало твоё присутствие! Я думал, что когда ты уберёшься из Карремы, ты перестанешь мне мешать. Только поэтому я подчинился решению Виттена тебя пощадить. Но каким же дураком я был, что дал тебе уйти! Оказалось, что ты мешаешь мне везде — даже находясь за тридевять земель. Поэтому я заманил тебя в Каррему, как егерь подманивает дичь, и заодно позаботился, чтобы наш драгоценный родитель не испортил мне охоту. Да, это было сложно, пришлось повозиться… Но теперь ты — мой! Ворон поперхнулся: — Так это ты убил Виттена?! Он не мог поверить своим ушам. Шани всегда был двуличным мерзавцем, но Ворон даже помыслить не мог, что брат в своей ненависти и жажде власти дойдёт до убийства. — Да, дорогой братец, да! — развеял его сомнения Шани. — Он мешал мне. В Карреме может быть только один Повелитель, а наш папаша слишком зажился на свете. Всё равно он был уже стар и через какие-нибудь полсотни лет скончался бы совершенно самостоятельно. Я просто немного поторопил события. — А смерть его Хранителя? Тоже ты?! — О, Пенёк, как ты догадлив! Но я и пальцем к нему не притронулся, что ты! Всего-навсего активировал сонный амулет возле храма. А что в это время там шёл обряд замыкания Круга — так это чистая случайность! Неплохо придумано, а? — Но как же первые жертвы? Тебя ведь не было тогда в Карреме! — Первые две — нет. Но когда я вернулся в долину и подключился к поискам убийцы, наткнулся на него именно я. Мы поговорили, и я использовал его, чтобы прикончить третью девку и свалить все три убийства на тебя. Но ты не волнуйся, братец, я ему уже отомстил — его же способом. Помнишь, какой шум подняли торговцы амулетами, когда один из них сбежал неизвестно куда со всем товаром? Ах да, к тому времени ты уже уплыл в Догеву… Но это неважно. Важно то, что тот жадный барыга был просто бестолковым неумехой. Я взял его метод на вооружение, развил и улучшил. Я больше не связываюсь с вампирами — слишком много шума мне ни к чему, а у нас в долине каждый житель на счету. А вот людей вокруг Карремы — как мух вокруг миски с мёдом, и их-то как раз никто не считает, особенно всяких шлюх и бродяг вроде тебя. Так что мне было на ком тренироваться. Тебе ведь понравилось наше общение в подвале? С тех пор я многому научился. Давай повторим? — Иди к лешему! — Жаль, жаль. Впрочем, гхыр с тобой, у меня есть кем тебя заменить. — И Шани снова пнул Тоссу. — Меня ты всегда ненавидел, я знаю, но девочка здесь ни при чём. Отпусти её — и делай со мной, что хочешь… Я не стану сопротивляться… — тихо сказал Ворон и судорожно сжал пальцами виски, покрывшиеся холодным потом. Он еле заставил себя выговорить эти слова: уж очень страшными были его воспоминания о днях, проведённых в подвале наедине со старшим братом. Но Шани только презрительно отмахнулся: — И не подумаю. Во-первых, ей уже слишком много известно, а во-вторых, она — главная часть плана и моё орудие против тебя, дорогой брат. Завтра местные найдут её изуродованное тело и дружно решат, что это ты снова взялся за своё и отомстил папаше этой мелкой жлыксы за то, что он тебя вчера отхлестал. А будешь ты сопротивляться или нет — мне безразлично! Тебя всё равно поймают — и если не прикончат на месте, то приведут ко мне, и я лично отправлю тебя к праотцам. Меня устроит любой вариант… Хотя второй предпочтительнее. Я бы не отказался ещё раз побеседовать с тобой, братец. Твоя чёрная шкура на стене в моей комнате смотрится просто изумительно, и я не прочь заполучить вторую для коллекции — ты же теперь стал чёрно-серебристым, не правда ли? Ворон почувствовал, что его вот-вот с головой накроет волна слепой нерассуждающей ярости, и стиснул зубы так, что они захрустели. Это помогло ему немного успокоиться. — А почему ты так уверен, что меня поймают? — вызывающе спросил он. — А потому, мой сладенький, что у меня есть другой сонный амулет, поменьше — и действует он на расстоянии двадцати саженей. Убежать ты не успеешь, а очнёшься в соседних кустах как раз тогда, когда найдут тело твоей жертвы. Очнёшься с окровавленным ножом в руках и пятнами крови на одежде. И даже если ты начнёшь во весь голос орать, что настоящий убийца — Повелитель Карремы, кто тебе поверит? Ну, что отворачиваешься? Правда глаза колет? Знаешь ведь отлично, что не поверит никто! Я всё продумал — и ты не сможешь мне помешать! — Шани сладко улыбнулся и поманил брата пальцем: — Да, Зануда, мой план тебе не удастся испортить. Но немного развлечься я не прочь! Ну, нападай же! Шани продумал действительно всё, не оставив Ворону ни единой лазейки. Так было всегда: младшему брату ещё ни разу не удавалось выскользнуть из липких сетей, умело сплетённых старшим. Рассудительный мальчик чаще всего обречённо признавал своё поражение и лишь изредка пытался бунтовать — но все эти жалкие попытки заканчивались просто дополнительным наказанием. Всего месяц назад Шарик в подобной ситуации просто застыл бы столбом в тягучем оцепенении, в равнодушном ожидании неизбежного конца… И Шани отлично знал это. Четырнадцать лет своими ядовитыми речами он старательно убивал в младшем брате и волю, и надежду, и даже желание избежать наказания. Одного только не учёл старший сын Виттена, ослеплённый близостью долгожданной развязки: знакомого ему тихони и мямли Шарика больше не было в живых, три недели назад Шани собственноручно перерезал ему горло. И сейчас перед новым Повелителем Карремы стоял не безобидный Шарик, а Ворон, в котором от Шарика осталась одна лишь внешность. Ворон стиснул кулаки и приподнял верхнюю губу, демонстрируя длинные клыки, но не двинулся с места. — Дай мне хотя бы нож, — угрюмо отозвался он. — Сейчас мы в слишком неравном положении, тебе будет неинтересно. — Похоже, наши беседы в подвале пошли тебе на пользу, Пенёк: ты определённо поумнел, — задумчиво ответил Шани. — Что ж, тем интересней будет играть с тобой. Держи! Он снял с пояса тяжёлый метательный нож и бросил его младшему брату под ноги. Ворон подобрал нож, и его снова обдало холодом — он окончательно уверился, что Шани безумен. Парень завёл руку с ножом за спину, пригнулся и мягким шагом двинулся вокруг сумасшедшего Повелителя, готовясь к атаке. — Но зачем такие сложности? — спросил он, чтобы отвлечь брата разговором. — Ты же мог просто вызвать меня на поединок и убить — ведь ты гораздо сильнее и быстрее меня! — И таким образом признать тебя равным себе? — засмеялся Шани. — Не-ет, босяцкое отродье, ты мне не ровня! Будущий Повелитель Карремы ни за что не опустился бы до ритуального поединка с ублюдком, деревенщиной, сыном шлюхи! При этих словах Ворон молча кинулся на Шани. Он даже ухитрился отразить первые два выпада гворда, но третий серьёзно зацепил его левое плечо. Рукав рубахи Ворона окрасился кровью, и он отпрыгнул в сторону, уходя из зоны поражения клинка Шани. — А ты предсказуем, Пенёк, — хихикнул Шани. — Ну, ещё разик! Сын шлюхи, сын шлюхи! Ворон не отвечал. Второй раз он на такую простую подначку не попадётся. Он снова крадучись пошёл вокруг Шани, надеясь потихоньку отвести его в сторону от девочки, быстро схватить её и попытаться вместе с ней нырнуть в реку — может быть, под водой сонное заклинание не подействует? Другого способа спастись он не видел. Но Шани разгадал его манёвр и легко сместился в сторону, держась между своей жертвой и младшим братом: — Что притих, Шарик? Даю тебе ещё одну попытку, и закончим на этом. Делу — время, потехе — час, и твой час почти истёк. Ну, я жду. Ворон слегка дёрнулся влево, изображая ложную атаку, и Шани немного повернулся, готовясь принять настоящий удар — но Ворон продолжил обманное движение и прыгнул, вытянув перед собой руку с ножом. Он врезался в Шани, не успевшего как следует размахнуться, они обменялись ударами и кубарем покатились по земле. Когда клубок распался, Ворон в азарте вскочил было на ноги, но сразу согнулся и упал на колени, прижимая руки к пробитому гвордом животу. Шани тоже досталось — он поминутно вытирал рукой кровь, струящуюся со лба, и сильно прихрамывал на правую ногу. — Уже лучше, гхыров дахраб! Ты быстро учишься, — проворчал он. — Ладно, поиграли — и хватит. Вставай, братец, хватит притворяться умирающим — я ведь даже гворд не раскрыл. Выбирай: если ты будешь послушным мальчиком и начнёшь беспрекословно выполнять мои приказы, я убью девчонку быстро и только потом изувечу тело. А если ты собираешься сопротивляться и тянуть время, я тебя усыплю и убью её ме-е-едленно, очень медленно. Учти, она под сонное заклинание не попадёт, потому что будет в зоне действия моего защитного амулета. Ну, твой выбор, Шарик? — Я… сдаюсь… — с трудом выдавил Ворон, зажимая рану в животе окровавленными руками. — Умница. Я знал, что ты это скажешь. Брось мне нож. Рукоятью вперёд! Шани подобрал нож, брошенный Вороном к его ногам. — Мне даже жаль, что ты так быстро сдулся, — ухмыльнулся он. — Я бы с удовольствием вырвал зубки у этой гадючки… Но Повелитель Карремы должен держать слово. Встань вон у того дерева, братишка, и подними правую руку вверх. Превозмогая боль, Ворон подковылял к старому вязу, прислонился спиной к стволу и с трудом выпрямился, подняв вверх руку. От него до брата было всего две сажени. — Левее! Ещё левее! Отлично! Шани резко взмахнул рукой, и правая ладонь Ворона оказалась намертво прибита к стволу тяжёлым клинком, по запястью заструилась кровь. Ворон вскрикнул и ухватился второй рукой за нож, пытаясь вырвать его из дерева, но безуспешно — окровавленные пальцы скользили по гладкой рукояти, а толстое лезвие слишком крепко засело в плотной древесине. — Очень хорошо! — прокомментировал Шани его безуспешные потуги. — Вот там и стой. Тобой я займусь позже, а сейчас у меня на очереди маленькая кусачая стерва. Сумасшедший Повелитель презрительно отвернулся от пришпиленного к дереву Ворона и в задумчивости согнулся над Тоссой, уперев руки в колени: — Я обещал убить её быстро… Как же это сделать? Задушить? Или заколоть? А может, утопить? Ворон прикусил губу и медленно, чтобы не заметили ни Шани, ни Тосса, мысли которой Шани читал, как открытую книгу, подогнул колени. Тяжесть его тела и острота клинка, впившегося в руку, сделали своё дело: с еле слышным хрустом мышцы и связки ладони начали поддаваться. Парня мутило, от боли и сильного кровотечения он едва не терял сознание — но упорно продолжал тянуть руку вниз, и острое лезвие потихоньку делило надвое его ладонь. Месяц назад Ворону даже в голову бы не пришло освободиться таким образом, но с тех пор он прошёл суровую школу и научился не обращать внимания на боль. У него осталась единственная попытка, без права на проигрыш: на кону сейчас стояла не только его жизнь, не только жизнь Тоссы, но и жизни всех будущих жертв обезумевшего Повелителя. Шани, наконец, определился со способом умерщвления девочки, схватил её за волосы и поволок лёгкое тело к воде, к счастью — перевернув Тоссу вниз лицом. Ворон сильнее дёрнул рукой, и нож окончательно развалил его правую кисть пополам, превратив её в страшную клешню — но теперь парень был свободен. Он беззвучно оттолкнулся спиной от вяза и в два мягких прыжка настиг брата, не ожидавшего нападения сзади, беря его шею в жёсткий захват. Шани мгновенно выпустил волосы Тоссы и выхватил гворд, но он безнадёжно опаздывал. Инерция прыжка повалила братьев на песок, Ворон крепче стиснул руки, выгнулся — и шейные позвонки Шани хрустнули, голова мотнулась, как у тряпичной куклы, а тело обмякло и застыло в неподвижности. Ворон выпустил безвольно обвисший труп брата и только тогда разрешил себе вспомнить о боли и ранах. Он зажмурился и скорчился на песке, зажав изуродованную ладонь здоровой, и со свистом втягивал воздух сквозь сжатые зубы, пережидая приступ жуткой боли в животе и руке. Ему смертельно не хотелось ни двигаться, ни думать, но заполошно мечущиеся в его сознании обрывки мыслей перепуганной Тоссы упрямо напоминали, что дело ещё не закончено. Когда из невыносимой боль превратилась в терпимую, Ворон заставил себя приподняться и вынул из мёртвой руки брата гворд. Потом он медленно, постанывая сквозь зубы, подполз к связанной девчушке и неловко, левой рукой, разрезал на ней путы. — Прости, Тосса, — прошептал он. — Я обещал тебе не убивать, но я нарушил слово. Беги, разбуди всех, кого сможешь. И скажи, что я убил Повелителя. Натерпевшаяся страху девочка исчезла едва ли не раньше, чем Ворон закончил говорить. Опустившиеся ещё ниже тучи всё-таки решили пролиться дождём, и на берег упали первые крупные капли. Сзади раздалось негромкое рычание, и парень обернулся, приподнявшись на локте. Ветер, налетевший с реки, захолодил его босые ноги, ледяными пальцами пролез за пазуху сквозь прорехи в рубахе, взъерошил шерсть на застывшем всего в сажени от него светлом волке с чёрной маской на морде. Волк осторожно, вытянув шею, обнюхал лежащего перед ним вампира. Тот не шевелился — и волк, разочарованно зевнув, махнул хвостом, развернулся и прыгнул в кусты. С реки примчался новый порыв ветра, дождь усилился, и Ворон перекатился на спину, подставив лицо и грудь чистым холодным струям. Все мысли разбежались из его головы, как спугнутые тараканы, и он лежал бездумно и бесцельно, закрыв глаза. Он не плакал, но дождь разошёлся вовсю, и по вискам молодого вампира стекали и бесследно исчезали в песке не отдельные капли, а целые потоки воды — словно летняя ночь оплакивала вместо него несчастных жертв непомерной гордыни старшего брата и его короткую жизнь, бездарно растраченную на зависть и ненависть. К рассвету ливень превратился в слабенькую морось, а потом и вовсе утих. Стих и ветер, и потрёпанные грозой ветви деревьев обвисли, словно мокрые тряпки. Над безмолвной рекой и спящей пристанью воцарился полный штиль, и тучи начали понемногу расходиться, открывая светлеющее небо. Хотя Ворон за время, прошедшее после схватки с Шани, вымок до нитки и сильно продрог, он по-прежнему лежал на песке, потихоньку приходя в себя. Конечно, можно было бы заползти обратно под лодку, но теплее ему там всё равно бы не стало и мокрая одежда не высохла бы, а бередить лишний раз раны парень не хотел — они были слишком серьёзными. Глубокие, но не затронувшие костей и внутренностей порезы на голове и левой руке затянулись быстро, а вот с правой рукой и животом дела обстояли хуже. Половинки разрезанной кисти Ворона уже успели срастись, но вдоль всей его правой ладони теперь тянулся страшный неровный шрам, а пальцы сгибались с трудом. Рана в животе тоже затянулась и боль вроде бы утихла, но при малейшем неосторожном движении тут же возвращалась снова. Тучи на восточной стороне неба расслоились, посерели, и сквозь них заструился мягкий жемчужно-сиреневый свет — восход был совсем близок. Ворон ощутил, что со стороны посёлка к нему приближается множество народа, но глаз не открыл и не двинулся с места. Он понимал, что вряд ли сумеет доказать то, что Шани спятил, - ведь Тосса слишком мала, чтобы её показания приняли всерьёз, - но убегать и прятаться у него просто не было сил. Плевать. Пусть делают с ним, что хотят. Толпа быстро обступила его со всех сторон, но никто из вампиров не подходил близко, и Ворон не мог прочесть их мысли. Вчера, когда он угодил под кнуты, всё начиналось именно так, однако сейчас у местных жителей был гораздо более веский повод для расправы. Убийца Повелителя вряд ли выйдет из их круга целым и невредимым, и одними кнутами дело не ограничится. Хотя если мстители возьмутся за серьёзное оружие - это даже хорошо, всё закончится гораздо быстрее... Ворон глубоко вздохнул и неохотно открыл глаза. Вампиры стояли вокруг него широким кольцом: мужчины, женщины, даже дети. Их было так много, словно Тосса подняла на ноги всех обитателей посёлка и пристани до единого. Преодолевая слабость и апатию, парень медленно приподнялся и сел на мокром песке, с неудовольствием отметив, что руки у него трясутся — не то от холода, не то от усталости. — Ну, чего вы ждёте? — хрипло спросил он, обводя толпу тяжёлым взглядом. — Доставайте кнуты, арбалеты, гворды, вилы — что у вас там еще? Подходите, не бойтесь, я не буду сопротивляться. Он обнаружил, что до сих пор сжимает в руке гворд Шани, и отбросил его от себя, словно ядовитую змею. Вампиры перед ним шарахнулись, в круге возникло какое-то движение, и вперёд вытолкали Дорена. Староста пожевал губами, подошёл ближе — и внезапно рухнул перед Вороном на колени: — Прости нас, Повелитель! Мы ж вампиры простые, мыслей не читаем, куда нам лезть в разборки светловолосых? Что Повелитель скажет, тому и верим… Кто же знал, что Шан’арред с глузду съехал и на родного отца посмел руку поднять? По его знаку от толпы отделились шесть давешних вампиров, включая отца Тоссы, и дружно ткнулись лбами в песок перед Вороном. Дорен с поклоном протянул Ворону собственный кнут: — Делай с нами что хочешь, Повелитель! Хочешь душу отвести за вчерашнее — вот они мы, перед тобой. Бей хоть кнутом, хоть ногами, хоть насмерть забей — только остальных прости! Не бросай Каррему, Повелитель! — Я не Повелитель… — выдавил Ворон — и не договорил, прочитав мысли коленопреклонённых вампиров. Они, как и все жители Карремы, истово готовы были молиться на него, ползать в ногах, вымаливая прощение, называть Повелителем — потому только, что теперь в долине он действительно оказался единственным вампиром, имеющим способности светловолосых, пусть даже слабенькие... Вот теперь Ворону стало по-настоящему страшно. Он в ужасе обхватил голову руками и зажмурился. Внезапно свалившаяся на парня ответственность каменной плитой придавила его к земле, тело и мысли сковало льдом. Он машинально нашарил на груди под разорванной рубахой шершавый камень — и Гроза, как живая, встала перед его мысленным взором, подбоченилась и ехидно усмехнулась: «Что, птенчик, струсил? Обруч Повелителя великоват, на нос сползает? Так передай его настоящему Повелителю!» «Отдал бы с радостью, да некому: в Карреме было двое светловолосых, и оба мертвы», — молча ответил ей Ворон, но Грозу это ничуть не смутило: «Ты же предполагал, что реар Виттена цел — так проверь!» Ворон открыл глаза. Видение исчезло, но пришло понимание. Что сделала бы Гроза на его месте? Если бы Лён и его Хранитель погибли — но оказался цел реар Лёна и его время ещё не вышло? Она попыталась бы вернуть отца. Любой ценой. План был идиотским и самоубийственным, но Ворона это не смутило. Он всю жизнь был рассудительным занудой, и результаты как-то не воодушевляли. Невзирая на очевидную невозможность задуманного, Ворон чувствовал непонятную уверенность в том, что всё получится. Ему казалось, что Гроза всё ещё стоит за его плечом, и незримое присутствие любимой ободряло его и успокаивало. — Встаньте все! — громко сказал он. — Я не держу на вас зла — я знаю, вы не могли иначе. И я сделаю всё, чтобы Каррема не осталась без Повелителя. Трое мужчин, включая Акку, остались стоять на коленях, а Дорен и ещё трое быстро вскочили и отступили назад. Кольцо вампиров зашевелилось, загудело и распалось на отдельные кучки, вокруг Дорена тут же образовалась небольшая толпа. Сбоку, вырвавшись из чьих-то рук, выскочила Тосса, уже полностью одетая, и крепко обняла за шею стоящего на коленях отца. — Я же говорила, что дядя Ворон — хороший, — всхлипывая, причитала она. — А ты не верил... Ворон встал, выпрямился — и у него тут же заболел живот и закружилась голова. Он пошатнулся, но всё же устоял на ногах, согнулся — так живот болел меньше, — и медленно побрёл к воде. Он успел зайти в реку по колени, когда его резко схватили за плечо и дёрнули назад: — Повелитель, стойте! — Я не Повелитель! — огрызнулся Ворон, с трудом сдержав крик: рывок отозвался в животе приступом резкой боли. — Оставьте меня, Шатун. Шаэтт'унгиар тор Греннаттин, командир Стражей пристани, стоял совсем рядом, и Ворону не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто и зачем его держит. Парень ожесточённо дёрнул плечом, стряхивая обмякшую руку Стража, с трудом стащил с себя мокрую рубаху, окунул её в воду, смывая прилипший песок, и обвязал вокруг талии. — Не бойтесь, я не сбегу и не утоплюсь, — не оборачиваясь, произнёс он. — Я просто хочу умыться. Шатун послушно отступил назад, выбрался на берег и смешался с толпой. Ворон зашёл в воду по пояс и начал умываться. Пить он пока боялся, хотя и очень хотелось — но парень знал, что при ранениях в живот ни пить, ни есть нельзя, и просто прополоскал пересохший рот. Потом он отчистил следы крови с обеих рук, волос и живота. Из-за дождя кровь на его ранах свернулась, но не засохла и поэтому легко смывалась, обнажая свежие шрамы. Закончив отмываться, Ворон окунулся с головой, чтобы смыть с тела песок, и вышел из воды. Вампиры на берегу не расходились, собравшись в несколько рыхлых кучек. Шатун и Дорен почти уткнулись друг в друга лбами и что-то тихо обсуждали. Старый табунщик всё ещё сидел на песке, обнимая всхлипывающую дочку, спрятавшую лицо у отца на плече. Слегка пошатываясь, Ворон подошёл к ним. — Аккут'уннар тор Дорраккмет, встань, прошу тебя, - вполголоса попросил он. - И, пожалуйста, помоги мне добраться до твоего дома. Боюсь, один я не дойду, а мне срочно нужно забрать Мыша и ехать в город. Хозяюшка, спасибо тебе за вчерашний завтрак, — обратился он к Тоссе, погладив её по плечу. — Соберёшь мне еды в дорогу? Девочка кивнула, всхлипнула напоследок и стала вытирать лицо передником. Ворон снял с пояса мокрую рубаху, кое-как отжал её, встряхнул... Ветхая изорванная ткань не выдержала, раздался треск, и в руках у Ворона оказались две половинки рубахи. Парень огорчённо покачал головой и швырнул их на песок. Тосса подняла заплаканные, но повеселевшие глаза на своего спасителя. — И еду соберу, и рубашку другую найду, дядя Ворон, — серьёзно сказала она. — Твоей рубашкой теперь только полы мыть, а не в город ехать. Тебе очень больно?.. — и она осторожно, кончиками пальцев, погладила правую кисть Ворона, перечёркнутую длинным уродливым шрамом. — Сейчас — нет, уже прошло, — ответил Ворон и покачнулся: его вдруг резко повело в сторону. Парень дёрнул крыльями, пытаясь сохранить равновесие, но не удержался на ногах и неловко сел на песок рядом с табунщиком. — Я же говорил, что один не дойду, — виновато сказал он испуганно приоткрывшей рот Тоссе. — Голова кружится. Аккут'уннар... — Акку, Повелитель! — Табунщик вскочил и низко поклонился Ворону. — Полным именем меня поминать будут, а сейчас я — Акку. Вставайте, я помогу! Он подхватил Ворона под мышки и рывком поставил на ноги. — Я не Повелитель, — сердито сказал парень, ухватившись за плечо табунщика и пытаясь заставить непослушное тело стоять прямо. — И не Гнеш'арран, и не Шарик. Я — Ворон! — и он покосился на неслышно выросшего рядом Шатуна, прочитав его мысли. Командир Стражей пристани по долгу службы был вхож в дом Повелителя и отлично знал, каким имечком Виттен кличет своего младшего сына. Шатун вежливо подхватил Ворона под локоть: — Я вас провожу, Ворон. Тосса, беги-ка домой, готовь завтрак, а мы потихоньку следом. — Я быстро! — кивнула девочка и скрылась в толпе. Шатун и Акку взяли Ворона с двух сторон под мышки, но парень упёрся: — Не надо меня тащить. Лучше вы идите потихоньку, а я буду за вас держаться. Вы хотели со мной поговорить, Шатун — спрашивайте, я отвечу. — Я знаю то, что рассказала Тосса, — раздумчиво произнёс старый опытный Страж. — Теперь я хотел бы выслушать вашу версию. И, пожалуйста, пока только факты, без комментариев. — Если коротко — Шани сошёл с ума. Он хотел убить Тоссу, а я убил его. — Это слишком коротко, — пожал плечами Шатун. — Тогда вот вам подробности. Вчера вечером я вернулся из города, с поминок Виттена. Я разговаривал там с Шани и попрощался с ним. Я собирался сегодня утром навсегда покинуть Каррему и сказал ему об этом, а также и о том, что собираюсь ночевать в посёлке у пристани. Так как надвигалась гроза, я попросил Акку на одну ночь поставить моего к'ярда в его конюшню. Мой Мыш и сейчас там, Акку может это подтвердить. Ворон повернул голову к табунщику, и тот согласно кивнул. Предвосхищая вопрос Стража, парень быстро добавил: — Я не знал, что это дом Тоссы, правда, не знал. Просто свет горел только в двух домах посёлка, и я стучался в оба, но в первом мне отказали. Я устроил к'ярда, а сам спрятался от дождя под лодкой на берегу, уснул и проснулся среди ночи, почувствовав присутствие Шани и Тоссы. Брат сообщил мне, что собирается убить девочку, а меня усыпить и измазать мою одежду в её крови, чтобы утром вы без хлопот нашли и жертву, и её убийцу. — Шан'арред не сказал, зачем ему это? Теперь настала очередь Ворона пожимать плечами: — Он сказал только, что я мешал ему. Брат не любил меня и всё время использовал в качестве козла отпущения за свои выходки, но чем я мог ему помешать — я не знаю. Разве что тем, что вообще родился... — Возможно, — Шатун почесал затылок. Ворон видел по его мыслям, что командир Стражей пристани припомнил злую шуточку Шани трёхлетней давности, жертвами которой стали сам Шатун и командир Стражей северной границы. Шани тогда, как обычно, вышел сухим из воды, а Ворона отец высек и на неделю посадил под замок на хлеб и воду... Но вслух командир Стражей только спросил: — И что же было дальше? — Я кинулся на него, он отбросил меня и предложил сразиться всерьёз. — Всерьёз — это с голыми руками на гворд? — Шани дал мне свой нож. Тогда я и подумал, что он не в своём уме. — И? Вы убили его ножом? — Нет. Я пытался, но не получилось. Шани легко справился со мной, потом забрал нож и прибил мою руку к дереву, чтобы я не мешал ему расправиться с девочкой. — Где сейчас этот нож? — Остался в дереве. — Как же вы сумели освободиться? Ворон снял с плеча Акку правую ладонь и вытянул её перед собой, демонстрируя ещё не успевший заровняться шрам: — Прорезал руку ножом. К счастью, лезвие было с двусторонней заточкой, иначе ничего бы не вышло. Шатун задумчиво хмыкнул. — Я вначале не поверил Тоссе. Думал, она плохо разглядела происходящее, — сказал он. — Давненько я не слышал о таких вещах... С самой войны, пожалуй. — Последний месяц я и был на войне, — тихо сказал Ворон, разглядывая свою изуродованную кисть. — И она ещё не окончена. Акку вздрогнул и низко склонил голову. Ворон касался его плеча своим и отлично видел мысли старого табунщика, полные стыда и раскаяния за вчерашнее происшествие на лугу. Выносить эту тягостную ауру было, пожалуй, ещё тяжелее, чем ненависть и презрение, ранее окутывавшие всех, кто встречался с Вороном, и парень постарался отключиться от Акку, сосредоточившись на мыслях Стража. Как ни странно, Шатун верил его рассказу, Ворон хорошо это чувствовал. Такое доверие было парню очень непривычно. Стараниями Шани все карремцы считали Ворона пакостником, мерзавцем и обманщиком. Парень уже забыл, когда в последний раз видел в глазах собеседника этот простенький посыл: "Я верю тебе". Наверное, ещё когда была жива мама... Гроза тоже верила Ворону, и поступки её это подтверждали - но мысли любимой парень читать не мог. И никак не мог понять, каким чудом он, нищий изгнанник-бастард, обвинённый в страшном преступлении, сумел заслужить её доверие. Единственное относительно логичное объяснение, которое он сумел найти — Гроза сделала это из вредности, назло всем, чтобы подразнить и шокировать родных и знакомых... — Ваш рассказ тоже не окончен, — вежливо напомнил Страж, прерывая затянувшееся молчание, и Ворон встрепенулся, вернувшись к реальности: — Осталось немного. Шани решил, что я не представляю для него угрозы, и потащил топить Тоссу, повернувшись ко мне спиной. Я воспользовался этим и сломал ему шею. Всё. — Где тело Шани? — Он превратился в волка и сбежал. — И что вы собираетесь делать дальше? — Поеду в город. У меня осталось там одно незаконченное дело, — ответил Ворон и крепко сжал плечо Стража, сообразив, что в Карреме ему будут вовсе не рады: — Да, вот ещё что! Нужно, чтобы вы или Дорен поехали со мной, объяснили Советникам, что случилось. Мне они не поверят. Шатун снова хмыкнул: — Я обязательно поеду, но, боюсь, они не поверят и мне. Показания маленькой девочки Советники могут не принять во внимание — они не знают Тоссу так же хорошо, как мы. Полностью подтвердить ваш рассказ, просмотрев её память, мог бы кто-то из светловолосых — но в Карреме, кроме вас, нет других Повелителей... — Я — не Повелитель. Предложите Советникам обратиться за помощью в Волию или в Догеву, — равнодушно ответил парень. Предвосхищая вопрос Стража, он быстро добавил: — Я клянусь не покидать Каррему до появления настоящего Повелителя. Для верности можете даже взять меня под стражу, но пусть это случится в городе. Мне обязательно нужно поговорить с Советниками. У Ворона ещё было время — целых четыре дня! — но он не в силах был тянуть, он хотел выяснить немедленно, действительно ли цел реар Виттена. И если цел — попытаться воспользоваться им. * * * Утренняя спешка оказалась бесполезной. Советники не поверили не только Ворону, но и Шатуну, и Дорену, и его помощнику Налиму, вызвавшимся его сопровождать. Пока шло разбирательство, Ворон почти целый день провёл взаперти в подвале. Еду, правда, на этот раз носили исправно, и парень не роптал, понимая, что настолько кошмарные новости Советникам с ходу не переварить. Шатун и Дорен вернулись на пристань, сопровождая целый отряд скептически настроенных вампиров с двумя Советниками во главе. Налим остался в Карреме и, чувствуя себя отчасти виноватым в том, что Советники так и не поверили Ворону, старательно развлекал его через дверь разговорами. За целый день Ворон узнал много нового о жизни рабочих пристани и удовлетворил, наконец, своё любопытство, выяснив, каким образом Тосса оказалась в руках у Шани. Оказывается, ребята поставили с вечера удочки на угря, и девочке не спалось. Она вся извертелась и в конце концов решила, пока перемежился дождь, быстренько сбегать к берегу, чтобы проверить добычу — поэтому не попала под сонное заклинание и, возвращаясь, на свою беду наткнулась на сумасшедшего Повелителя. К вечеру вернулись пристыжённые Советники, прихватив с собой Тоссу, как главного свидетеля, и её отца в качестве сопровождающего. Слова Ворона подтвердились полностью. Следственная комиссия допросила Тоссу, Ветра с братом и всех мужчин, принимавших участие во вчерашнем избиении Ворона, осмотрела и обнюхала лодку, под которой он спал, извлекла из дерева на берегу нож Шани со следами крови Ворона. На берегу же обнаружилась втоптанная в песок головная повязка Шани: сумасшедший Повелитель использовал её, чтобы заткнуть своей жертве рот… Ворона с извинениями выпустили на волю, и он тут же принялся навёрстывать упущенное время, клещом вцепившись в старшего Советника и оттащив его подальше от посторонних ушей: — Леррин, вы ведь много раз присутствовали при замыкании Круга? — Вы правы, Повелитель. — Отлично. Пожалуйста, не называйте меня Повелителем, Леррин. И говорите мне «ты», как раньше — вы ведь в три раза старше меня. — Я постараюсь… Гнеш’арран. Чуть не назвал Шариком, понял Ворон — и поморщился: — Не люблю своё официальное имя, ни длинное, ни короткое. В Догеве меня прозвали Вороном — и вы так зовите, я уже привык. — Хорошо, Ворон. Тебе подходит это имя. — Спасибо. Где волк Виттена? — У храма, как обычно. — Вы, случаем, не знаете, цел ли его реар? — Да, он в храме, рядом с Кругом. — Вы проведёте меня туда? — Конечно. Но зачем? — Я попытаюсь всё же замкнуть для Виттена Круг. — Что?! Повелитель, нет! Это же самоубийство! — Не самоубийство, а жизненно необходимая, тщательно подготовленная и — да, очень опасная операция. Леррин, вы же понимаете, что я не настоящий Повелитель! Мои способности слишком слабы, я не сумею удержать Каррему. Но в моих силах попытаться помочь вампиру, который это успешно проделывал на протяжении полутора сотен лет — и если я не сделаю это, значит, я зря появился на свет. Вы мне поможете? Это здорово снизило бы риск. Но, если вы откажетесь, я всё равно выполню задуманное — только один. Леррин помедлил — и кивнул. — Хорошо, Ворон. Жди меня у храма, я принесу туда ритуальный нож и обруч Виттена. «Не сказал — обруч Шан’арреда, даже не вспомнил про последнего Повелителя Карремы, — подумал Ворон. — А ведь у Шани тоже была Хранительница… Интересно, что с ней?» Он проводил Леррина взглядом, зябко передёрнул плечами и зашагал к центральной площади. Опускающееся за горизонт солнце золотило уже только самые верхние ветви деревьев, на площадь возле храма легла сиреневая вечерняяя тень. Седому волку надоело лежать на ступенях, и он обнюхивал корни высокой сосны, выросшей у самой дороги, в паре десятков саженей от храма. Ворон уселся у самого входа, подперев спиной дубовую дверь, и задумался, как же зазвать волка в храм. За своим Хранителем зверь пошёл бы беспрекословно — вот только Ворон-то не был его Хранителем! Парень не сумел придумать ничего лучше, как повесить на шею реар Виттена и попробовать подманить волка. Конечно, чужой реар в любой момент мог вспыхнуть, убивая самозванца, но Ворон осознанно шёл на этот риск: во-первых, он надеялся, что за те полчаса-час, которые обычно требовались для завершения обряда, этого не случится, а во-вторых, способа замкнуть Круг без реара просто не существовало. Ждать парню пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как на площади появился Леррин с обручем Повелителя. Камень в обруче у каждой из двенадцати долин был свой: у Догевы — изумруд, у Леска — сапфир, у Арлиса — рубин… Камнем Карремы был алмаз. Леррин с поклоном подал Ворону золотой венец с прозрачным искристым камнем чистейшей воды: — Прошу. Ворон вскочил и принял венец, но одевать на голову не стал, а спрятал за пазуху: — Спасибо. Леррин, а где Ренни? Она же была Хранительницей Шани? — Да. Ренни сегодня днём пыталась замкнуть для него Круг… — И что? — Шани отказался возвращаться. Ворон промолчал. Леррин тоже промолчал, гадая, задавать или не задавать мучивший его уже полдня вопрос. Ворон поморщился и поднял на него глаза: — Леррин, не надо так смущаться. Можете спокойно спрашивать меня, о чём хотите — я отвечу. За те четырнадцать лет, что я прожил в доме Повелителя, я получал трёпку за свои собственные проступки раза два или три. Всё остальное, что мне приписывали — на совести Шани. Хотя сейчас это уже всё равно… — Нет, не всё равно, — твёрдо ответил Леррин. — Мне очень жаль, мальчик, что я пошёл на поводу у общественного мнения и не пригляделся к тебе как следует. «Мне тоже жаль», — подумал Ворон, но вслух говорить это Советнику не стал, чтобы не смущать его ещё больше. Леррин тоже не вступал в беседу, напряжённо обдумывая, стоит ли спрашивать о действиях в случае возможной неудачи обряда. Ворон покосился на него и сказал вслух: — Леррин, не бойтесь. Я понимаю, вы не верите в удачу. Верю я, этого достаточно. Но если вы правы, если я не смогу замкнуть Круг и останусь на той стороне — обратитесь к Повелителю Догевы. Он ещё не стар, и в его семье подрастают минимум два Повелителя. Надеюсь, он не откажет. И, пожалуйста, передайте вот это Виллад’эфе, второй дочери Арр’акктура, — Ворон вытащил из-за ворота рубахи «куриного бога» и показал Леррину. — А ещё скажите ей… впрочем, не надо. Я напишу ей письмо, а вы его передадите — в случае неудачи. Леррин кивнул, внимательно глядя на Ворона. «Неужели, проведя всего два дня в Догеве, ты успел влюбиться, мальчик?» — читалось в его глазах. Но вслух он сказал другое: — Я всё сделаю. Но, надеюсь, письмо не понадобится. — Я тоже надеюсь, — вздохнул Ворон. — Принесите, пожалуйста, бумагу и чернила. Леррин принёс из Дома Собраний письменные принадлежности. Ворон на коленке быстро и неровно исчеркал страницу посланием для Грозы, свернул листок и отдал Советнику: — Если всё пройдёт удачно, порвите это письмо. Если же нет… вы знаете, что делать. Леррин согласно кивнул, пряча бумагу в карман. Ворон вытащил обруч и приложил камень к замку, отпирая дверь храма. Тяжёлая каменная плита медленно и бесшумно повернулась, открывая тёмный ход, из которого пахнуло холодом. — Идём, — позвал Ворон Советника. — Найдите реар, я надену его и попробую подозвать волка. — Оставь дверь открытой, — посоветовал Леррин. — Может быть, он сам войдёт внутрь. Это место ему хорошо знакомо. Ворон последовал совету и оставил дверь храма полуоткрытой. Вместе с Леррином он шёл по серым коридорам, протискивался сквозь узкие дверные проёмы, поднимался по высоким ступеням — пригибаясь, чтобы не стукнуться головой о низкие притолоки. Блуждание по лабиринту храма продолжалось больше десяти минут, прежде чем они оказались в центральном шестигранном помещении, где находился Круг. Камни карремского Круга покоились на высоких стелах, напоминающих неровные сталагмиты. Стелы располагались на равных расстояниях друг от друга по окружности, центром которой был высокий жертвенник — валун из серого гранита с выемкой по форме тела заклинателя. — Вот реар Виттена, — Леррин снял с каменного выступа болтающийся на тонкой цепочке камень в форме витой сосульки в серебряной оправе. Ворон взял чужой реар, глубоко вздохнул и подрагивающими от волнения руками надел на шею. Ничего не произошло. Реар не нагрелся, не дрогнул, просто повис на груди Ворона, словно обычный амулет — но Ворон чувствовал себя так, словно вокруг его шеи обвилась ядовитая змея, готовая в любой момент вонзить в него зубы. Он повернулся к двери, собираясь выйти из храма и позвать волка, но тут же заметил мелькнувшую в дверном проёме серую морду. Леррин был прав, волк действительно неслышно следовал за ними, ведомый зовом своего реара. Ворон подошёл к жертвеннику, быстро скинул одежду, присел на холодный камень и приглашающе похлопал ладонью рядом с собой: — Что ж, залезай… Повелитель. Он еле удержал рвущееся с языка слово «отец». Волк неторопливо подошёл к жертвеннику, обнюхал ноги Ворона, легко вскочил на камень и улёгся на его краю, свесив вниз лапы. Леррин внимательно осмотрел Ворона: — Может, снимешь свою догевскую подвеску? Ворон потрогал шершавый камень с дыркой в середине. Когда Гроза вешала амулет ему на шею, она сделала тесёмку слишком короткой, а концы стянула хитрым узлом: ни снять через голову, ни развязать. Рвать же обтрёпанную ленточку, завязанную руками любимой, парню очень не хотелось — он почему-то боялся, что тогда магический подарок потеряет свои свойства. Ерунда, конечно, но… — Это обычный лечащий амулет, — уверенно ответил он Советнику. — Не хочу его снимать, он не помешает. — Тебе лучше знать, — не стал спорить Леррин и протянул Ворону ритуальный нож: — Удачи, Ворон. Найди его и верни. Ты — наша последняя надежда. Ворон взял нож и лёг навзничь в выемку, привычно поправив руками сломанные крылья. Под лопатками у него были специальные углубления для свёрнутых крыльев, но Ворон не мог ими воспользоваться и улёгся, раскинув крылья в стороны. Кончики их свешивались с края жертвенника, и Ворону было немного больно, но он сразу забыл об этом неудобстве, когда волк Виттена немного сдвинулся к середине алтаря, прижавшись мягким пушистым боком к его боку. Ворон замер, держа нож наизготовку. Он никогда раньше не замыкал Круг и не знал, сможет ли вообще его открыть. Узнать это можно было лишь одним способом — попробовать самому. Глаз Ворон не закрывал и видел часть постаментов с камнями Круга. Лучи света, падающие сверху через световые отверстия, освещали их, оставляя остальное помещение в тени, и Ворон не мог разглядеть Леррина. Мыслей его Ворон тоже не видел, ощущал только чужое присутствие неподалёку: советник отошёл к дальней стене, чтобы своими сомнениями не сбивать хранителю-самозванцу настрой. На улице быстро темнело, в храме сгущались сумерки, рядом мерно и убаюкивающе дышал волк... Ворона тоже стало потихоньку клонить в сон. И вдруг он понял, что в помещении стало немного светлее — это начали один за другим зажигаться камни. На сером потолке над Вороном по кругу, тоже одно за другим, стали возникать цветные пятна-отсветы: обряд всё-таки начался. Сон у парня как рукой сняло. Он повернул голову, ожидая сигнала от Советника. Леррин подошёл вплотную, положил ладонь на руку Ворона, сжимающую нож, и поправил лезвие, немного наклонив его в сторону: — Я помогу. Ты готов? — Да. Леррин вскинул глаза на стелу с камнем в изголовье жертвенника, постоял немного — и резко ударил ладонью по рукояти ножа, всаживая его Ворону в сердце. Ворон даже не заметил момента перехода — только что перед глазами был тёмный потолок, освещённый разноцветными сполохами, и вдруг эти сполохи сменились мельтешением ярких световых пятен. Сосредоточить взгляд было невозможно, перед глазами всё расплывалось и дробилось, как в калейдоскопе, но откуда-то Ворон знал, где находится и что видит перед собой. Он осторожно сделал шаг, потом другой. Вертеть головой было ни к чему, и без этого было понятно, что находится сзади, что — впереди, что — по бокам и даже под ногами. Ворон остановился, протянул руку в сторону — то есть ему показалось, что протянул, на самом деле он этого не видел, — и ощутил под пальцами шершавую древесную кору. Куда идти, он не знал, и медленно двинулся наугад, постепенно осваиваясь в непривычном чуждом мире. Вскоре он ощутил чужое присутствие — рядом или вдалеке, он не мог бы сказать, но осторожно позвал: «Повелитель…» «Шани? Ты?» «Нет, Повелитель. Я — Гнеш’арран. Вернитесь, вы нужны нам. Пожалуйста!» «Оставьте меня в покое. Я вам не нужен. Теперь глава Карремы — Шани.» «Шани мёртв, Повелитель.» «Что?! Как?» «Я убил его.» Тень мелькнула перед глазами Ворона, к его горлу протянулись бесплотные пальцы и бессильно прошли насквозь: «И ты после этого посмел прийти за мной?! Зачем, зачем я не дал Шани тебя добить? Да, я вернусь, убийца — для того, чтобы убить тебя!» Ворон моргнул, почувствовал под боком движение, услышал яростное рычание — и еле успел скатиться с жертвенника на пол, спасаясь от волчьих клыков. Волк-Виттен прыгнул следом, в его горле клокотал гнев, в глазах была неукротимая ярость. Ворон отбросил зверя ногой и отпрыгнул к стене, вжался крыльями в холодный жёсткий камень. Дальше отступать ему было некуда, и волк это отлично понял. Он вразвалочку подошёл к Ворону на расстояние прыжка и ухмыльнулся зловещей звериной улыбкой, оскалив острые, как бритва, клыки. — Повелитель, стойте! — Леррин обогнул жертвенник и пытался успокоить Виттена словами. — Давайте поговорим спокойно… Седой волк прыгнул. Ворон кувырком ушёл в сторону, но зверь изогнулся и всё же успел зацепить клыками бедро молодого вампира. Из разорванной жилы широкой струёй хлынула кровь, и парень припал на левую ногу. Он зажал было рану рукой, но волк тут же прыгнул на него снова, целясь теперь в горло. Ворон успел только выставить вперёд левый локоть, и тут же в него впились острые зубы, сомкнулись — и кость хрустнула, сдаваясь под их напором. Ворон взвыл и вцепился правой рукой в нос волка, пытаясь заставить того разжать клыки. Сзади подоспел Леррин и потянул волка за хвост. Зверь огрызнулся, выпустив руку Ворона, чем тот тут же воспользовался: ухватил волка за горло, повалил на пол и упал сверху. Советник присоединился к нему, и они вдвоём прижали волка к полу: Леррин — нижнюю половину, Ворон — верхнюю. Зверь хрипел, щёлкал зубами, дёргал лапами, пытаясь вывернуться, но вампиры держали его крепко, и серебристый волк затих, злобно сверкая глазами. — Что это было? — спросил Леррин, тяжело дыша. — Тебе удалось? — Не знаю… — Ворон едва удерживался, чтобы не кричать от боли в перекушенной руке. — Кажется, да… Последнее, что он сказал мне — «Я вернусь, чтобы убить тебя.» Ну, и вот… — Повелитель, успокойтесь, — снова принялся увещевать Виттена Леррин. — Прочитайте мои мысли. Ваш младший сын оказался ни при чём, виноват во всём старший… Волк снова задёргался и начал перекидываться. Ворон и Леррин выпустили его, переглянулись — и дружно отползли к стене. Виттен поднялся с пола в крылатой ипостаси, шагнул к ним и, зло щуря глаза, бросил Советнику: — Этот кровожадный вурдалак снова обвёл вас всех вокруг пальца, Леррин? А вы ему поверили? Ничего, я выведу его на чистую воду. Неужели вы, тупицы, не поняли, что улик против Шани почти нет, а те, что есть — легко было подстроить? Наговорить можно что хочешь, а проверить слова его убийцы вы не можете! Ну ничего, зато это могу сделать я. Леррин, отведи меня к девочке, я просмотрю её память! А ты, ублюдок, — Виттен перевёл яростный взгляд на Ворона и зло пнул его по прокушенной ноге, заставив молодого вампира вскрикнуть от боли, — сиди здесь! Я скоро вернусь и поговорю с тобой с глазу на глаз, хорошенько поговорю. Виттен обошёл жертвенник, поднял с пола штаны Ворона, повертел их в руках, буркнул под нос: «Даже брюк нормальных прихватить не удосужились, дилетанты гхыровы!», быстро натянул их на себя и кивнул Леррину: — Пошли! Леррин снова переглянулся с Вороном и поднялся, виновато пожимая плечами. Парень ободряюще кивнул ему, и Советник вслед за настоящим Повелителем Карремы вышел в коридор. Ворон остался один. Он посидел ещё немного, вслушиваясь в быстро затихающий шорох шагов, и занялся осмотром ран. Перекушенная кость сильно ныла, но кровь уже не шла, начала затягиваться и болезненная рваная рана на ноге. Хорошо ещё, что волк перегрыз только локтевую кость, но не повредил лучевую, и Ворон, морщась и постанывая сквозь зубы, довольно легко вправил на место и зафиксировал перекосившиеся отломки. Он посидел несколько минут неподвижно, придерживая сломанную руку здоровой, чтобы дать костям немного срастись, потом со стоном облегчения откинулся на спину и аккуратно уложил пострадавшую руку на пол. Теперь несколько часов полного покоя — и сломанная кость будет как новая. Ворон никогда не замечал за собой способностей к быстрой регенерации. Да, он сумел после казни оправиться от ран, смертельных для обычного вампира, но произошло это гораздо медленнее, чем у настоящих светловолосых — а сейчас раны на нём заживали просто с пугающей скоростью. Спасибо исцеляющему подарку Грозы! Без него Ворону на негостеприимной родине пришлось бы очень туго. Парень положил здоровую руку на грудь, ощупывая висящие на шее амулеты. Шершавый «куриный бог», продетый в разлохмаченную тесёмочку, был на месте, а витая сосулька ожидаемо исчезла, на тонкой цепочке болталась лишь пустая оправа. Боль от волчьих укусов мало-помалу слабела, расслаблялись и натянутые в струну нервы Ворона. Широко открыв глаза, он лежал на спине и тихо улыбался в темноту. До парня только сейчас начало доходить, насколько ему повезло. Он не сгорел вместе с чужим реаром, он сумел открыть Круг, он нашёл Повелителя, он уговорил Повелителя вернуться… Он сделал это! Сделал вопреки всем канонам и правилам — и Повелитель вернулся. Всё кончилось, и теперь всё будет хорошо… Теперь всё просто обязано быть хорошо! Медленно, незаметно счастливый Ворон соскользнул в сладкую дрёму, а вскоре совсем заснул. Проснулся он в середине ночи. На улице сильно похолодало, в храм незаметно вползла ночная промозглая сырость, и парень, лежавший раздетым на голых камнях, сильно продрог и трясся в ознобе. Искусанные рука и нога уже не болели, но холод проник в молодого вампира, казалось, до самых костей, и всё его тело ныло, словно избитое. Ворон с трудом сел, покрутил головой, руками и ногами, чтобы размять застывшие мышцы — и понял, что его снова разбудил не холод, а ощущение чужого присутствия неподалёку. Он вскинул голову, и сердце его ушло в пятки: он узнал возникшего в дверном проёме вампира. Повелитель Карремы вернулся за ним, как обещал. Замёрзшего было парня разом бросило в жар. Он вскочил, прижался спиной к холодным плитам стены и, не поворачиваясь к двери задом, начал медленно отступать от приближающегося Виттена, но вскоре оказался зажатым в углу. Когда Повелитель подошёл совсем близко, Ворон невольно вскинул руки, прикрывая лицо. Он знал, что Виттен души не чаял в Шани, и сильно сомневался, что Повелитель с его взрывным характером станет церемониться с убийцей любимого сына. У молодого вампира, правда, теплилась надежда, что Виттен примет во внимание смягчающие обстоятельства и не прикончит братоубийцу на месте, а просто поколотит, отводя душу, и выгонит взашей… Парень был готов ко всему: к ругани, к жестоким побоям, даже к смерти — и замер в томительном ожидании первого удара и резкой боли. Но Повелитель стоял неподвижно, только зрачки его поблёскивали в полумраке. Ворон медленно опустил руки, и Виттен негромко спросил, не двигаясь с места: — Ты уже не ждёшь от меня ничего хорошего, Шарик? — Нет, Повелитель, не жду, — глядя ему в глаза, ровным голосом отозвался Ворон. — А зря. У тебя появились защитники, заслуживающие доверия. — Вы великодушны, Повелитель. Благодарю вас. — Можешь снова называть меня отцом… Если хочешь. — Я долго отучался произносить это слово, Повелитель. Мне трудно так сразу перестроиться. Виттен помолчал, знакомым жестом задумчиво потёр переносицу: — Ты сильно изменился, Шарик. Раньше ты не смел разговаривать со мной в таком тоне. — Да, я изменился, — не стал спорить парень. — Пожалуйста, зовите меня Вороном, Повелитель. Шарик умер, его больше нет. — А Леррин-то прав… — протянул Виттен, отступил на шаг и внимательно оглядел молодого вампира с ног до головы. — Ты стал уверенным и смелым… Чёрный Ворон. Рука сильно болит? — Повелитель, уже месяц почти все, с кем я встречаюсь, стараются причинить мне боль… кроме тех немногих, кто брезгует марать руки о такого ублюдка, как я. Вы — не исключение. Я уже привык, забудьте об этом. — А ты не только смел, но и жесток, Ворон… Ты теперь всю жизнь будешь ненавидеть меня, или я могу надеяться на прощение? Гроза, на этот раз хмурая и злая, снова призраком выросла рядом с Вороном и, скрестив руки на груди, презрительно бросила: «Может, прежде чем задавать подобный вопрос, стоило бы это прощение вначале попросить?» Ворон прикрыл глаза, стараясь подольше удержать в себе ощущение близости любимой, и безучастно ответил: — Вы ничего не просили у меня, Повелитель. Поэтому я ничего не могу вам дать. — Я никогда и ни у кого не просил прощения, — чётко выговаривая каждое слово, сказал Виттен. — Сейчас я тоже не собираюсь этого делать. Иди за мной. Он повернулся к Ворону спиной и, не оборачиваясь, двинулся к выходу. Парень подобрал с пола свою рубаху, обвязал её вокруг талии, чтобы хоть как-то прикрыть наготу, и молча пошёл следом. Его встреча с Повелителем закончилась гораздо лучше, чем можно было ожидать: Виттен не избил убийцу любимого сына, не отвесил Ворону ни единого щелбана или подзатыльника, даже не стал орать и браниться, как обычно… Но, невзирая на это, парень чувствовал себя обманутым. Хоть он и ругал себя за глупость, за идеализм, но всё же в нём до сих пор теплилась слабая надежда, что Виттен любит его — иначе почему он оставил сына-преступника в живых? Теперь эта надежда умерла окончательно. Но призрак Грозы за его спиной не спешил исчезать, Ворону временами даже казалось, что волосы на его затылке колышутся от её дыхания. Осознание того, что он теперь не один, немного притупляло в нём горечь разочарования и утраты. На всём пути к выходу ни Повелитель, ни его сын-изгой не вымолвили ни слова. Виттен толкнул наружную дверь Храма, но выходить не стал, кивком приказав Ворону пройти первым. Парень чувствовал, что на площади полно народа, но бестрепетно шагнул в дверной проём, решив, что хуже, чем было месяц назад на суде, уже не будет. Всё свободное пространство перед Храмом действительно оказалось забито полностью. По всему периметру площади и на каменных стенах Храма горели факелы, ступени были залиты ярким светом, и Ворон, вышедший из двери, оказался словно на сцене — на него тут же жадно уставились сотни любопытных глаз. В первых рядах, у самых ступеней, он заметил Леррина, Шатуна, прочих Советников и нескольких знакомых Стражей, дальше толпились слуги Повелителя, его соседи, полузнакомые и совсем незнакомые вампиры — и почти у всех на лицах было написано напряжённое ожидание. Оказавшийся почти голым перед целой толпой парень остановился было и машинально поправил сползающую с бёдер рубаху, но тут же ожесточённо нагнул голову, крепко сжал губы и решительно шагнул вперёд. Наплевать. Раньше он отчаянно стеснялся показываться на людях в неподобающем виде и побаивался незнакомых людей, но теперь, после суда и казни, его мало чем можно было смутить или напугать. Он занёс было ногу, чтобы спуститься по ступеням, но Виттен ухватил его за плечо и заставил остановиться. — Слушайте все! — зычно произнёс он, и на площади воцарилась мёртвая тишина. — Перед вами мой младший сын, Гнеш’арран. Раньше его называли Шариком, но теперь его имя — Ворон, прошу вас запомнить это. Я отказался от него в силу известных вам событий и навсегда изгнал из нашей долины. Но сегодня открылись новые обстоятельства этого дела! Многие из вас уже, наверняка, слышали, что истинным убийцей оказался мой старший сын, Шан’арред. Я знаю, в это сложно поверить, тем более это сложно было сделать мне… Но я вместе с Советниками провёл тщательное расследование и подтверждаю это. Более того, выяснилось, что Шан’арред убил и меня, и Мээта, моего Хранителя… Голос Повелителя прервался на мгновение, он сглотнул и продолжил: — Вы знаете, что я погиб больше недели назад. Вы знаете, что Мээту не удалось замкнуть для меня Круг. Вы присутствовали сегодня на моих поминках, вы оплакали меня, и я вижу, что почти все делали это искренне. Явился на мои поминки и Ворон. Ему не за что было благодарить меня: ведь именно я, поленившись как следует разобраться в том чудовищном деле, приговорил его к смерти за преступления, которых он не совершал. Выжить ему удалось только чудом, и вы помните, что добить его требовали многие… Однако Ворон всё же пришёл на мои поминки — но не для того, чтобы оплакивать меня, нет! Он не пожелал смириться с моей смертью. И он совершил невозможное: призвал меня обратно, использовав реар Мээта — чужой реар! Вы знаете, чем ему это грозило, но он всё же решил рискнуть. Я стою сейчас перед вами только благодаря его великодушию, мужеству и чувству долга. Слушайте все и передайте тем, кто не слышал: я, Виттен тор Гир’аллак Гремеллан из клана Аррг’аэдд, Повелитель Карремы, перед предками и народом объявляю, что Гнеш’арран тор Виттен Гремеллан из клана Аррг’аэдд, прозванный Вороном, свободен от всех обвинений! Я возвращаю ему право жить в Карреме и вновь признаю его своим сыном! Ответом ему был дружный рёв нескольких сотен глоток. Растерянный Ворон стоял, как истукан, не зная, что ему делать и что говорить. Но Виттен ещё не закончил свою речь. Он поднял руку, призывая собравшихся к молчанию, взял парня за плечо, разворачивая его к себе лицом, и сказал громко, чтобы слышали вампиры на площади: — Да, я никогда и ни у кого не просил прощения — даже у твоей матери, хотя я был сильно перед ней виноват… Но для тебя я сделаю это. Сынок, прости старого дурака! И гордый Повелитель Карремы, никогда и ни перед кем не склонявшийся, у всех на виду тяжело опустился перед ошарашенным парнем на колени и покаянно нагнул голову. Площадь дружно ахнула. Изумлённый Ворон громко икнул и с трудом выговорил: — П-повелитель, не надо… Пожалуйста… Встаньте, не надо… Но Виттен не реагировал, словно внезапно оглох. Он стоял на коленях молча и неподвижно, как безжизненная статуя. Молодому вампиру было неловко и жутко видеть коленопреклонённого Повелителя у своих ног. Многочисленные обиды на отца, много лет копившиеся в его душе, вдруг начали таять, как весенний снег, и Ворон не выдержал. Он схватил Виттена за руку и потянул вверх: — Повелитель, перестаньте… Не надо, Повелитель... Отец, да прекрати же, хватит! Я тебя прощаю, ты слышишь, отец?! Виттен одним плавным движением поднялся на ноги. Опомнившийся парень выпустил его руку и отшатнулся было к стене Храма, но Повелитель поймал его за плечи, притянул к себе — и обнял бережно, как стеклянного. Так он обнимал четырнадцать лет назад заплаканного мальчика, тяжело переживавшего смерть матери. Ворон помедлил немного — и осторожно положил свои ладони на спину Виттена. Краем уха он слышал восторженные крики с площади, но не обращал на них внимания, потрясённый словами и действиями Повелителя Карремы. Внезапно парень заметил, что выше отца, и незнакомое доселе чувство сыновней ответственности за стареющего родителя заставило его крепче сжать кольцо рук. — Ещё раз говорю: прости меня, сын! Прости за все те годы, что ты прожил сначала без меня… а потом и рядом со мной, — тихо сказал Виттен, размыкая объятия. — Я был слеп, как крот… Нет, ещё хуже: я и не хотел ничего видеть. Я баловал Шани, потакал ему во всём и не замечал, во что он превращается… В его смерти я виноват больше, чем ты. Сынок, ты в самом деле прощаешь меня? Ворон провёл языком по пересохшим губам. — Я ведь уже сказал, что прощаю, — так же тихо произнёс он. — Я не бросаю слов на ветер, отец. Я всегда старался говорить правду — даже когда меня за неё наказывали. — Похоже, мне придётся привыкать к тебе заново, Чёрный Ворон, — сказал Виттен, хмуря брови. — К сожалению, ты вырос отличным парнем не благодаря, а вопреки мне… Но я горжусь тем, что ты мой сын. Ты ведь действительно совершил невозможное. Я был уверен, что с чужим реаром нельзя замкнуть Круг… Собственно, я и сейчас уверен. Наверное, на обряд действовал ещё какой-то неучтённый фактор. Скажи, когда ты успел стать Хранителем? — Я не Хранитель, — сказал уверенно Ворон. — У меня нет чужого реара. — Странно. Я готов поклясться, что… А что за амулет у тебя на шее? — Лечебный, из Догевы. Его изготовила Вольха для своей дочери. А больше у меня никаких амулетов нет — ни серёг, ни колец, ничего. — Да, на реар он совсем не похож… Наверное, случилось наложение заклинаний. А как он попал к тебе? Случайно, не твоя невеста подарила? — Отец, это долгая история, — смущённо ответил Ворон. — Может быть, отложим рассказ о моих похождениях на завтра? А сейчас я очень хочу нормально одеться, согреться и поесть. Он только сейчас осознал, что на улице ничуть не теплее, чем в Храме, и зябко обхватил себя руками. Виттен быстро снял куртку и накинул её Ворону на плечи: — Конечно, сынок. Пошли домой, там поговорим. Благодарю всех явившихся на мой зов! Вы свободны! Пропустите нас! — громко обратился он к собравшимся вампирам и начал спускаться по ступеням. Ворон закутался в широкую и тёплую отцовскую куртку, и его губы сами собой расползлись в радостной улыбке: теперь его любимую никто не посмеет упрекнуть в связи с преступным отребьем! Он стиснул в кулаке подаренный Грозой амулет, запахнул куртку потуже и последовал за Виттеном. Карремцы послушно расступались, освобождая Повелителю и его сыну дорогу, но расходиться не торопились. Вся площадь гудела, как улей, обсуждая последние новости, и Ворон, проходя мимо толпящихся вампиров, чётко воспринимал их мысли и настроение. Большинство собравшихся искренне сожалели о произошедшем с сыновьями Виттена, но были и сомневающиеся в невиновности Ворона — в основном, молодые женщины. Парень не обращал на это внимания: на их месте он и сам сомневался бы. — А всё же любопытно… — Виттен то и дело оборачивался на Ворона, внимательно вглядываясь в лицо сына. — Хоть ты и говоришь, что у тебя нет реара — но у тебя все признаки Хранителя. Я же знаю, что перекусил тебе кость — а спустя всего два часа ты двигаешь рукой, как ни в чём не бывало! Такие способности Хранитель обычно приобретает после смерти своего Повелителя… Сын, что с тобой произошло в Догеве? Ты, случаем, не терял там сознания? Ворон остановился, как вкопанный, потом догнал Виттена и схватил его за плечо, разворачивая к себе лицом. — Отец, — твёрдо сказал он, — я тебя очень прошу, немедленно свяжись с Догевой и спроси у Арр’акктура, что с Владой! — Кто такая Влада? — Виллад’эфа, его вторая дочь. Отец, пожалуйста! — Но ведь уже ночь на дворе… — Ничего, проснутся! Отец, быстрее, я прошу тебя! Виттену передалось волнение Ворона: — Ну, хорошо, хорошо, идём. — Бежим! — крикнул Ворон. — Бежим, отец! * * * Лён подошёл на вызов телепатофона сразу, словно вообще не спал. Пока Виттен общался с ним, Ворон стоял рядом и, холодея, смотрел, как постепенно мрачнеет лицо отца. Когда пытка неизвестностью стала для парня уже совершенно невыносимой, Виттен отложил телепатофон и негромко сказал: — Прости за страшные вести, сынок. Влада мертва. — Когда?.. — с трудом разлепил пересохшие губы Ворон. Он был странно спокоен и собран, так как начал уже кое о чём догадываться. «У тебя все признаки Хранителя», — сказал ему отец. Но кто, кроме юной догевской Повелительницы, мог превратить карремского изгоя в Хранителя? Она просто не до конца рассказала Ворону, как лечила его, разбившегося почти в лепёшку. Давала пить свою кровь, ха! Может, и давала, но уже после того, как залечила этой кровью смертельную рану — а ведь именно с этого начинается посвящение в Хранители! Гроза ведь почти проговорилась тогда, только Ворон не сразу это понял. Как она сказала? "У тебя крыло было полуоторвано, и рёбер не хватает"? После такой раны Ворону пришлось бы восстанавливаться не меньше недели, а Гроза поставила его на ноги всего за полдня. Значит, «куриный бог» на груди Ворона — вовсе не лечебный амулет, а обычный реар! То есть, как раз совершенно необычный, но реар — реар Грозы! Ведь без реара Ворон не смог бы стать Хранителем, а невзрачный камешек на грязной потёртой ленточке — единственный амулет, который он получил из рук любимой. А кошмары, которые мучили его в первую ночь на ладье? Они же наверняка были вызваны предчувствием смерти Грозы, а он, тупица, списал всё на переутомление! Когда это было? Три... или нет, уже четыре дня назад? — Четыре дня назад, вечером, её видели последний раз, — подтвердил его догадку Виттен. — Она была дома. А на следующий день, утром, её нашли у северной границы Догевы — в посмертной крылатой ипостаси. У северной границы… Значит, Гроза всё же сбежала из дома, чтобы догнать Ворона! А в дороге с ней что-то случилось. Скорее всего, сильный порыв ветра швырнул её на землю — ведь в Догеве вряд ли кто-то осмелился бы поднять руку на дочь Повелителя, даже если её зовут Стерва… Но почему Гроза сразу не рассказала Ворону про свой реар? Может, боялась, что узнает отец? Да, Лён ни за что не разрешил бы маленькой девочке открыть Круг, Гроза наверняка делала это тайком и никому не собиралась рассказывать о своих проделках. И умирать в ближайшее время она, конечно, тоже не собиралась… Но смерть не спрашивает живых об их планах, у неё-то планы свои — и после гибели своей Повелительницы Ворон-Хранитель начал восстанавливаться гораздо быстрее обычного. Ведь и после порки кнутами, и после жестокого боя с Шани, и после волчьих укусов он уже через пару-тройку часов снова был на ногах! Всё сходится! — Где она сейчас? - быстро спросил Ворон, пока отец не оборвал связь с Догевой. Он не собирался отчаиваться и готов был действовать - но ему нужны были подробности. Виттен безмолвно переадресовал вопрос Лёну, и Ворон снова замер в томительном ожидании. — Влада в Догеве, — спустя несколько минут ответил Виттен. — Арр’акктур говорит, что она, похоже, упала и сильно повредила крыло. Они боятся пока её выпускать, держат в подвале. Хотя это уже всё равно, ведь Хранителя у неё нет… — Передай ему, что есть, — твёрдо сказал Ворон. — Я — её Хранитель. Пусть Арр'акктур никуда не выпускает Владу и отменит для меня запрет на посещение Догевы. Хотя я приду, даже если он его не отменит! Прости, отец, но я ухожу. Я должен замкнуть ещё один Круг. И он прижал ладонью к голой груди тёплый шершавый камешек на тесёмке с обтрёпанными краями. Виттен снова взялся за телепатофон, молча обсудил с Повелителем Догевы новости, положил аппарат и взглянул на Ворона: — Арр’акктур сделает то, о чём ты просил. Но у тебя всего восемь дней, сын. Разве ты успеешь? — Я должен. Значит, успею. — По воде дорога займёт две недели. Если грести и днём, и ночью — дней десять. Не укладываешься. — Я не пойду по воде, отец. Есть ведь и другая дорога. — Через Каменные поля? Ты же будешь добираться до первой переправы не меньше недели! — Нет, всего два дня. Ты прав, тащиться по дну ущелий бессмысленно, но я пойду поверху. — Старой тропой Стражей? Она же обвалилась ещё полвека назад! — Только в двух местах, и провалы не такие уж широкие. А моего Мыша не зря прозвали Летучим, отец. Ты бы видел, как он прыгает! Виттен прищурился, потёр переносицу… Ворон подумал, что отец будет отговаривать его от этой самоубийственной затеи, но Повелитель Карремы положил свою тяжёлую руку на костлявое плечо сына, крепко его сжал и сказал совсем другое: — Тогда не трать время, сынок. Тебе надо как следует подкрепиться перед дорогой. Перекидывайся, беги в хлев и зарежь крепкого телёнка, а я прикажу конюхам оседлать твоего к’ярда, приготовить для тебя одежду и набить торбы походной едой и овсом. А потом лети, Ворон. И возвращайся поскорее! Я буду ждать тебя… и твою девушку. Передай ей, что я очень хочу познакомиться с ней.