--the 5--

Я хотел бы рассказать тебе о смене моего мировоззрения и принципов; о том, как я стал тем человеком, что пишет сейчас эту исповедь, и о личности, которая навсегда меня изменила. Эта история начиналась долго, а закончилась резко, и почти все, что я расскажу, было неважным до самого конца, но когда он пришел — все прошедшее внезапно обрушилось на меня, как будто я был Атласом, а это был целый небесный свод. Вот тогда меня и сломало. Но до этого было долго, и были еще разные люди, которых я вряд ли упомяну, но которые тоже всегда играли какие-то роли. Потому что люди всегда играют роли. Возможно, порой неправильные, но каждая из них определяет их будущее в особенной, очень большой степени. Этот рассказ ни в коем случае не будет называть реальных имен, и уж тем более — показывать объективную реальность. Мне просто хочется, чтобы ты поняла каждое мое действие, раз уж мы зашли так далеко.

— — —

«Во-первых — хватит скучать по лету, А во-вторых — уходи домой, Ведь дом твой теплый и очень светлый, И, наконец-то, он все же твой». ©Х. Вишнёвая

Начало того учебного года выдалось на редкость холодным, и мысли мои так или иначе склонялись к последним дням августа, проведенным в Сакраменто, где от асфальта на улице после редкого дождя парило жаркое южное марево. Впрочем, школьная рутина быстро затянула меня, и я не заметил момента, когда дождливый и ветреный сентябрь перекатился в еще более дождливый и еще более ветреный октябрь, оставляя позади всякие наши надежды на резкое и теплое indian summer. История моя вся вертится вокруг одного человека, помешанного на пришельцах, которого я впервые встретил за пару дней до Хэллоуина. В тот день мы развешивали по коридорам здания старшей школы украшения вместе с моим другом Марком, спорили о костюмах на предстоящую ночь. Марк настаивал на том, что я должен был пойти в костюме скелета, мне же казалось, что пасторская черная рубашка, прямые брюки со стрелками и белый воротничок куда более просты в исполнении, отчего по коридорам то и дело разносилось Марково: «К черту святош, это Хэллоуин!» — и мои приглушенные отговорки от того, чтобы быть skeleton man. Итогом наших споров стало мое падение со стремянки, сопровождавшееся небывалым даже для обеденного перерыва грохотом. Alien boy посчастливилось проходить там, куда полетели я и стремянка. Да, это была не первая наша встреча в коридорах здания, хотя alien boy и перевелся в нашу школу только в этом сентябре. Он был довольно популярен среди ребят со своими чудаковатыми выходками, и, несмотря на то, что он учился на пару классов старше нас с Марком, его имя не было мне незнакомо. Alien boy звали Джошем Даном, но я предпочитал всегда использовать ранее упомянутое прозвище: оно куда правильнее подходило ему, чем это его простое имя. Alien boy в том инциденте со стремянкой едва ли сыграл хоть какую-то роль, но именно этот момент я привык считать отправной точкой нашего с ним личного знакомства, продлившегося семь с небольшим лет.

— — —

«За сумеречный край в нетронутой земле, Подвинув снегопад неровными руками, Выходит, говорит: я список кораблей, А ты сегодня кто, неведомый зеркальный…» ©Е. Перченкова

Хэллоуин в нашем районе был практически делом чести для всех, кто был недостаточно взрослым, чтобы оставаться дома. В теплые годы все заканчивалось барбекю на лужайке у нашего дома: отец готовил стейки и бургеры — пожалуй, вкуснейшие из тех, что я пробовал, — и дети со всего квартала сбегались на плотный теплый запах жареного мяса. Потом мы стали старше, а октябри — холоднее. В тот октябрь, а в особенности в ту ночь, было холодно до того, что висевшие на горизонте на закате тучи осыпались на наши головы снегом, как только потухли сумерки. В тот октябрь мы только начинали ходить в старшую школу, и девятый год обучения встретил нас необходимостью появиться на вечеринке, которую закатывала Дебби Райан. Вечеринки в доме Райанов случались с завидной регулярностью, и даже тот факт, что мы только-только начинали вливаться в жизнь старшей школы и совсем ничего и никого не знали, не помешал нам оказаться приглашенными на эту. В доме была толпа народа, что, впрочем, не было удивительным. Марк быстро растворился среди наших сверстников и старшеклассников, оставляя меня одного в чертовом костюме скелета и с нарастающей паникой где-то в районе затылка. Налитый кем-то мне незнакомым стакан пунша с водкой в моей руке опустел и испарился так же быстро, как и появился, голову начало затягивать туманом, и мой четырнадцатилетний мозг быстро перестал что-либо улавливать. Очнулся я много времени спустя: в те годы три часа отключки казались невозможно долгим сроком, спущенным в никуда. В темноте пальцы судорожно ощущали только что-то гладкое и холодное вокруг, словно гроб окружавшее мое тело, одетое в дурацкий костюм скелета. Меня охватила паника, заставив мой полупьяный мозг дать сигнал голосовым связкам, и собственный голос, разрывающий гудящую голову на части, наполнил комнату, будто высасывая из меня всю энергию: почти тут же я отключился вновь. Лишь позже, оказавшись на ворсистом ковре гостиной, я узнал, что лежал в ванне, но в тот момент страх наполнил и опьянил меня не хуже любого алкоголя. Это отчего-то стало понятно именно в тот момент, когда уже знакомый мне alien boy оглядел меня полным странного презрения взглядом: я облажался. Сказать, что мнение его было в тот момент авторитетным для меня, было бы величайшей ложью для меня тех лет. Нет, alien boy казался мне просто очередным взрослым самовлюбленным недоумком, пришедшим в нашу школу, который совсем ничего не знал. Даже хуже — я боялся его точно так же, как и всех крутых детей, я боялся его, но отчасти вдохновлялся его присутствием: словно кролик собакой. Так вот, в тот момент, когда alien boy оглядел меня полным презрения взглядом, я понял, что, пусть даже его мнение меня не особо волновало, чувствую себя невероятно лажовым и несчастным, но момент был упущен: люди, собравшиеся вокруг, зашумели, и это изменение во мне прошло незамеченным. В тот вечер я вернулся домой слишком поздно для детских вечеринок, но даже рано, учитывая, где я находился до этого. Из дома Райанов мало кто уходил до рассвета. Помнится, Марк в тот день остался там куда дольше меня, и у него были все эти составляющие типичной школьной тусовки, полной неумелого разврата, холодных взглядов и дикого неумения пить, вызывающего приторно сухое и горячо пульсирующее похмелье наутро. Наутро был уже ноябрь, и я провел последние часы октября, который завалил наш город снегом, у зеркала, высматривая на детской прыщавой коже следы уходящего и что-то новое, при- и преходящее. В какой-то момент мне представился чужой силуэт в отражении, держащий меня за плечо. Alien boy просто сжал ткань моей футболки, наклонился к самому уху и сказал: «А ты сегодня кто?» Это было проще простого. В первом часу ноября снег прекратился.

— — —

«…Зачем тебя поют обугленные рты, Почем тебя глаза горящие не чают? Из тени, из угла, из самой темноты Я — голос, говорит. Я — голод, отвечает. И шепот изнутри — и это тоже я, Оттаявший в ночи, укрывшийся в ресницах, И белая вода, и темные края, и ты, Печаль моя…» ©Е. Перченкова

Одиннадцатого ноября после школы Марк зависал у меня, за окном слегка снежило и капал дождь, и я обдумывал приснившегося мне десять дней назад человека: его хрупкую фигуру и резанувшую по ушам фразу. Да, еще в начале года я бы не обратил внимания на это все, но вот и собиралась первая цепочка событий: — падение; — вечеринка; — «ты облажался»; — «а ты сегодня кто?» Одиннадцатого ноября после школы Марк играл на гитаре и гуглил аккорды на моем телефоне, а я записывал в тетрадь от руки: А ты сегодня кто?

человек дурацкий костюм скелета сын                     , а брат                      ты друг               сегодня кто                      кто кто                      кто кто                      кто кто                     ?

Все, что требовалось мне — это ручка и «Sticky notes». К концу вечера весь потолок в моей комнате был увешан цветными бумажками. Марк все еще играл, но момент спокойного отдыха был прерван раскатом грома и еще: — Туйла, тебе тут пишет некий @alienboy. И вот меня сломало вновь. Поданный Марком телефон высвечивал знакомый юзернейм, будто нарочно подобранный под то именование, какое я дал Джошу Уильяму Дану, и не менее знакомое лицо на юзерпике, словно налепленном на синее оформление Твиттера. «А ты сегодня кто, кто, кто, неведомый, зеркальный?» — гласила надпись на режущем в полумраке глаза белом фоне. Не то из-за странной одержимости его фантомной фразой в начале месяца, не то в силу странного предчувствия, первым моим рефлекторным действием было выглянуть на улицу в поисках этого странного недо-принца @alienboy. Улица была пуста, дождь заливал стоки, я вспоминал начальные абзацы кинговского «Оно», и сразу отчего-то приходили мысли о том, как нелегко быть героем чьей-либо книги, особенно старины Стива. — Я сегодня книжный герой, — пробормотал я себе под нос, набирая фразу на экране. У меня не было ни единой причины отвечать ему, и десятки аргументов против, но я все же ответил, и alien boy понравилось. «Тебе тяжело живется, skeleton man». И в этот момент стало понятно, что не я один раздавал людям прозвища, которые подходили им больше их собственных имен. Вечером двенадцатого ноября Марк лежал на кровати Зака, уехавшего на выходные в Цинциннати, и медленно жевал жвачку. Моя тоска по лету особенно усилилась после того, как alien boy дал мне прозвище — меня так долго не называли по-особенному, — снова накатила память о знакомых из Сакраменто, которые никогда не звали меня Тайлером или одним из дурацких производных. Им отчего-то больше нравилось наименование «Джо», чему я не противился — это имя казалось мне куда более подходящим, более простым и уютным, чем собственное. В тот вечер, когда из-за ливня за окном не было видно силуэтов домов напротив, и не было слышно шепота, Марк лежал на пустой кровати Закари, жевал дынную жвачку с закрытыми глазами, и внезапно он сказал: — Что этот Джош вообще от тебя хочет? А alien boy, по сути, ничего от меня не хотел, он просто любил наблюдать, и ему казалось, что у нас достаточно много общего, чтобы присматривать именно за мной, глупым и совсем еще зеленым девятиклассником, пришедшим на хэллоуинскую вечеринку в костюме скелета, не умеющим пить и девственно-чистым в своих помыслах. Но тогда я этого не знал, и мне казалось, что alien boy — какой-то глупый старшеклассник, желающий поиздеваться надо мной, однако я так и не смог его послать. Это была ошибка номер один.

— — —

«Мир не вмещается в мир, я сворачиваю окна и вкладки В браузере, выныриваю, моргаю, стряхиваю ощущение пут. Думаю: я приеду к тебе, приеду, и все наконец-то будет в порядке — И, конечно, еще много лет не пускаюсь в путь». ©laas

Тот ноябрьский вечер, когда я был героем книги и совсем не знал, чего же хочет от меня Джошуа-alien-boy-Дан, стал отправной точкой нашего с ним взаимодействия в активной его форме: сначала в сети, затем и в реальной жизни. Начавшееся с нелепо глубоких вопросов и долгих споров, оно оказалось куда более простым и открытым, чем можно было предполагать. Alien boy быстро понял, что надо в общении со мной, и очень умело пресекал все мои, даже самые ненамеренные, попытки манипулировать им. Давно мной выработанные навыки оставались нетронутыми, забытыми и понемногу утихали, незамеченные, как уходят эры твоего взросления. Ноябрь и декабрь летели вперед горячей чередой ужасных зачетов, и за неделю до Рождества я обнаружил себя в очередной раз проходящим «тест на стресс». Прохождение его раз в две недели было обязательным условием общения для меня и alien boy. В намеченный день мы уславливались проходить его, чтобы быть уверенными в том, что нам обоим не нужна психологическая помощь. В тесте было девять вопросов, на которые можно было отвечать утвердительно или отрицательно, никакого деления на более мелкие состояния не было, и более двух утвердительных ответов свидетельствовали о наличии стресса или переутомления. В тот вечер за неделю до Рождества, я обнаружил себя с притворным наслаждением пьющим виски, найденный в мини-баре отца: делал я то не для вкуса, но для уносящейся куда-то головы, летуче-легкого ощущения отсутствия. Желаемого было добиться на удивление довольно сложно, но я был терпелив, а бутылка виски — достаточно велика. В тот вечер за неделю до Рождества я проходил тест, отрекаясь от прошлых своих ответов, и впервые за долгое время получил устрашающее соотношение: пять отрицательных на четыре утвердительных. Именно тогда меня ударило по голове: то ли из-за моей недостаточной честности в прошлые разы, то ли из-за сохранявшихся в трезвой памяти ответов, я ни разу не получал больше двух, но то была ложь — и самому себе, и alien boy. Тест был проверкой не на психологическую стабильность, но на честность, и я ее завалил. Я, конечно же, решил умолчать об этом аспекте до поры, до времени, но перед внутренним взором всплыл этот грустный, разочарованный взгляд alien boy, и захотелось сказать ему, что все не так, как он думал. Эта мысль покоробила меня: alien boy был слишком интересен мне, чтобы так просто отпустить его, но мы были знакомы слишком недолго, чтобы после моего заявления мы продолжили хоть как-то общаться. Я знал, что он без сожаления отпустит меня, но теперь уже я сам наблюдал за ним в той же мере, что и он за мной, пусть и с других позиций. Я не мог так рисковать, и поэтому молчал. «Сколько?» «два» «На грани». Alien boy никогда не говорил мне своих результатов, но я был отчего-то уверен, что утвердительных ответов у него нет в помине — уж слишком вопросы теста не вязались с его образом в моей голове. Забавно: в любой отрезок нашего с ним общения я думал, что знаю его, хотя это было не так. И в этот раз все было точно так же. В школе мы пересекались невозможно редко, но когда это происходило, по телу моему растекалось тепло, в те времена я сравнивал его с теплом от встречи с бабушкой Кэти, жившей в Сакраменто. Позже я узнал, что это за тепло. Мне-девятикласснику еще не было лично знакомо это чувство. Все пришло позже. Двадцать пятого декабря под моей дверью лежала коробка с новой игрой для PS, которую я давно заприметил, но не решался попросить у родителей, внутри. На коробке было написано корявым старшеклассным почерком: S K е L е T O N      M a N Я подарил alien boy лишь жалкую открытку: все, на что у меня хватило денег. В день Рождества город снова завалило снегом. Я был парнем в солнцезащитных очках в белой оправе.

— — —

«проси дождя, слепой его воды. сегодня дым — и завтра будет дым во все сады, печальный и домашний. сегодня — сад, и свет его глубок. сегодня — бог, и завтра будет бог, ещё живой, невидимый и страшный». ©Е. Перченкова

Целые рождественские каникулы спустя Дебби Райан снова закатила вечеринку. В толпе народа было сложно и тесно дышать, Марк скрылся в неизвестном направлении, так что я, снова со стаканом крепкого красноватого пунша в руках, вывалился из толпы в холод январской ночи, найдя себе достаточно тихое место в беседке на заднем дворе. От шума музыки и голосов в доме начинала болеть голова, зубы трещали и в ушах пульсировала громким стуком кровь. Я смотрел в тухнущее небо над городом и отчаянно надеялся, что alien boy заметит мое тихое отсутствие и присоединится ко мне. В одной из верхних комнат внезапно стало темнее, и в тусклом свете того, что было, как я понял, ночником, я увидел две фигуры: Дебби Райан и alien boy. На душе стало противно, я отвернулся, отчаянно борясь с желанием расстаться с внутренностями желудка. Мягко говоря, Дебби Райан была девушкой с не самой лучшей репутацией если не среди своих сверстников, то среди классов помладше — точно. Не мне было судить выбор alien boy, но я однозначно был с ним не согласен. Чуть позже ко мне присоединился Марк. К тому времени он был уже в полностью неадекватном состоянии, что не мешало ему связно строить фразы и заливать в себя больше пунша, водки, отвертки и прочих дурацких вещей, которые он принес с собой. Когда я пребывал в философском состоянии духа, мне казалось странным, как в современной поп-культуре красной линией проходила эта установка на «жизнь в кайф», и в то же время были вот эти отрицания — вполне, к слову, разумные, — постоянно поднимаемая проблема подросткового алкоголизма и курения, беспорядочных сексуальных связей и оргий, которые регулярно случались на вечеринках, подобных этой, в доме Дебби Райан. Вставал вопрос о необходимости обсуждения этих проблем, ведь, по сути, оно ничего не меняло. Выпивку было все так же легко достать, как и траву, сигареты и презервативы, которых, впрочем, все равно не всем хватало, из-за чего каждый год возникала еще одна проблема — подростковой беременности. Alien boy вышел из дома ближе к утру, сел рядом со мной в беседке. Мне было противно думать о том, что он делал только что. Вместо этого я смотрел в небо, глубоко дыша. Запахло жженым табаком — это alien boy закурил. Вот так это делалось: еще две недели назад я терпеть не мог, когда кто-то около меня курил, а теперь мне даже начинало нравиться; запах вызывал одну стойкую и яркую ассоциацию в течение всех последующих лет, и после еще долго в моей памяти всплывал образ той ночи: белая кофта с пришельцем, мягко липнущая к разогретому телу alien boy, темная холодная январская ночь и улетающий вверх белый дым. В доме играла музыка, и в словах не было особого смысла. — Кто сегодня? — тихо спросил alien boy, выпуская дым через нос. — Луна. — Эй, луна, пожалуйста, не падай, — все так же тихо хмыкнул он, слабо пихая меня в плечо. Я имел в виду свою наблюдательную позицию на этой вечеринке, а alien boy цитировал песню, которую его лучший друг, Брендон, он же Бибо, пел на рождественском балу. Уже тогда он сделал меня таким, и уже тогда я сделал его. Я боялся того, что со мной происходило, того, что вытворял с моим характером несравненный alien boy. Самое страшное для того меня было еще впереди. А пока была ночь в январе, разогретые пуншем щеки горели розовым огнем, был alien boy с его белым дымом сигареты и кофтой с пришельцем, и еще было желание жить сегодняшним днем — и будь, что будет. Этим вечером я впервые почувствовал это желание, и больше отпускать его не хотелось, хотя и приходилось. Этим вечером я был луной по степени отстраненности. На мой вопрос о его сущности на сегодня, alien boy ответил: — Невозможность. Я долго обдумывал то, что он сказал мне, и, если честно, я до сих пор не уверен, что понял его до конца.

— — —

«это свет не тебе, это звук не тебе, не обнимет тебя, не укроет тебя, не утешит и по имени не окликнет…» ©Е. Перченкова

Следующее, что я должен упомянуть, это то, что alien boy никогда не привязывался ко мне так, как я к нему. По крайней мере, за все время нашего общения, я ни разу не почувствовал этой ответной заинтересованности. Возможно однако, что в те годы мне затуманивала разум собственная одержимость его скромной фигурой. Суть нашего общения состояла в том, что уже через месяц после его начала я, будто наркоман, нуждался в дневной его доле, а alien boy просто смотрел, как я пытаюсь начать с ним разговор изо дня в день. Спустя полгода таких попыток, в апреле, мои результаты в тесте ухудшились до того, что соотношение положительных и отрицательных ответов чуть ли не каждый раз являло мне ужасные цифры: девять-ноль, восемь-один. Я перестал спускаться к ужину и вообще общаться с семьей, часто доставал себе алкоголь. Мои оценки за месяц скатились до натянутых «D», я едва держался на плаву, но каждый вечер alien boy заваливал мой тред сообщений глупыми картинками, и это, вот так просто, удерживало меня на этой тонкой грани между тем, кем я был раньше, и тем, кем я мог стать, если бы не взялся за ум. У нашего с ним общения до этого едва ли была хоть какая-то цель — теперь же я ждал вечеров больше, чем чего-либо в течение дня. На обеде мы с Марком садились отдельно от одноклассников по большей части из-за того, что мои отношения с ними не сложились, и мне было сложно слушать их разговоры о том, кто с кем переспал на очередной тусовке. Так начинался наш девятый класс, и старшая школа медленно превращала нас в типичных двенадцатиклассников, спускающих до этого успешные жизни в мусорное ведро вместе с пластиковыми стаканчиками, по которым на вечеринках разливали крепкий и не очень пунш, дешевые коктейли из пластиковых бутылок и прочие непристойности из мира алкоголя. Я не ходил на тусовки своих одногодок — просто потому, что именно эти мероприятия, случавшиеся с пугающей частотой, были самым точным воплощением тех самых школьных вечеринок — оплотов неумелого разврата и паленого алкоголя. Мне казалось отчего-то, что вот это желание моих сверстников казаться взрослее шло из их воспитания, но потом, опять же, я вспоминал свою среднюю школу, где подобного явно не было, хотя люди, с которыми я учился, остались отчасти теми же самыми. Да, моими одноклассниками в старшей школе было не такое большое количество знакомых мне ребят, но даже эти люди, которых я знал, хоть и в разной степени, но относительно неплохо, на моих глазах медленно превращались в party animals, и эта трансформация класса в зоопарк едва ли меня радовала. Я предпочитал ограничивать свой круг общения до одного проверенного человека, коим являлся Марк, и одного человека, который, несмотря на наличие у него этой животной натуры, был невероятно образован и талантлив, умен и корректен в общении. Все это, естественно, приводило к тому, что с каждым прошедшим днем я все больше замыкался в себе, уходя в онлайн, нежели в реальную жизнь. Старшая школа оказалась совсем не тем, чем я думал, она окажется. На обеде мы с Марком садились всегда поодаль, и я часто, оглядываясь по сторонам, видел осветленную макушку alien boy в толпе. Это не было похоже на дружбу в обычном смысле этого слова, но я считал ее таковой. Это не было похоже на отношения между хорошими знакомыми, но меня это не останавливало. Несмотря на все изменения, происходившие во мне, в те времена понятие «друг» не казалось мне чем-то особенным, каждый мой знакомый казался мне другом, но это было не оно, совсем не оно. В апреле мое падение достигло своего апогея — голова трещала от невысказанности, хотелось расчесывать шею, вскрывать грудную клетку, я смотрел в зеркало и видел там не себя, но Размытое Лицо. Я так его называл. Alien boy ничего не знал о существовании Размытого Лица, и я не хотел, чтобы это просачивалось, поэтому старался видеться с ним лично как можно реже. Апрель стал месяцем Размытого Лица в моей жизни, и меня пугало это чувство неощущения себя. Одним апрельским вечером мне в окно прилетел маленький камешек с гравиевой подъездной дорожки, и, выглянув на улицу, я увидел alien boy, и, боже, это не устаревало, это никогда не было лишним в нашем общении. В руках у него был лист бумаги с кривой надписью, сделанной не то маркером, не то черной гуашью: «aND whO are yOU TODay?» Я никогда не чувствовал себя так спокойно, но все равно моим ответом было: Размытое Лицо.

— — —

«подходи, хороша моя водяная твердь, подходи, послушай, как я тебя стану петь на таком языке, которого никому не слыхать вовек ни в атлантике, ни в крыму, собирать в темноте ракушки для белых бус… у тебя на борту пожар и опасный груз, у меня ничего, кроме мертвого языка, я бездельник до последнего позвонка». © Е. Перченкова

Июнь ударил в лицо экзаменами и дождями, а наше общение с Джошем-alien-boy-Даном внезапно перешло в слегка иную плоскость. Именно этим летом мне вдруг вздумалось заняться японским — он давно привлекал меня, но мне редко хватало решимости на пути к желаемым вещам, и я даже не думал, что когда-либо решусь сделать что-то, чтобы мой интерес превратился в реальное изучение. Тем не менее, с наступлением июня, я внезапно нашел небольшую непыльную подработку, появились лишние сто долларов в месяц, и я внезапно оказался способен потратить их не куда-нибудь, а на что-то важное, хотя деньги нужны были всегда, особенно в июньские холодные дни, когда Марк частенько заставлял меня гулять с ним по пустому туманному городу. Мне думалось, что это отличало меня от моих сверстников. Сейчас такие мысли кажутся слегка преувеличенными и глупыми, но тогда они тешили мое самолюбие получше любых хороших результатов на учебном поприще. У моих ровесников деньги уходили, в основном, на создание образа в школе, что меня не особо интересовало ни тогда, ни в последующие три года обучения. В то лето мне куда приятнее было осознавать, что поездки на другой конец города не проходили бессмысленно, а проводить холодные вечера за прописыванием каны и кандзи внезапно оказалось куда приятнее, чем бессмысленно мотать соцсети и шататься по вечеринкам. Так уж вышло, что от дома alien boy до места, где проходили мои занятия было всего ничего: пара кварталов по частному сектору и направо — до ближайших офисных зданий. Мне нравился тот район, он был отчего-то совсем другим, непохожим на то, что я привык видеть на своем конце города, хотя все составляющие были, по большей части, такими же. Чуть позже я разделил эти районы путем наименования их разными названиями, но сейчас я просто присматривался, и мне было невероятно интересно задирать свое юношеское, поросшее светлым еще подростковым пушком лицо к небу, разглядывая, как яблочные и грушевые деревья переплетают свои ветки, окруженные белыми мокрыми цветами, прямо надо мной. Так уж вышло, что я время от времени пользовался вынужденным гостеприимством alien boy, проводя у него дома время между работой и занятиями у Удзавы-сенсе. Мне отчего-то казалось, что воздух в доме alien boy пах по-особенному приятно, солнце по-особенному тепло заливало в окна в редкие солнечные дни, выпадавшие, отчего-то, всегда на вторники, а чай с ромашкой, купленный специально для меня (ни сам alien boy, ни его семья, ни кто-либо из его друзей не пили такой) — по-особенному вкусным. Это моя начинавшаяся влюбленность во мне говорила, я сжимал по вечерам одеяло руками и ногами, и уже в тот год мне представлялся на его месте теплый торс alien boy. Японский открыл во мне поток новых формулировок — так всегда бывало с новыми языками. Хотелось петь, читать стихи. Я придумывал предложения и переводил их — советовался с Удзава-сенсе по поводу правильности, — и завешивал стены комнаты листами, исписанными чужим языком и моим, еще совсем кривым, почерком. 「故郷は闇に包まれる。」* Alien boy никогда не бывал у меня дома, и поэтому не мог видеть моей одержимости этим занятием, но Зак, оказавшийся невольным свидетелем моих увлечений, сказал в один из дней простую фразу, прочно засевшую в моей голове. Такие фразы, как эта, имели обыкновение застревать где-то глубоко, в подсознательном, и я все чаще встречал их после; они буравили мои сны своими неровными сплетениями букв и максимально обыкновенными словами, но эффект от них был просто невероятный. Так вот, Зак однажды сказал: — Тебя японский волнует даже сильнее твоего alien boy. Фраза эта надолго осталась со мной, и, много лет спустя, она до сих пор всплывает в моей памяти, когда японские иероглифы внезапно начинают быть мне понятными. Посещения дома alien boy дали мне много знаний о его личности. К примеру, он играл на ударных, и стены его комнаты были обклеены звукопоглощающей пеной. Моя рождественская открытка была вставлена в рамку, что стояла на его рабочем столе. Еще — целый стеллаж был уставлен комиксами и целыми антологиями вселенных: Marvel, DC, Доктор Кто, Звездные Войны. Но больше всего alien boy любил «X-files», это было видно по всей комнате и маленьким ее деталям, по его одежде и сторонним увлечениям. Дома, наши с Заком книжные полки ломились от классики, соседствовавшей с откровенной макулатурой: многотомник Хемингуэя, старина Рич Бах, Оруэлл и другие ютились рядом с целым набором разных подростковых трилогий, которыми мы оба тайно друг от друга зачитывались. Книжные полки alien boy были уставлены Кингом, целыми собраниями Айзека Азимова, Лавкрафта, пособиями по прикладной физике, астрономии, а звездные карты из стоявшего рядом сборника были склеены в огромный парус и подвешены под потолком. Комната всегда много говорила о человеке, больше, чем его стиль общения, одежда; больше, чем его почерк и тем более — оценки в школе. В своих комнатах люди создавали тот климат, в котором им было комфортно, и поэтому я всегда стремился увидеть обстановку и ее особенности. Меня весь июнь мучила невероятная мигрень, и я отчего-то не чувствовал себя спокойно нигде, кроме этой странной звездной комнаты alien boy. За кружкой купленного специально для меня ромашкового чая, я узнавал о нем то, чего еще не знал, и его образ стремительно менялся, я не ощущал себя больше его учеником, но и другом еще не был, и из июня мы вышли просто хорошими знакомыми. Я чувствовал, что он просто наблюдает, но к тому времени мне было уже все равно. Я был лампой накаливания. Alien boy был весенним дождем.

— — —

«И веко подергивается. Невнятные причитанья За стеной (будто молятся) увеличивают тоску. Чудовищность творящегося в мозгу Придает незнакомой комнате знакомые очертанья». ©И. Бродский

На июнь, помимо всего прочего, приходился день рождения alien boy. Как ни странно, я был приглашен на вечеринку по этому поводу, и даже больше — явился на нее. Своим подарком я гордился — скопленные на него деньги могли кормить меня пару недель, а то и больше, но я потратил их на него, и это было величайшим воплощением моей признательности. Даже Марку редко доставались подобные подарки. Я был уверен, что после того, как я подарил alien boy этот том одних из лучших графических новелл, которые я когда-либо видел, он никогда его не открывал, но все оказалось иначе, хотя и стало очевидным позже. На той вечеринке в честь дня рождения alien boy было невероятно много народа — я всегда расценивал такие мероприятия, как вещи очень личные, и меня очень удивила фраза alien boy в ответ на мой вопрос о количестве приглашенных: «ну, человек тридцать» Меня пугали большие скопления людей, еще более некомфортно было из-за того, что они все были явно старше меня. Закончилось это тем, что я просидел весь вечер в углу дивана, наблюдая за всем, что происходило вокруг. К полуночи я увидел, как alien boy уводит куда-то Дебби Райан. Я знал, что это было, и старался не думать, благодарный кому-то, кто включил на полную громкость Селин Дион. Alien boy часто говорил мне, что я должен перестать запариваться за разные проблемы в жизни, чтобы их стало меньше. В ту ночь я понял: чем меньше я думал о том, что alien boy делал с Дебби Райан в комнате на втором этаже его уютного дома, тем проще мне было. Мы танцевали под Селин Дион под высоким июньским небом посреди заднего двора дома, и мне было легко думать о чем-либо другом. В тот вечер я внезапно был счастлив, хотя и наблюдательский пост позволил увидеть чуть больше, чем надо было. Alien boy появился рядом со мной ближе к рассвету, сел на скамейку под ивой, склонившейся над небольшим прудиком в дальнем углу двора. Он посмотрел на свисавшую рядом с ним ветку и пробормотал, перебирая ее тонкие листья в руках. — Это — Извечный Вопрос Альтруизма. Он на глазах превращался в такого себе недо-философа, и ему было плевать на то, что я видел и знал — и это впечатляло. Он это умел. — Ты сего… — Свеча, — перебил он меня. — Ты? — Я Селин Дион, — рассмеялся я. Он посмотрел на меня секунд десять, хмыкнул, поднялся на ноги, отбрасывая в сторону сигарету, и сказал: — В таком случае, я приглашаю Вас на танец, мисс Дион.