--the 5--

«Запах кофе и хлеба, рассеянный сумрачный свет В запыхавшемся небе соборный тяжелый костяк. Говорю о тебе: у меня есть знакомый поэт. И, пожалуй, я только тебя сформулирую так». ©А. Кудряшева

Марк уговорил-таки меня бросить японский ближе к середине осени, аргументировав это тем, что моя работоспособность постоянно падала, и в самом начале сентября я уже перестал справляться со всеми заданиями, которыми нас завалили в школе. По большей части, десятый класс был даже проще: не надо было привыкать к новым преподавателям, не надо было привыкать к новому зданию и людям, и я слегка расслабился, рассчитывая на вполне нормальный год. Alien boy в этом году заканчивал школу, и ему было совсем уж не до меня, в особенности в начале года, я даже не думал, что он будет находить время на общение. Марк почти каждый вечер звонил мне с вопросами по учебе, но дальше этого общение не шло, и я едва терпел его вмешательства в мои попытки учиться. Новый год я воспринял, как возможность начать жить с чистого листа, и пересмотренный за лето взгляд на многие аспекты жизни должен был мне помочь, но я чувствовал, как все это рушится под натиском снова наступающих усталости и безразличия. Тогда я как раз прочитал «Осиную Фабрику» Иэна Бэнкса, и у меня появилась дурацкая привычка давать важным локациям имена: так и появились помимо Извечного Вопроса Альтруизма, росшей во дворе дома alien boy, Тихая Зала — площадка в парке около моего дома, на которой отчего-то никогда не было людей; Запретный Угол — та самая часть города, где был дом alien boy; Сторожевая Башня в конце нашей улицы; Озеро Забвения все в том же парке; Лодка и Вёсла — три колеса, лежавших в метрах ста от причала у городской реки. Я часто наведывался к Озеру Забвения и к Лодке и Веслам, проводил там целые дни в выходные, и именно там я чувствовал удивительное спокойствие на душе. Я заполнял комнату вырезками из газет, собранными в коллажи в рамках, и Зак смотрел на них по вечерам вместо того, чтобы делать уроки. Моя жизнь начинала становиться все более и более загруженной, и в этот момент громом среди ясного неба грохнул октябрь. Этот октябрь, в отличие от прошлого, не замел город снегом, но внезапно небо стало еще более тяжелым, почти таким же, как потолок — плотным и затянутым молочно-серыми облаками без конца и края. Верхушки Смотровой Башни не было видно из-за облачности, и наш серый Северный город стал еще более серым и холодным, волосы намокали на улице быстрее, чем если ты встанешь под ледяной душ. Я заболел на второй неделе октября, слёг с температурой и, быстро сбив ее, бездумно и бездельно слонялся по дому, проводя дни больничного. Каждое утро, глядясь в зеркало в ванной, я все еще боялся увидеть там не себя. Во время болезни меня вообще начали сильно интересовать эти вопросы, казавшиеся не такими важными в окружении других проблем, требующих куда более оперативного разрешения. В итоге все привело к тому, что я начал писать стихи. Наше общение с alien boy в это время сводилось к редким сухим диалогам о погоде или чем-то насущном, но я, спросив у него разрешения, иногда отправлял ему свои наброски, и он с радостью редактировал их. На вторую неделю моего заточения в Замке Сна с белой изгородью мне в окно прилетел камешек с гравийной дорожки, но под окнами я никого не обнаружил, зато нашел бумажку, и на ней было: Запах кофе и хлеба, рассеянный сумрачный свет, В запыхавшемся небе соборный тяжелый костяк. Говорю о тебе: у меня есть знакомый поэт, И, пожалуй, я только тебя сформулирую так. Этим же вечером я написал песню о продаже волос и том, как важно чье-то присутствие рядом, и отправил ему ее заготовку. Мы обязаны были попробовать сделать что-то подобное. Это было прекрасно.

— — —

«Если хочешь света — так жги мосты, Жги дворцы и памятники душе, Ибо свет тогда лишь увидишь ты, Когда свет исчезнет совсем уже». ©Х. Вишневая

Последующую пару месяцев сложно описать кратко и внятно. Все мои попытки как-либо выбраться из запары в школе были бесплодны — этой дождливой осенью меня что угодно волновало больше нее. Alien boy был просто прекрасным ударником, я был очень удивлен, что Брендон не взял его в свою только-только собранную группу, но этот факт позволял мне надеяться, что alien boy поможет мне с моими песнями, что он и сделал. Партии писались, и дело спорилось, это был один из тех редких моментов, в которые вдохновение никуда не уходило, и, проснувшись утром с мелодией в голове, я оставался с ней до вечера, лишь изредка начиная сомневаться в том, что записывал. С Марком общение внезапно резко прекратилось, и, признаться, я очень скучал по его компании, даже думая о том, чтобы снова начать активное общение, но времени все не было. Марк был неким оплотом прошлого, он бережно хранил воспоминания о том, что было, когда мы были, — страшно подумать, — пятилетними мальчишками. Стремясь вперед, он основывал свои эти стремления на прошлом: привычках и давно устоявшихся взглядах, и новые его мнения обо всем окружающем так или иначе строились на основе прежних, а я все еще искал себя и свою сущность, не торопился формировать устоявшегося мнения, воспринимал все даже слишком критично, и меня тянула назад эта его натура, это мешало, и я уверял себя, что общение с Марком сейчас не пошло бы мне на пользу. Я отчаянно сжигал любые мосты в прошлое, а за окном Коламбус превращался в одну большую лужу со снежными краями. Я жил на одном из этих краев, где снег и иней по утрам напоминали о прошлогодних снегопадах и Хэллоуине, и мне отчего-то думалось: «мы выросли», — и это было правдой, от тех испуганных девятиклассников осталось только имя, если оно вообще было верным. Просто невероятно было это все. Я иногда смотрел на свою стену и эти: «Nobody’s gonna appreciate what you have been through» 「故郷は闇に包まれる。」 «Чем больше света, тем меньше видно». Меня ужасало то, насколько мое мировоззрение изменилось, насколько повлияли на это новые знакомства. Alien boy. В день Хэллоуина по коридорам школы играл блюз, и люди танцевали прямо посреди холла в обед; мы с alien boy сидели на ступеньках у центрального входа, сверху летел не то дождь, не то снег, не то град, и он сказал, слегка наклоняясь вперед и глядя куда-то за ворота: — Это последний год, — и все, что я смог выдавить в ответ, было: — Угу. После долгого молчания я добавил еще: — Кто ты сегодня? — Ведомый. Ты? — Монолит. Alien boy улыбнулся, и его пальцы начали отстукивать ритм нашей будущей песни.

— — —

«Глядится в замороженные лужи, Болтается от крыши и до крыши, И голосом дурацким шепчет вниз: Живи — такой, что никому не нужен, Кричи — такой, что никому не слышен, Как из себя наружу не светись». ©Е. Перченкова

Зима этого года выдалась невероятно теплой. При большом желании ее можно было сравнить с остальными зимами в нашем Северном городе и увидеть, насколько в этом году все было по-другому. Осеннего снега не стало первого декабря, а выпал обратно он только в феврале и лежал только на окраинах, и, пусть по утрам под ботинками хрустели лужи, днем лед таял, и коврик у входной двери был постоянно замазан грязью. Джей радостно приносил домой охапки влажных грязных листьев, сушил их на батарее и раскладывал по книгам, и в доме пахло вот этой деревянной и книжной пылью, а на улице — прелой травой и холодом, и я каждый день выходил гулять, и мне думалось, что спокойнее этой зимы мало что может быть. В центре города над крышами домов протягивались сотни проводов, и иногда я просто шел считать их после школы. Иногда мне чудились люди, свешивавшие свои головы через парапет с крыш домов, и в такие моменты все мысли обращались в сторону мелочности наших жизней и того, какими видит нас Бог. Должно быть, это жалкое зрелище со всеми нашими потугами что-то сделать правильно, чего-то добиться. Когда, сдавая работу по литературе, я напевал про себя песню про то, что останется после меня, мистер Хиггинс, преподаватель, спросил у меня: «А что же останется после тебя, Тайлер?» Мне захотелось сказать, что что-то должно остаться в любом случае, но потом я вспомнил, как миллиарды людей в истории умирали просто так, неузнанные и никем не запомненные. Второй вопрос пришел, отчетливо задев, на этот раз, только меня, но отдаваясь в моей пустой детской голове горячим током крови по ночам, звоном в ушах от выпитых трех стаканов кофе. Такими были грустные и тяжелые дни этой зимы, когда от спокойствия оставалось еще что-то. В замерзающих лужах я видел не свое отражение, но что-то выше, ближе к перетяжкам проводов. В голову лезли тексты песен для нуждающихся в наставлении на правильную из миллиарда дорог — таких же, как я. Они бежали по зеркальной поверхности воды телетекстом и скрывались где-то под разбитыми корками льда; иногда зеркало мелко дрожало, и это было от крика улиц, всего остального мира, который всю зиму скандировал: …Такой, что никому не нужен. …Такой, что никому не слышен. …Не светись наружу, не светись. У меня порой оставалось это серое ощущение спертого в легких воздуха, и чувствовалось оно особенно явственно по утрам и позже десяти вечера, растворяясь то в кофе, то в ромашковом чае. Ромашки в какой-то момент этой зимы перестали мне нравиться. В тот же момент Дебби Райан купила себе куртку с ними, и мне отчего-то подумалось, что эти цветы созданы именно для нее — наигранно безликие и бесцветные, до того, что в букете ты все равно всегда замечал их первыми. Ромашки тогда стали казаться мне грязными: они были слишком чистыми. Так тоже бывало. Когда-то в феврале я написал alien boy в личных сообщениях тревоживший меня до сих пор вопрос: «Что ты оставишь после?» Ответом мне было: «???» — и я отчего-то потерял всякие надежды получить ответ на этот вопрос. Тем не менее, однажды ночью меня разбудил звонок телефона: я до сих пор не уверен, было ли это сном, или в ту ночь я и правда слышал все то, что слышал, но, подняв трубку, я почти оглох от грома шорохов, которые слышались на том конце провода. Сквозь этот белый шум радиопомех раздалось едва слышное: «Я оставлю память в тебе». Вот так это было этой грустной и тяжелой теплой зимой этого года, когда alien boy заканчивал школу, и моя жизнь, могло показаться, была стабильна, как никогда. Сожженные мосты давно догорели, света было мало, одни лишь ромашки повсюду и вот этот отчаянный глухой гул-крик городских кварталов, который по-своему воздействовал на меня. К марту я не горел, не светился внутри, — на это просто не хватало сил. Наша с alien boy задумка — группа с чем-то уникальным в контенте, там, где другие старались выдать хоть что-то еще, — осталась где-то далеко, отодвинутая на задний план какими-то проектами в школе, и время бежало-бежало-бежало, близилась весна, и на душе, как обычно, закипало странное предчувствие, будто она никогда не наступит. Но февральский снег сошел уже к дню Святого Валентина. Четырнадцатого февраля alien boy не появился в школе, и я не смог отдать ему свою валентинку — тогда еще просто дружескую, но уже значившую для меня столько, что можно было взорваться от обилия всех смыслов, вложенных в нее. В тот день Марк тоже не появился на пороге моего дома, как он обычно делал каждый год. Alien boy даже не ответил на мои сообщения, и отчего-то вспомнились мне эти городские крики. Я отправился к Озеру Забвения, как только стемнело, и просидел там почти всю ночь. Ответа не было, не было ничего, даже вдохновения, даже мыслей хоть о чем-нибудь. Когда времени перевалило за пять утра, пошел снег, и Озеро затянуло тонкой и зыбкой ледяной коркой, а мои пальцы совсем посинели, я отправился домой, и, прежде чем лечь спать, написал alien boy одну продуманную на несколько раз фразу, которая была понятна, если только ты знал, к чему она относилась. Я надеялся, что он поймет. «я сегодня десятый вопрос». Наутро не было ни льда, ни снега. Наутро была весна.

 — — —

«Я представляю повозку, огромный мир, Карты, которые нас уведут к раздолью. Ты говоришь об окнах пустых квартир С невероятной и ощутимой болью. Ты говоришь, что не надо тебя жалеть, И не снимаешь незримой петли на шее. Я представляю горечь, тоску и смерть. И — не любя того — прямо до слёз жалею». ©Х. Вишневая

Март начался очередной запарой в школе, и мой стандартный ежедневный маршрут начал напоминать, скорее, что-то вроде прямой «школа-дом», но в то же время был вот alien boy, и я все еще не мог слезть с этой иглы одержимости общением с ним. Именно в марте он вдруг вспомнил наш старый ритуал, который мы не выполняли уже почти год: тест. Я надеялся, что это было вызвано сообщением, которое я отправил ему, но, как оказалось, нет. Ранним утром третьего марта мне пришло сообщение: «Когда ты будешь готов пройти тест?» В сердце что-то ёкнуло, и я, закусив губу, обвел красным в календаре двадцать третье число. Я знал, что он согласится, а у меня было бы много времени, чтобы привести свое состояние в порядок. В голове шевелились мысли о формулировке «я сегодня десятый вопрос», я почти плакал: да, я, кажется, нашел кого-то, кто понимает все мои глупые отсылки. Я ответил alien boy числом, и буквально минуту спустя желание узнать причины такого внезапного вопроса перебило всякий здравый смысл и вероятность нарушения личного пространства. «Почему?» «Прочитал последнюю из новелл в той книге, что ты мне подарил». Да, это был не тот ответ, которого я так ждал, но в душе затеплилось что-то, что я не мог сдержать. Утреннее солнце поднималось над крышами домов, слегка задевая своими еще розовыми лучами боковые стенки нашего с Заком книжного шкафа. Мой взгляд пал на томики блокнотов со стихами, своими и чужими, но безумно мне нравящимися, — и я почувствовал, как губы кривит слабая улыбка. В груди трепетало, гремело в висках скандируемыми фразами, которые копились в моей памяти уже больше года: Что этот Джош вообще от тебя хочет? А ты сегодня кто, неведомый, зеркальный? Тебя японский волнует даже сильнее твоего alien boy. Чем больше света, тем меньше видно. Это последний год. Что ты оставишь после? Захотелось снова писать какие-нибудь дурацкие фразы, захотелось встретиться с Марком. Захотелось вернуться в беспечное и так пугавшее нас своей неизвестной полнокровностью начало девятого класса, проснулась эта необъяснимая иррациональная тоска по прошлому, которая буквально полгода назад заставила меня порвать всякие отношения с Марком. Теперь он смотрел на меня холодным безразличным взглядом давно брошенной собаки, когда мы виделись на занятиях, и садился на другом конце аудитории. Я понимал, что сам виноват во всей этой тоске и изменениях. Я боролся с собой, а в итоге это все привело к тому, что этим утром, вместе с невероятным счастьем, в голове, где-то в области лба, давило одиночество. Alien boy согласился провести тест двадцать третьего марта утром, Закари проснулся и широко зевнул, а я смотрел в окно; было первое воскресенье весны, и мне думалось, что пора бы сменить записки на потолке и стенах в комнате, чем я и прозанимался весь день. Газетные вырезки вместе с рамами полетели вниз, и их место заняли большие и полноцветные плакаты с каких-то выставок и фильмов, цитаты из книг, выписанные моим кривым почерком на тонкую цветную бумагу, цветные ленты. В такие моменты хотелось верить, что лето придет чуть раньше, уже в апреле раскрывая над нами теплые объятья и открывая что-то новое, что-то неизведанное сияющим взорам шестнадцатилетних подростков. Хотелось верить, что не привычный для этого сентябрь, но май подарит нам новый мир, а давно забытое старое вернется во всей своей красоте. В воскресенье третьего марта я, во время вечерней прогулки у Лодки и Весел, выбросив в Озеро Забвения рамы с газетными вырезками, тем самым освободившись от какой-то тягости внутри, встретил Марка. Поначалу он явно не хотел со мной говорить, но для меня это было чем-то вроде послания свыше, и я все же подошел к нему. Мы закончили в его любимой кофейне неподалеку от реки, и, сидя на прикрытой только брезентовым навесом площадке на крыше пятиэтажки под моросящим дождем, прячась от холодного еще ветра за поднятыми воротниками, мы вспоминали наше детство. — Хорошие были времена, — подытожил Марк. — Я по ним скучаю. — Мы все по ним скучаем. — Возможно. — Тогда все было таким неизвестным. — А разве сейчас не? — Не знаю. Наши диалоги всегда были немногословными, но этот особо выделялся. Возможно, дело было в том, что мы потеряли всякие навыки общения друг с другом, или, что было бы куда хуже — точки соприкосновения, но мне хотелось верить, что это была просто поганая погода мартовского Коламбуса, которая не располагала к разговорам. Мы разошлись, когда только-только стемнело. Казалось, что осталось слишком много невысказанности между нами, но я давил это чувство. Вечер был холодным, и перчатки промокли, пока я шел домой по уже тухнущему городу. Смотровая Башня была моим ориентиром, впрочем, как и всегда. Ее сияющие ровным пульсом огни посреди темного пасмурного неба казались чем-то до боли родным и правильным. В ту ночь, поддавшись внезапному желанию, я пробрался внутрь Башни, залез на самый ее верх, оглядывая затянутый туманом облаков город. Его утробный, ровный гул меня завораживал; я вырвал из блокнота тонкую полоску и написал на ней: «Надеюсь, ты меня не разочаруешь». Я оставил записку между кирпичей в стене на лестнице, винтом закручивавшейся по периметру Башни, чтобы найти ее потом, когда буду старше и, возможно, куда мудрее. Хотелось верить, что ее не найдут до того момента. Когда я пришел вечером домой, под дверью лежал конверт из грубого крафта. На нем было уже давно знакомым почерком было написано: «S K e L e T o N M a N» Сердце громко застучало, отдаваясь в голове, я взбежал по лестнице в комнату, и, вскрыв конверт, обнаружил там бланки для теста на стресс, заполненные рукой alien boy. На всех них был один и тот же результат: семь положительных на два отрицательных. Он ни разу не прошел его за все время нашего общения. Это нельзя было назвать враньем, ведь он ни разу не сообщал мне своих результатов, но я чувствовал себя преданным, почти будто брошенным, это было вне всякой справедливости: почему у него мог быть стресс, а у меня нет? Это было странное ощущение, такое, какое бывает, когда ты искренне любишь и уважаешь человека, но приходится его отпускать, потому что он считает, что ему так будет лучше, — ощущение сублимации, я чувствовал, как внутри закипала обида, но все это чувство передавливало желание помочь ему хоть чем-то, если это было возможно. «Ч т о т ы и м е л в в и д у п о д д е с я т ы м в о п р о с о м?» — было напечатано на последнем листе печатной машинкой. На букве «т» был явный дефект, и я пару раз провел рукой по отпечатанным буквам, не веря в то, насколько атмосферно это было, и снова в сердце что-то щелкнуло — он помнил мое сообщение, отправленное в середине прошлого месяца, и он хотел знать, пусть и не до конца понимал. На обратной стороне конверта была подпись: «КаК Ты эТо ДеЛаеШЬ, SKeLeToN MaN?» Поддавшись внезапному желанию, я поднялся на чердак, который совсем недавно открыл для себя, как место, где мог почувствовать что-то внеземное, отрешенное, и открыл слуховое окно на крышу. В лицо полетела легкая морось влажной ночи, пропитанная запахом озона и еще — уже ставшим привычным запахом ромашки, это было странно, но здесь воздух пах именно так. Я слышал, как уходили спать Джей, Мэдди и Зак, как родители сидели на кухне и что-то обсуждали, как молилась на ночь мама. Все в доме стихло к двенадцати ночи, а я все еще сидел на чердаке, подняв мокрое лицо к небу. Вокруг было третье марта, и до тепла было еще очень далеко, а завтра надо было идти в школу, но в моей комнате внизу трепетали по стенам цветные ленты. Марк обещал прийти завтра и помочь мне собрать из Лего Летающую крепость агенства S.H.I.E.L.D., а между мной и alien boy внезапно с неприятным грохотом рухнула еще одна стена, и вот я отчего-то оказался еще дальше от прошлого, хотя, по сути, вернулся к старым привычкам и людям. Вокруг было третье марта. Я был кто.

— — —

«Накрыло летом. Накрыло так, что не встать, Но ты встаешь, выходишь на перекресток. Считай кусты шиповника. После ста Ладони пахнут так сладко. И очень просто». ©А. Кудряшева

Лето пришло в мае, захлестнув город волной жары и влажного горячего воздуха. Перегретые машины и крыши излучали в мир вокруг излишнее тепло, и последний месяц мы ходили в школу, как сонные мухи, с трудом прокладывая путь от дома до ворот. Близились экзамены, близились выпускные двенадцатых классов, и я с горечью думал о том, что навсегда потеряю alien boy, отпуская вместе с этим мысли и мечты о создании чего-то великого вместе с ним. В груди болело, а за окном расцветали грушевые и яблоневые деревья, и по улицам пахло их цветом до головной боли. Сезон экзаменов в этом году пролетел неожиданно легко и быстро, в середине июня зацветший шиповник разлетался по улице запахом внезапной свободы, и в груди что-то отчетливо билось, поднимаясь в небеса. Я снова сел за японский, в этот раз уже самостоятельно, и по тетрадям поползли знакомые символы каны, короткие предложения, которые я пытался переводить. «Не могу поверить, что все кончилось», — пришло мне в личные сообщения одним утром. Это был alien boy, и желудок ухнул куда-то вниз в осознании. Я никогда не прощался с людьми в своей жизни, но у меня было отчетливое ощущение того, что стоит это сделать. Этим же вечером я написал огромное письмо на зеленом листе цветной бумаги, будто вот в этой вот книге Стивена Чбоски, купленной наугад и так и оставшейся недочитанной, ютившейся на нашей книжной полке между многотомником По и полным собранием книг о Перси Джексоне. В письме было что-то о несбывшихся планах и о движении вперед, о пожеланиях счастья и каких-то там новых знакомых, которые будут лучше меня, о сбывающихся мечтах, горячем солнце Мемфиса, жарких городах, южных и северных людях, и… я прощался так впервые, выливал на бумагу все, что во мне было. Текста вышло едва ли на лист, но в нем был весь я. Я планировал оставить это письмо под дверью alien boy за пару дней до его отъезда — который был назначен на четвертое августа — в Мемфис, где он шел в колледж. До этого оставалось всего ничего — лишь быстрый июль, который я, увы, должен был провести в Сакраменто у бабушки, чего мне впервые не хотелось. Мне не спалось по ночам, и тогда я вылезал на чердак, или шел к Озеру Забвения, поросшему цветущим ароматным шиповником, садился на берегу и читал стихи вслух. Иногда я обходил вокруг кустов и считал цветы на них, не пропуская ни одного бутона, и руки мои пахли после ста штук приторно сладко, запах не уходил даже наутро. Вещи в мутной воде Озера копились, и я, хоть и осознавал, что тем самым засоряю окружающую среду, обнаружил в себе привычку избавляться от всего лишнего в моей жизни, что значило для меня хоть что-то, что я придерживал для себя. Я вскоре привык говорить об Озере, как своей кухонной раковине, в которую я скидывал это все: проткнутый баскетбольный мяч, который прожил всего один день, рамы с газетными вырезками, учебники за десятый класс, ароматические свечи, тексты песен. Это было такое вот хранилище всего старого, и мне думалось, что Марк бы точно сказал что-то навроде: «Тебе не жалко этих воспоминаний?» Тридцатого июня, за день до отъезда в Сакраменто, я вышел на ближайший к дому alien boy перекресток, и, хотя собирался дойти до самых дверей и даже, возможно, попрощаться, остановился посреди проезжей части, глядя в темную глубину улицы, а где-то там, я знал, я чувствовал, alien boy выкуривал в окно летнюю ночь. Я простоял так с минуту, не зная, что дальше, клянусь, это было похоже на тот переломный момент, какие случаются у героев каких-нибудь романов. Я прощался с alien boy, он прощался с детством, и это был последний день июня, в котором он даже не отпраздновал свой девятнадцатый день рождения из-за экзаменов. Прежде чем пойти домой через весь город, я сделал шаг навстречу темной и такой знакомой улице, поднял голову к редким звездам, которые так любил alien boy, и прокричал, что было мочи: — Я сегодня одинок. Сакраменто встретил меня жарой, доходящей до плавящегося асфальта по улицам, и своей старой компанией ребят, которая медленно уменьшалась. До средней школы у меня вообще не было знакомых сверстников в этом городе, я мало с кем начинал общение в интернете, да и в целом меня мало интересовал вопрос развлечения у бабушки в гостях: мне вполне хватало общения с двоюродными братьями и сестрами, и выходить куда-то было лишней тратой и без того ограниченного времени. Но в шестом классе внезапно обнаружилось несколько ребят в квартале, где жила бабушка, которые увлекались теми же самыми вещами, что и я, и мы внезапно подружились, компания сколотилась за какой-то месяц, что я был в Калифорнии, и больше мы не расходились, но в последнее время все мы достигли того возраста, когда надо было поступать в колледжи, и ребята стремительно начали разъезжаться в Лос-Анджелес или Финикс, лишь несколько человек остались в колледжах города, а нас, школьников, в компании вообще осталось двое. Радостный крик «Джо» сопровождал меня все первое июля, с самой первой встречи в аэропорту до позднего вечера. Мы закончили на улице у дома моей бабушки с Ред Буллом в руках, семь подростков, почти взрослых людей, которые в моей памяти навсегда оставались детьми. Наши разговоры были нескончаемыми, от планов на будущий год до обсуждения дел тех из нас, кто уже уехал на учебу, или вообще не вернулся домой на лето. С этими людьми мне было спокойно, комфортно так, как никогда не было со сверстниками в Коламбусе, но все же я не мог говорить с ними о том, что происходило со мной в последний год, и я боялся того, что кто-нибудь обязательно спросит у меня обо всех изменениях, которые они наверняка заметили. Ближе к трем часам ночи все стали расходиться по домам, договорившись о времени и месте встречи, и, в конце-концов, остались только я и Крис. Наши разговоры редко происходили наедине, и, в силу отсутствия более близкого общения или еще чего-то, я воспринимал его, как веселого парня, с которым невозможно говорить о чем-то важном; и я ценил эту его простоту, такие люди всегда нужны были, но этой ночью Крис поднялся с грязного от парафина поребрика, на котором сидели мы все еще полчаса назад, и, отряхнувшись, спросил: — Джо, почему ты так изменился? — а мне нечего было ему ответить, у меня были вот alien boy, Марк, Размытое Лицо, и я с трудом выдавил: — Десятый класс всегда сложный, Крисси. — Понятно. — Ага. — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, я не только шутить могу. — Спасибо. — Спокойной ночи, — пробормотал он, расплываясь в улыбке, и я тоже не смог сдержать ответной. В крови бушевал кофеин и сахар, спать не хотелось, но я понимал, что, просиди я еще чуть дольше — отключусь прямо посреди улицы не от усталости, но от морального истощения. Крис удалялся по темной, освещенной луной и редкими фонарями у домов, дороге, и я поднялся на шаткие ноги, заходя в дом. Я был благодарен ему, что он не стал развивать эту тему, но было уже понятно, что при всем своем намерении как следует повеселиться в Сакраменто, я явно был уже не тем Джо, какого они знали. Здесь я был кем угодно и оставлял после себя образ Джо. И это был мой финальный ответ.

— — —

«В августе девять, семь на часах, Небо легко и плоско. Солнце оставило в волосах Выцветшие полоски. Сонный обрывок в ладонь зажать И упустить сквозь пальцы…» ©А. Кудряшева

Третьего августа, совершая свое финальное паломничество на знакомую улицу в Запретном Углу, я чуть ли не плакал — впервые с той ночи, проведенной на перекрестке в этом же квартале. Мне хотелось сказать так много, а оставалось — всего лишь одно письмо в наскоро сделанном конверте из тонкой рисовой бумаги для каллиграфии с написанным на ней: «エイリアンボーイ». Я стоял вот перед этой белой деревянной дверью с москитной сеткой, держа конверт у своей груди, и все не решался что-то сделать. Положив конверт на коврик на входе, я глубоко вздохнул, нажимая на звонок, и тут же отбежал в запримеченные рядом с крыльцом кусты, скрываясь в их темной листве. Дверь открылась, и alien boy выглянул наружу, поднимая конверт. Я видел, как его лицо расплылось в улыбке, он огляделся по сторонам, шагая дальше из дверного проема в теплый влажный август. Голос его был хриплым в звенящей тишине ночной улицы, и освещенное фонарем лицо, казалось, само излучало свет, когда он позвал в темноту: — Я знаю, что ты здесь, skeleton man. Выходи. И я почти дернулся к нему, но в последний момент мне подумалось, что будет очень неловко смотреть ему в глаза, поэтому я остался на своем месте в кустах. — Я знаю, что ты в кусте, — продолжал он. — Я кричу, когда там прячусь, — добавил он уже шепотом. — Я чувствую, как ты дышишь. Он посмотрел на свои босые ноги, пару секунд раздумывая, стоит ли идти куда-то по мокрой грязной траве, и все же сошел с деревянного крыльца, направляясь босиком по сырой земле прямо ко мне, будто он действительно чувствовал, где я прячусь. — Ты похож на меня, skeleton man. Я тебя сделал, — пробормотал он, касаясь пальцами листьев куста. — Эта бузина много лет делала меня. Я смотрел на его темное спокойное лицо, и темнота открывала мне незнакомые черты в таком, казалось бы, знакомом образе. Его некогда осветленные волосы были выкрашены в яркий синий, и мне думалось, что теперь небо — цвета его волос, и запах их, почти наверняка, теперь тоже изменился. От волос alien boy вообще всегда пахло очень сильно, я мог чувствовать их аромат почти так же ясно, как запах его дезодоранта, окружавший его, словно какой-то пузырь. Я любил представлять такой пузырь вокруг него, пахнущий кардамоном и сиропом для кофе «Жвачка», сигаретами и перечной мятой. Теперь сюда примешивался резкий запах полыни и ментола, и я закрыл глаза в этой августовской темноте, пытаясь навсегда запомнить эти запахи, ассоциировать их с моментом. Холодная рука коснулась моей секунды две спустя, вытягивая меня в крепкие объятья alien boy. — Я же говорил, что сделал тебя, — пробормотал он. Я смотрел на него, и мне думалось, что он повторяет мои мысли, которые давно уже были выписаны на какие-то оборванные листы в рамах, сброшенных в Озеро Забвения. — Ты пришел попрощаться, skeleton man? Он все знал, и мне оставалось только кивнуть, это была одна из лучших и самых грустных ночей последних двух лет, и alien boy впустил меня в свой пузырь запахов, мне хотелось уснуть в нем. Он с явным трудом отцепил меня от себя, и я уставился на него взглядом, полным сожаления. Он посмотрел на конверт в своих руках, слабая улыбка застыла на его губах, и он спросил, проводя по иероглифам рукой: — Что это? — Э-эриенбо-й, твое имя по-японски, — хрипло пробормотал я. Спустя два года я все еще не мог привыкнуть говорить с alien boy, в наших диалогах в реальной жизни было куда больше его слов, хотя он и занимал куда более отстраненную позицию в общении. — Интересно. — Совсем нет. — Не говори так, думаю, это довольно обидно. Он пожал плечами, посмотрел на меня убеждающим взглядом, развернулся и пошел в сторону дома. Я так и остался стоять у куста бузины, увешанного красными гроздьями ягод. Я не решался пойти за ним, но и уйти я тоже не мог. Я чувствовал такую растерянность, которой давно у меня не бывало, внезапно почувствовав чужое тепло, я теперь просто не мог позволить себе отпустить его источник. Alien boy остановился у входной двери, глядя на меня в приглашающем жесте, и едва слышно спросил: — Ты идешь? И это будто решило мою дилемму, одновременно с этим заставляя меня вспомнить те времена, когда ни слова, ни мысли его для меня совсем ничего не значили. Я внезапно погрузился в ужасную ностальгию по былому, в то же время с благодарностью отпуская все прошлые привычки, наслаждаясь этим ощущением некой зависимости, которое появилось у меня за прошедшие годы. Я робкими шагами посеменил по мокрой траве в сторону дома, и уже через десять минут сидел на теплой кровати, застеленной темным постельным бельем со звездами, в полной темноте. Alien boy внизу готовил мне чай. Когда он вернулся в комнату, сердце мое колотилось так быстро, что я не мог представить, что произошло бы, когда я начал говорить. В горле стоял ком, я почти не мог дышать, клянусь, если бы он включил основной свет, то увидел бы, как горели мои щеки. От волнения я хотел почесать шею, но не мог — не в присутствии другого человека, потому что такое желание обычно приводило к тому, что на моей шее появлялись кровоточащие ранки. — Я… я пришел попрощаться, — начал я. — Знаю. Виски или коньяк? — Виски. Я смотрел, как он вытащил из-под стола большой деревянный ящик, в какие складировали алкоголь еще полвека назад, и вытащил оттуда большую уже наполовину пустую бутылку «Jameson», наливая мне в чай столько, что я явно ушел бы отсюда слегка пьяным. — Как лето? — Нормально, — плохо. — Был в Сакраменто? — Месяц, — некомфортного общения со старыми друзьями. — Нормально. Кто ты? — Девять, — часов, боже, всего девять. Я так не хочу тебя терять. Alien boy хмыкнул, подавая мне кружку. Из нее пахло испаряющимся спиртом и ромашкой. В этой части Коламбуса по ночам всегда было тихо и свежо, alien boy открыл окно на полную, и было слышно, как задувающий в него ветер шуршал сухой листвой по дорожкам на заднем дворе. Он посмотрел на меня, и я почувствовал обязанность попробовать сделанный им чай, от первого же глотка я закашлялся, и алкоголь ощутимо потек по крови, слегка путая сознание. Alien boy улыбнулся, подходя к книжной полке. — Знаешь, skeleton man, я очень люблю читать По вслух. И Бродского. Создает атмосферу, не создавая атмосферу, — сказал он, проводя пальцами по корешкам книг. По комнате пахло августом, петрушкой и полынью, и моя кофта вся была измазана раздавленными ягодами бузины, а alien boy просто будто не замечал этого, он взял книгу и запрыгнул на кровать рядом со мной, в полной темноте открывая ее и проводя своими уверенными руками по странице. Я вздохнул, думая обо всем, что хотел бы сказать или сделать, но не стал. В полной тишине, нарушаемой лишь шорохом листьев Извечного Вопроса Альтруизма, голос alien boy звучал как гром, когда он читал вот мне вслух: По, Бродского, потом Фолкнера, — и от громкости закладывало уши. Я взглянул на освещенную светом фонаря книжную полку: Айзек Азимов грустно ютился на ней рядом с антологией Зомби-вселенной Марвел, alien boy явно оставлял его здесь. Мне подумалось, что голос alien boy этой ночью был ярко-зеленым чудом, которое успокаивало и будоражило меня одновременно, вызывая колющие ощущения посреди грудной клетки. Августовский ветер отдавал горьким вкусом календулы. Календула — я любил ее, она была похожа на ромашки, но совсем не претендовала своим внешним видом на невинность и чистоту. От alien boy пахло душицей, зверобоем и петрушкой; я вспомнил отчего-то это вот четверостишие из Уитмена, что процитировал на форзаце книги, подаренной ему прошлым летом. «Я завещаю себя грязной земле, Пусть я вырасту моей любимой травой. Если захочешь увидеть меня — Ищи меня у себя под подошвами». Мне думалось иногда, что alien boy совсем не был похож на то, чем он пах. Снаружи представлявший собой целый букет запахов и холодных мыслей, он менял людей, как вот эти перчатки, которые я натягивал на замерзшие пальцы с сентября по март. За всем этим у него были: любимая трава, которая совсем не пахла чем-то особенным, и любимые картины — в графике, черно-белые и цветные линии без намека на разнообразие цветов, белые стены дома и чистый черный кофе, без добавок. С первого взгляда было сложно это заметить в нем, но я это знал, и мне льстил этот факт. Половина ночи пролетела неожиданно быстро — и вот уже моя кружка была пуста, а на востоке, который было видно в самом углу открытого окна, медленно светлело, заливая небо бирюзовыми тонами. — Скоро рассвет, — пробормотал я. — Мне надо бы уже идти, ты должен поспать. — Что там? — В письме? Alien boy кивнул, поднимаясь и откапывая в одной из спортивных сумок, лежавших в углу комнаты, — я подозревал, что туда он сложил все вещи, которые брал с собой в Мемфис, — барабанные палочки. По пути обратно он подхватил какой-то школьный учебник, положил его перед собой, выровняв одеяло, и начал отбивать по ней ритм, в котором я узнал ту песню, которую мы написали на мои стихи о падении и украденном парашюте. Осознание критичности момента снова зазвенело в голове, ранее приглушенное другими темами, и я начал говорить о том, чего мне хотелось так безудержно в тот момент: об alien boy и его общении со мной, о цели в жизни, о сбыче мечт, обо всех мыслях, выписанных на зеленый лист цветной бумаги внутри этого конверта, подписанного «エイリアンボーイ». Он слушал, за окном вставало солнце, пахло календулой, пустырником, зверобоем и петрушкой. Когда я закончил, alien boy сказал: — Знаешь, я часто в последнее время думаю, есть ли у меня какая-то суперспособность в мире. Я промолчал, обдумывая эту фразу, alien boy откуда-то вытащил ручку, написал на белеющем в рассветных тенях листе: «А ты сегодня кто,                             кто,                             кто, неведомый, зеркальный?» «Что Что Что ты оставишь после?» Я только и смог, что хмыкнуть, опуская голову. Я был всего лишь никем, кем-то чужим и странным, кем-то, чье мнение ничего не решало. Alien boy ждал моего ответа с минуту, но потом, очевидно, понял, что я не собираюсь отвечать, и, задрав подбородок к завешенному звездными картами потолку, начал зачитывать вслух цитаты известных пироманов, и мне отчего-то не показалось это подозрительным или странным в тот момент.