--the 5--

«Будто реки, вошедшие в город, Обесточены наперечет. Или рядом качается провод, Дышит так, словно ток не течет. И тогда, наяву узнавая Затемненную улицу, дом, Речь, невнятица сторожевая Как живая стоит за окном». ©Е. Перченкова

И вот теперь я остался один этой теплой и дождливой осенью в нашем Северном городе. Alien boy уехал на следующее утро после нашей с ним встречи, оставив меня одного, и снова началась учеба, равномерное нормальное течение жизни. За окном лило, Марк снова приходил ко мне каждую пятницу после уроков, садился на пол у кровати Зака, играл на укулеле и звонко цокал языком, когда путал В-аккорды: ему отчего-то плохо они давались. Я часто думал о том, что происходило у куста бузины в Запретном Углу, как там поживал наш с alien boy Извечный Вопрос Альтруизма, белый Замок Сна его родителей. Октябрьские дни тянулись мятной жвачкой с привкусом зеленого чая и латте в кофейне около школы, и я уже стал забывать, как выглядел alien boy. Он иногда писал мне: о Южном городе, палящем октябрьском солнце, пыльных бурях, о проекте «Война с окраинами». Суть проекта была в возвращении к истокам, и alien boy был полон почти детского энтузиазма рассказать всем в Мемфисе о нашем Северном городе. Он писал, что хочет, чтобы все, кто может, сфотографировали ему свои любимые места дважды с перерывом в полгода, чтобы показать, что этот город был построен нами, как что-то поколебимое, что-то неустойчивое и изменяющееся. Он обещал приехать к нам в декабре, показать мне демо своей новой группы, которую он сколотил в колледже, и показать, что он хочет сделать в проекте. Но в этот момент я уже совсем не знал, что должен и не должен делать, а Тихая Зала, Озеро Забвения и Запретный Угол казались мне чем-то слишком субъективным, чтобы я мог об этом говорить, а тем более показывать это кому-то. В этом году Хэллоуин устраивал какой-то наш одноклассник — то ли Саймон, то ли еще кто-то, и когда я пришел туда, я внезапно почувствовал себя особенно одиноким в этом своем дурацком костюме священника, черной рубашке и белом воротничке. В первые же минуты мои идеально выглаженные стрелки на брюках залили мартини, и ничего не было нормально в тот год во время Хэллоуина. К декабрю наступила-таки зима, и у меня внезапно появилась девушка. Мне думалось порой, что она была заменой alien boy, но я не мог ничего с этим поделать, мне просто нужен был кто-то помимо Марка, потому что с ним я редко мог поговорить на определенные темы: он давно сформировал свои взгляды и не любил вот этих моих поисков и скачков. Элиз вполне подходила для этого, хотя мысли о том, что я просто использую ее, чтобы понять себя, не давали мне покоя. В один день в середине декабря из-за сильных морозов все окраины остались без света: старые провода в половине кварталов были порваны, и, как только стемнело, я пошел к Озеру Забвения. Оно замерзло, и по его припорошенной тонким снегом поверхности весь день бегали белки, отчего белое полотно льда было усеяно темными следами крошечных лапок. Белок в парке всегда было много: люди откармливали их семечками и хлебом, и они совсем не боялись; когда я сел на шаткий ледяной берег, меня окружили сразу три, но обнаружив, что я не собираюсь их кормить, скрылись в темноте. Этой ночью не было луны, не было ничего, просто темнота и белый тонкий снег, я на ледяном берегу думал о «Войне с окраинами» и том, что не хотел, чтобы alien boy возвращался в город. Мне было больно, я с трудом пережил эти полгода, а теперь что? Он собирался вернуться и снова погрузить меня в эту бездну зависимости от общения с ним? Я не мог так, Марк не мог терпеть меня таким. Я почти вернулся к прежней жизни, да, к тому, что было бы, если бы alien boy никогда не было в моей жизни. Тем не менее, Марк утверждал, что я никогда больше не буду прежним. Это было правдой, но мне чертовски хотелось, чтобы оно таковым не являлось. Этой ночью, сидя у Озера, в котором валялись вот все эти предметы моей памяти: баскетбольный мяч, старые кеды, вырезки в рамах, фразы, ответы на наш с alien boy вопрос, — я очень не хотел, чтобы свет в окраинах снова появлялся, мне не хотелось идти в Замок Сна, мне не хотелось делать ничего, я замерзал на тонком ледяном берегу, и это не было похоже ни на что, что я мог бы делать, если бы alien boy никогда не появлялся в моей жизни. Мне не нужен был телефон, мне не нужна была никакая техника, и разве что холод мог заставить меня вернуться в Замок Сна. Ближе к середине ночи мне почудилась тонкая прозрачная белая фигура — силуэт alien boy посреди Озера, который приблизился ко мне, и вдруг сказал стеклянным голосом, положив ледяную ветреную руку мне на горячий от мыслей лоб: «На кой?» К моему сожалению, с утра надо было идти в школу, поэтому я вернулся домой чуть раньше рассвета, собрался и ушел, когда первые лучи солнца вылезли среди веток дерева, росшего у соседнего дома. Я даже не посмотрел на экран телефона, где с трех часов утра висело сообщение от alien boy: «и ты спросишь — что ты пришёл? на кой?» Он снова оставил меня с вопросом без ответа, вот только я еще думал над первым. Свет в окраинах появился на следующий вечер, оставив меня в полуосвещенной комнате одного, когда Закари ушел ночевать к своей новой девушке. Мне только тогда внезапно пришло осознание, что это был предпоследний школьный год.

— — —

«Этот вечер стал несомненно твой, как коснулся только твоей руки — он рассыпал звёзды по мостовой, сединой запачкал твои виски, он за плечи обнял тебя тоской, он запах глинтвейном и темнотой, и ты спросишь — что ты пришёл? На кой?» ©Х. Вишневая

«Я пришел, чтобы ты навсегда запомнил меня» — было ответом этого дня. И еще: «Я сегодня Джейк для тебя, леди Брет». И еще: «Оставляю после себя Марка и вырезки в Озере Забвения». Я написал это на каком-то клочке бумаги, который тут же скомкал и положил в карман. Сегодня в школе был бал в честь Дня Святого Валентина, но я не мог заставить себя идти туда, даже просто ради Элиз. Даже ради Элиз — плохая формулировка, но отнюдь не странная, учитывая мое отношение к нашим отношениям. Этим вечером Марк разбавил звонком в дверь непривычную тишину дома: отец повел Мэдс и Джея в кино, мама пошла куда-то в гости, Закари был на балу. Марк поднялся ко мне в комнату, задевая головой отклеившиеся куски новогодних гирлянд, которые Зак так и не удосужился снять, прыгнул с ногами на его кровать и вытащил из своего занесенного крупичным снегом рюкзака бутылку сангрии — это означало наши поминки по его личной жизни и отсутствию ее у меня, по золотым, казалось, временам, когда нас не волновали всякие alien boy, Элиз и прочие. За окном еще мело, воробьи, рассевшиеся по проводам, хохлились под мокрой белой крупой, и машины ездили редко и почти бесшумно — это всегда так было по такому снегу. За окном еще была зима, а за эту зиму было столько всего, что я просто не мог мысленно объять все это, будто в моей голове все смешивалось в огромную кашу, и отчего-то мне представлялись все эти события, складывающиеся в одну большую картину — как фотографии в больших коллажах с рекламных щитов, и на картине этой я все еще отчетливо видел одно лицо: моего alien boy. К слову, я иногда пересекался на улицах города с Дебби Райан; она училась в колледже недалеко от школы, и всю зиму проходила во все той же куртке с ромашками. У нее была новая жизнь: она смеялась, нервно курила, спорила по телефону, целовалась с незнакомыми мне людьми. Девушка Со Сбывающимися Мечтами — вот как я ее окрестил. Я сам был очень потерянным в этом плане человеком: у меня не было мечты, и я с трудом представлял себе, что буду делать дальше. Территория моего разума заканчивалась там, где начинался снег за окном, и однажды даже Марк сказал мне, что мне надо бы обзавестись какой-то целью, но я не мог, особенно не в этом году, когда можно было не беспокоиться за переводные или выпускные экзамены, можно было не беспокоиться за будущее еще хотя бы полгода, и старшие родственники не спрашивали у меня по сто раз на дню: «Что дальше?». В тот год мне отчего-то хотелось восхищаться Дебби Райан — ее беззаботностью, легкостью в отношении к жизни. Она не ставила перед собой заоблачных и невозможных целей, не стремилась оставить что-то после себя, она просто следовала за течением и была счастлива. В тот год я завидовал ей белой завистью, какая бывает у калеки при виде здорового человека. — Тебе не думается иногда, что все это искусственное? — спросил Марк. Сангрия развязывала ему язык, и он иногда задавал мне вопросы, которые я сам никогда озвучить не мог. Да, оно было искусственным, я ощущал это особенно сильно при общении с Элиз. — Мне думается, что мы могли бы быть куда счастливее, будь мы воспитаны немного по-другому, — ответил я, рассматривая липнущие к теплому стеклу хлопья снега, которые, подхваченные ветром, задувавшим в нашу сторону, залетали под козырьки и заваливали наш двор и дом. Улица не просвечивалась фонарями: такой плотной была метель. — Будь мы воспитаны немного по-другому, мы бы никогда здесь не сидели. — Разумно. — Вчера смотрел размышления парня о том, что в какой-то параллельной Вселенной тоже есть ты, отличающийся от тебя в этой только тем, что он чуть лучше во всем. — Меня иногда беспокоит такая конкуренция. Я подумал о том, что в одной из параллельных Вселенных копия меня — или я, реальный для нее, — не совершал всех тех ошибок, что я наделал в этой, и в жизнь его не вошел этот дурацкий alien boy. Я подумал также и о том, что это Марково «чуть лучше» было очень правдивым в контексте всего происходящего. Быть чуть лучше меня внезапно оказалось намного проще, чем я мог представить: достаточно было всего лишь справляться со всем происходящим, держать под контролем хотя бы одну сферу жизни, не пуская ее на самотек. — Конкуренция с самим собой — самая страшная из всех. Я отпил немного вина, подхватил красный фломастер и написал это на первом попавшемся под руку листе бумаги. Даже будучи абсолютно расслабленным и отвлеченным от того, что происходило в моей жизни, я не мог избавиться от привычки забивать стены и потолок моей половины комнаты всеми этими цитатами. Марк вытащил укулеле из чехла, тронув струны своими шелушащимися от холода пальцами, и тонкий звук разнесся по комнате, внезапно наполнив ее присущим звуку этого инструмента теплом, ярко контрастировавшим с ледяным ветром за окном. Конкуренция с самим собой: мне представлялись сражающиеся внутри версии меня — до alien boy и после него, Тайлер-девятиклассник и я-одиннадцатиклассник, Тайлер-ученик и я-учитель, и еще вот был Размытое Лицо, не подходивший ни под одну из категорий, словно борющийся против всех, пугающий и сильный. Тот, кто был мудрее, побеждал. Не всегда тот, кто был старше, был мудрее. Это была правда жизни, но я совсем плохо представлял себе это в те годы, да и сейчас едва ли могу говорить об этом с позиции эксперта. Марк в этот вечер пел Синатру и The Bangles, мой дом был пустым, а в кармане горела осознанием ее наличия бумажка с тремя ответами. Мы смеялись и в шутку дрались, был февраль, четырнадцатый его день, и я еще долго, даже после того, как Марк пожелал мне спокойной ночи и ушел в свой Белостенный Замок Сна в соседнем квартале, очень долго думал об этой мысленной битве внутри моего тела. Под утро alien boy написал мне что-то о «Войне с окраинами», но мне уже было все равно.

— — —

«Озеро обмелело. Теперь оно, сузив глаза, видит себя в прицеле уток диких — им не темно: поцеловали в глаза — и сели». © Е. Перченкова

И снова лето было теплым, но дождливым, будто самое обычное лето в Коламбусе. Июнь болел в голове напоминанием о дне рождения alien boy, июль я провел в Сакраменто, и это было одним из самых странных путешествий туда: мы остались почти одни, из десяти человек внезапно стало трое, и наши ежедневные встречи и приколы стали больше похожи на встречи выпускников — с присущей им ностальгией и забытыми обидами, со слезами и противным чувством одиночества в этой старой твоей компании, которой ты когда-то доверял все, что было у тебя. Август стал неожиданностью, придя быстрее, чем когда-либо. Август просто ворвался, будто выпинывая июль со сцены ногой, — и с ним пришло ощущение собственной взрослости. Это можно было назвать только так. Будто я проснулся утром первого дня и внезапно мне на плечи упало: «Это твой последний год детства, и ты просто сидишь тут и ждешь чего-то», — и я спросил у себя в тот момент: — Чего ты ждешь? Зак пробормотал сквозь сон: — Я жду Рождества, — и это было по-дурацки верно, все мы ждали Рождества, будто малые дети, и Зак навсегда остался для меня воплощением этой фразы во всех своих действиях. В первый день августа внезапно к моему дому подъехала ярко-синяя машина — цвета волос alien boy прошлого лета, простояла у подъездной дорожки пять минут, блестя затонированными стеклами на солнце, и сорвалась с места. В тот момент спонтанная мысль заставила меня написать alien boy сообщение, в котором говорилось что-то вроде: «Это был ты?» Он прочитал это сообщение тут же, но не ответил. Так я узнал, что alien boy был в городе, и так начался этот Месяц Войны с Окраинами, в который я задыхался, пытаясь бороться со своим существом. Бывали такие дни в это время, когда все хорошо ладилось, и мысли мои блуждали где-то вдали от всех затей alien boy, но в другие времена бывали и такие моменты, когда кроме зудящего ощущения его присутствия в нашем Северном городе не оставалось ничего — и это было хуже всего. Alien boy решил показаться мне на глаза четвертого августа: он просто пришел к моему дому, делая вид, что не знал, где оказался. Я долго смотрел из окна за тем, как он вертелся со своим фотоаппаратом, рассматривая дом напротив, Смотровую Башню, видневшуюся в конце улицы, деревья, изгороди. Мимо него проехали несколько детей на скейтах, кто-то из соседей выгуливал собаку: здоровенный счастливый ретривер пересек улицу, бросаясь на alien boy и облизывая ему руки, радостно размахивая хвостом. В этот момент отчего-то желание увидеть его загорелое от теплого солнца Южного города лицо спустя такое все же долгое время, пересилило, и я, сломя голову, побежал вниз. Остановившись у входной двери, я постарался натянуть на себя как можно более спокойное выражение лица и вышел вон. — Skeleton man? — тихо донеслось с другой стороны улицы, и, клянусь, это было настолько похоже на дурацкие фильмы, которые показывали по кабельному каждый вечер и которые собирали всех взрослых у экрана, что мне хотелось просто развернуться и зайти обратно, избегая всех последующих неловких разговоров с alien boy, которые наверняка последовали бы. В любой иной момент, с любым иным человеком, я так и сделал бы, но что-то держало меня (нас) на месте, будто какое-то наваждение. Я просто не мог уйти от alien boy, и он от меня тоже. Теперь это определялось не нашим желанием, но нашими телодвижениями, возможностью и невозможностью их совершить, и в этот момент я стоял, скованный собственным мозгом по рукам и ногам, отчаянно желая уйти, но будучи абсолютно не в состоянии это сделать. Волосы alien boy были цвета неба, но не синего неба, а такого, какое бывает иногда на закате. Они были, если говорить по правде, именно такими, какой была глотка во время простуды, скорее что-то от снегиря, чем от неба, но в тот момент единственной моей ассоциацией стали закатные облака перед ветреным днем. Небо и правда всегда было цвета его волос. Он долго переминался с ноги на ногу, затем улыбнулся, слегка почесывая затылок. В серости того дня его волосы и белая футболка почти светились, я долго всматривался в знакомые черты, и отчего-то видел в нем что-то иное, что-то, кричавшее будто: «Ты (наверное) изменился, и я вот — тоже». — Ну и что ты пришел, на кой?.. — вырвалось у меня. Alien boy хмыкнул, склоняя голову. — Я пришел, чтобы тебе было не темно. В моей голове отзвенел его голос: это было стихотворение, которое alien boy читал мне в давно ушедшем августе, когда я сидел на его кровати всю чертову ночь напролет, воспоминания прошлого года нахлынули, будто Озеро Забвения вмиг завернулось, захлестывая волной грязной воды, газетных вырезок и прочих объектов моей страсти. Alien boy был утками, плававшими на его поверхности. Я был прошлым, будущим и настоящим, растворяющимися одно в другом. Во мне горело слабым огнем то, что было между нами, и вот эти всполохи сливались с ангиновыми волосами alien boy, рождая что-то, что хотелось протянуть чуть дольше, чем в этом несчастном «сейчас». В Месяц Войны с Окраинами в городе проходила ярмарка с безумными мастер-классами, барахолками старых вещей и женщиной, пишущей стихи на чем угодно за пять центов. Alien boy с горящими глазами затащил меня туда, бормоча о своем проекте и о том, что мы обязаны что-нибудь купить. В душном солоноватом воздухе пахло пережареным кофе и попкорном, небо над нами стояло серое и облачное, но полыхало чистым красным на западе, и мне подумалось, что, возможно, в этом есть вся суть нашего с alien boy сосуществования, когда ни один в полной мере не получает искомого, но в итоге все же есть что-то. Это что-то нельзя было увидеть, да, оно разливалось по нервам и мыслям. Посреди всего лабиринта лавчонок и шатров я внезапно был потерян, будто маленький мальчик, коим я все еще являлся в своем сознании. Alien boy просто тащил меня вперед, здесь было кажется все: любая причуда, которую только могло придумать человечество, но было и еще кое-что, сакральное именно для меня и alien boy. Он сделал меня таким, а я сделал его, и теперь вот женщина со стихами за пять центов рассматривала нас из-под своих толстых увеличительных стекол очков, потирая сухой костлявый лоб не менее сухой и костлявой рукой. Alien boy протянул ей полароид, купленный им пять минут назад у другого шатра за безумную цену. — Можно что-нибудь про уток и темноту? — почти прошептал он, и я знал, что именно он просит, что именно он знает, и в моей голове колыхался вопрос: неужели это автор того стихотворения? Женщина хмыкнула, расписывая свою видавшую виды перьевую ручку. Она писала абсолютно ровным почерком, таким, какой был у всех людей ее поколения, почти что неживым, но все еще показывающим какую-то душу за темными полосами чернил, рассекающими бумагу: «Озеро обмелело. Теперь оно, сузив глаза, видит себя в прицеле уток диких — им не темно: поцеловали в глаза — и сели. Время стоит в лесу без исподнего, вечером вечность хочет лесной малины. Озеро завернулось — из-под него светится оголенное тело глины». И вот я снова остолбенел, сводя все свои решения в одно. Что-то здесь было, да, что-то безумное, искреннее и родное, но такое тяжелое. В тот момент мне в голову впервые пришло вот это сравнение с небесным сводом на моих плечах, и позже мне особенно полюбился этот образ, я любил думать об этом в те ночи, когда мне не спалось, и тяжелыми утрами, когда не хотелось вставать или идти на учебу. Думал я об этом и в главный момент всей этой истории, да, тогда этот образ небесного свода на моей сутулой спине оказался особенно тяжелым, и, думаю, в тот момент я и сломался. Но до него было еще очень далеко, и я не мог тогда знать, что этот образ со мной останется. Закатное небо темнело все сильнее, начинал накрапывать дождь, и я предложил alien boy пойти в кафе, чтобы не мокнуть. Прощаться с ним еще было рано, я не мог вот так оставить его в прошлом, поэтому мы направились в Мост — кофейню, которую так любил Марк, и в которой и произошло наше с ним воссоединение в прошлом году. Когда она только открылась, мне показался ироничным ее слоган: «Мост — как диалог», — но теперь отчего-то никакой иронии в этом не было, и это место, с его вечно ветреной террасой под брезентовой крышей и видом на реку, стало местом восстановления сожженых мостов и воссоединения с теми, о ком ты старался не думать как можно дольше. Мост стал традицией, сродни тем, каких придерживались мои родители или особо консервативные преподаватели и каких стремились избегать наши северные сверстники, крича направо и налево, что они «иные». Но отчего-то ни я, ни Марк, ни alien boy, никогда не боялись признать, что традиции рано или поздно появляются в человеческих взаимоотношениях, и потому частенько захаживали сюда после. В конце вечера, alien boy стоял на моем крыльце, и вместо прощания он всего лишь сказал: — Я сегодня — ты, — на что мне оставалось разве что ответить будто отдавшееся эхом: — Я сегодня — ты. Мы оба знали, что это было не совсем правдой, но мы оба понимали, что именно это значило. Alien boy был мной из прошлого лета, кем-то, кого он когда-то знал, а я, в свою очередь, оставался лишь отголосками его глупого школьного детства, и этому августу еще предстояло все изменить, но в тот момент мы оба, будучи даже не до конца честными, знали, что правильнее этого ответа быть не могло. Именно в тот момент я отчего-то осознал, что такое — «Война с окраинами», и эта идея была до того красивой и интересной, что мне отчего-то захотелось увидеть, что именно понимал под ней сам alien boy. Его пленочный фотоаппарат висел у него на шее, и мне до безумного хотелось посмотреть, что именно хранила эта пленка. Он боролся с окраинами внутри себя, и весь мой интерес сводился еще и к самому отношению его к этому процессу. Доволен ли он был этой борьбой? Alien boy, светясь под тусклой лампой над входом своими закатными волосами, протянул мне купленный днем полароид и сказал: — Будь как глина. И в этом тоже был какой-то безумный смысл, будто он знал эти простые истины выживания, которые мне не были доступны в силу возраста или каких-то иных факторов. Я посмотрел на каллиграфические буквы на обороте, и пока alien boy удалялся вниз по улице, и фонари включались от его движений там, где он шел, выключаясь сразу после — в моей голове шумело звонким эхом: «Не темно».

— — —

«А потом мы считали Наборы ступенек, И родители стали Цвета ветра и денег, Тёмно-карих монет, Светло-серых соседей В каждом вздохе: Уедем! Уедем! Уедем!» © А. Кудряшева

В конце августа стало особенно тяжело отделять одно от от другого, жизнь отчего-то бурлила, хотя мне не особо много давалось сделать. Будто все прошлые годы старшей школы и этот август сливались в единое целое; безумный поток alien boy в моей жизни, его бесконечные грани, все еще раскрывавшиеся для меня почти каждый день. Мы виделись с ним до непривычного часто, и он рассказывал мне обо всем на свете с таким увлеченным и знающим видом, что не слушать его было невозможно. Мы воевали с окраинами, открывали для себя глубины заброшенных зданий в Запретном Углу и не только, и alien boy фотографировал, казалось, абсолютно все вокруг. В последний день своих летних каникул alien boy встретил меня на пороге своего Замка Сна, но мы не отправились на нашу маленькую войну, нет, он пригласил меня внутрь, сделал свой фирменный ромашковый чай, оставив на десять минут одного в комнате, и меня отчего-то захлестнуло такой необъяснимо сильной ностальгией, что я еле дышал, глядя на знакомые очертания темной в сером дневном свете обители того alien boy, которого я когда-то знал. Конечно же, все поменялось теперь, но мне отчего-то думалось, что в этом месте хранилась особая энергетика, дух прошлого, что пропитывал каждую вещь подобно въедливому запаху чабреца, календулы и полыни. Покидая эту комнату в августе перед моим одиннадцатым классом, alien boy оставил в ней слишком много вещей, определявших его личность в те дни (по этой причине, возможно, он не смог избежать тех изменений, что случились с ним за год жизни в Южном городе), и теперь он не мог вытравить присутствие прошлого из этого места за тот месяц, что прожил здесь. От alien boy больше не пахло так, как раньше: из всего невозможного букета ароматов с ним остался только сигаретный дым и чабрец, — и Извечный Вопрос Альтруизма на заднем дворе его дома пожелтела и сбросила листья уже сейчас, пусть до зимы еще было несколько долгих месяцев, а кусты бузины около дорожки едва шелестели зелеными листьями и еще усыпали все вокруг черными ягодами. Было в этом месте что-то старое, что-то запретное, что-то, что когда-то давно пропитывало это место благодаря ощущению присутствия здесь alien boy. Возможно, я просто надумывал это все, но ворвавшийся в комнату серый силуэт с горящими волосами и кружками с чаем не совсем вписывался в саму атмосферу этого места, привносил какой-то спокойный хаос, не принадлежавший ничему, что здесь находилось. Alien boy плюхнулся на кровать рядом со мной, протягивая мне кружку, мне стало неловко, будто я заставлял его общаться со мной или что-то в этом духе, хотя ни разу за тот август я не становился инициатором наших с ним встреч. Мозг отчаянно кричал, что если бы я оставил его позади вместе со всем, что нас связывало, было бы куда проще, но отвязаться с каждым днем становилось все сложнее, я вспоминал свой девятый класс и считал ошибки, воображал себе небесный свод и оттого сутулил плечи. — Мне завтра уезжать. — Знаю. Я хмыкнул, глядя за окно. В сером дневном свете было видно, как хмурится небо на горизонте; близился шторм. Тот август был странным в плане погоды: он едва ли мог сравниться с июнем по количеству осадков и здорово превосходил другие летние месяцы по количеству холодных и ветреных дней. Краем глаза я видел, как alien boy смерил меня недоверчивым взглядом, уставившись туда же, куда, по его предположению, смотрел я. — В это дерево ударила молния, когда мне было пять, — пробормотал он, явно имея в виду тополь за его окном. — Вся верхушка сгорела, пришлось пилить. Я улыбнулся этой маленькой детали, отметив про себя, что что-то в alien boy все же оставалось прежним и не менялось никогда: эти его ремарки, пропитанные непонятно откуда взявшейся детсткостью не исчезли даже спустя год, проведенный в Мемфисе. Этим летом он был новым: не выросшим и изменившим часть своих взглядов, а просто новым; будто то, что я когда-то знал о нем, было одной большой ложью, но в этот момент, после этой фразы, сказанной им в пустой серости его старой комнаты, я внезапно почувствовал, что он никогда не покидал меня и никогда не казался мне другим. Это все еще был знакомый мне alien boy, просто что-то могло оставаться прежним только при условии постоянного обновления и изменения. Чай был куда крепче, чем обычно: испарявшийся спирт коньяка ударял в нос и мозг круче и быстрее, чем когда-либо. Я смотрел своими влюбленными в это лето глазами за окно, и там было все, чего так хотелось в этом августе, а если чего-то там все же не было — оно все равно находилось рядом в виде alien boy и всех его сущностей. Мне иногда начинало казаться, будто мы снова были вот этими школьниками (фактически, я все еще должен был закончить двенадцатый класс будущей весной, но морально я ощущал себя отчего-то старше), и alien boy снова и снова игрался со мной, наблюдал и подначивал каждым своим движением. Позже эти сомнения и идеи рассеивались, сегодняшним днем я тоже подумал об этом, но отчего-то решать сложные задачи о человеческих взаимоотношениях сейчас не хотелось, и я, поддавшись желанию, с головой окунулся в момент. Alien boy с каким-то обреченным вздохом начал рассказывать мне обо всем, что еще не успел, и в тот момент я трактовал его вздох как желание побыстрее вернуться в кампус. На душе стало скверно, засосало под ложечкой. Я сам не понимал, что происходило: текли слезы или нет, было ли мне все равно? Я врал даже самому себе, что уж там об остальных говорить; эта ложь окутывала мою жизнь ненужными знакомствами и отношениями, и даже Марк не мог сказать мне, необходимо ли это все на самом деле, или проще просто забыть обо всех попытках чуть больше разобраться в себе. Alien boy читал какие-то стихи и говорил о древнегреческих философах, его темы были подобраны именно так, как я ожидал, что они будут, и в какой-то момент я вынырнул из мыслей в реальность, где как раз шел рассказ о религиях по Платону. В голове потекли давно забытыми звуками японские слова, которые я знал в рассуждении alien boy: пещера, свет, солнце, человек, — я был в мгновение будто поглощен в былое, из которого не так просто было выбраться. Закари в моей голове сказал своим тихим голосом: "Тебя японский волнует даже сильнее твоего alien boy". Слегка приглушенные, в моей голове плясали воспоминания об этой комнате двух-трехлетней давности. Светящиеся по ночам звезды на темно-синем потолке. Антологии Marvel рядом с томиками Азимова. Ромашки. Отчего-то этот образ в частности тяжелее других отделялся от личности alien boy, он будто был сложен из ромашек, и чабреца, и полыни, и календулы, и всего того, чем когда-либо пахло в его комнате. — Что в твоей голове? — спросил он, скашивая голову набок. Я улыбнулся странному построению фразы и выбору слов, но ничего отвечать не стал, предоставив ему самому право голоса, которым он не преминул воспользоваться: — Безумно хочу, чтобы ты помнил обо мне, знаешь, skeleton man. Не знаю, что сделать, чтобы продержать общение хотя бы до следующего лета. Не до конца уверен, что вообще когда-нибудь вернусь в этот Северный город. Просто… — он замолчал, глядя то на меня, то на кружку, в которой уже давно почти ничего не было. Я только и смог, что опустить глаза, выдавливая улыбку. Не то чтобы я не хотел alien boy в своей жизни, но я понимал, насколько его присутствие вредно для меня, насколько он сужает круг моего общения до одного человека — его самого. Я понимал, как был бы недоволен Марк, я понимал, что будет больнее, если сейчас привязаться к нему. Я прекрасно помнил, как больно было отвыкать от его постоянного присутствия в моей жизни, и повторения этого совсем не хотелось рациональной части мозга. Но я не всегда думал, прежде чем говорить, и мои части мозга не всегда работали в полном согласии, и в итоге я пожалел о своей следующей фразе почти сразу же, и это сожаление, это чувство вины висело на мне последующие пару лет мертвым грузом: — Поцелуй меня. И так он и сделал, тут же прижимаясь своими теплыми сухими губами к моим, а наутро его уже не было в городе.

— — —

«пока заметает ветер в реки излуку, пока мы нашли надёжное вроде место, пока мы лежим на снегу, протянувши руку, давай, например, побалакаем об известном». © А. Кудряшева

Утром моего восемнадцатого дня рождения было темно и снежно, в школу идти совсем не хотелось, хотя до Рождественских каникул оставалось всего-ничего. Именно в день рождения я обычно начинал чувствовать какое-то присутствие рождественского настроения как в самом себе, так и в окружающем мире: когда, просыпаясь утром, невозможно было пошевелить замерзшими за ночь пальцами ног, и деревья в особенно влажные ночи затягивало инеем; когда в школьном кафетерии внезапно появлялись брауниз и имбирное печенье, и люди вокруг внезапно натягивали на себя зимние сто слоев одежды, превращаясь, скорее, в очень хорошо походящих на людей снеговиков; когда каждое утро ты словно выходил из своей пещеры, и пока ты медленно шагал по хрустким от холодов лужам, солнце вставало за твоей спиной, будто какой-нибудь боевиковый взрыв, воспроизведенный в невероятно замедленной съемке. Я никогда не ненавидел зиму, скорее наоборот, меня впечатлял снег, и тот дух, что она приносила за собой, я любил Рождество и любил мерзлые конечности, но в том году не было ничего подобного: вместо этого в груди неприятно сжимало, и тем утром, пока Марк висел на моей шее, крича в пока еще едва заметно холодающий воздух поздравления с днем рождения, я думал только об этом противном ощущении. Уроки в двенадцатом классе казались особенно скучными, и я не знал, отчего это было так, хотя можно было предположить, что гормоны в нас всех играли куда сильнее, чем прежде, отсутствие alien boy ощущалось хуже, чем в прошедшем году, мой мозг отказывался смиряться с этим в течении первого семестра, поэтому в тот первый день декабря я поймал себя на исписывании тетрадного листа фразой: «Ну и что ты пришел, на кой?» — из раза в раз, ровные строчки были практически идентичны, это меня в те дни пугало и впечатляло, вдохновляло даже. Я не совсем понимал работу своего разума и того, что происходило в те моменты, когда я вот так отключался, но это было интригующе, я будто снова оказывался под пристальным осуждающим взглядом alien boy, как в девятом классе на той безумной тусовке у Дебби Райан, когда существование его где-то рядом еще ничего для меня не значило, но уже его мнение отчего-то решало что-то в моей жизни. Я снова был кроликом, и эти мои «отключки» в двенадцатом классе стали моей собакой, подгоняющей вперед и дающей хоть какой-то стимул. В мой восемнадцатый день рождения родители поздравили меня рано утром, вручив сертификат на несколько сотен, которые я мог потратить в, честно, не самом лучшем кафе города (я не мог винить их тогда: они копили на колледж мне, Заку и уже Мэдди, малыш Джей был еще совсем ребенком, и оттого достаточно много хотел, и родителям приходилось время от времени исполнять его желания; к тому же они явно не были экспертами в подобной индустрии, а мне порой было достаточно и простых посиделок с самим собой в таких местах), и укатили, забрав с собой малышей, «на пару дней» за город. Отец, стоя на пороге между мной и дождливым декабрьским днем, вручил мне ключи и сказал: «Не разносите здесь ничего», — его образ запомнился мне особенно четко: грозный и одновременно светлый, он, будучи одного роста со мной, будто возвышался над моей хлипкой фигурой в этом сером свете. Я не собирался закатывать тусовку, даже хотел попросить маму передумать и остаться дома, но моих родителей было не переубедить, поэтому вернувшись со школы я внезапно ощутил прилив безумного одиночества, бесконечно прокручивая перед глазами образы покидающих меня людей: машина родителей, самолет alien boy, темная фигура Криса, удаляющаяся от меня по улицам Сакраменто. С самого своего начала в тот день зима чувствовалась совсем не зимним временем, будто осенью или весной, и я никак не мог отчетливо вспомнить, как же я встречал прошлые зимы или хоть что-то о тех днях, когда мне было меньше семнадцати. Марк не смог прийти, или же не захотел — я не мог винить его, этой зимой было куда больше других проблем, чем когда-либо, и, зная Марка, он как всегда ничего не успевал на учебу. Точнее, зная Марка, он как всегда приходил домой не позже обеда, включал свой старый ноутбук, доставал гитару и играл на ней до самой ночи, что-то пытаясь выписать, но каждый раз проваливаясь в этой затее. Не его это было, он не мог создавать музыку — только воспроизводить придуманное кем-то, как некоторые художники могут только лишь слепо следовать за чьими-то картинами, не способные привнести в их идеи что-то свое. Дело было даже не в том, что Марк был абсолютно пустым в сфере великих идей или даже просто банальных небольших преобразований, нет, потому что он таким не был. Проблема Марка всегда была, на мой взгляд, в том, что его так воспитали: будучи сыном профессуры, он редко смел ослушиваться строгого и очевидно мудрого отца, редко ослушивался наставлений матери. Даже при внешней беззаботности в нем сидело почтение к более умудренным жизнью людям, незаметное желание во всем следовать за теми, кто чему-то его учил. Он не мог бунтовать, хотя и пытался, и именно это было его проблемой. Как бы то ни было, он был единственным человеком в этом городе, кто мог бы составить мне компанию этим вечером, не раздражая своим присутствием что-то внутри меня. Я остался один со своими мыслями, мучавшими меня, со странным ощущением зудения где-то в груди, чуть выше солнечного сплетения и правее сердца. Я остался один посреди пустой комнаты, завешанной чужими цитатами и своими мыслями, будто гирляндами, и в тот момент в моих висках застучало желание сорвать всю эту поганую ересь со своих стен, будто они были моей маской, которую хотелось снять хотя бы будучи в полном одиночестве. Весь этот вечер я срывал записи, которые когда-то писал, со своих стен, будто прощаясь с прошлым. Этим вечером начиналась моя новая жизнь, в которой я пытался отказаться от alien boy, от того, во что он превратил меня. И я никогда не знал, что это будет настолько сложно, что будет так нелегко отказаться от небесного свода на своих плечах, меня буквально ломало, я ненавидел себя с каждой секундой все больше, с каждой булавкой, оставляющей клочок бумаги висеть на стене, моя уверенность уходила. Утром я проснулся в светлой комнате с пустыми стенами, и злость зашумела с новой силой; я ненавидел не себя, но alien boy: за то, что он вообще когда-то появился в моей жизни, за то, что его цветная макушка когда-то вообще что-то значила для меня. Я ненавидел его действия, я ненавидел его отсутствие, я ненавидел его поцелуй в прошедшем августе. Повезло, что второе декабря было субботой, — и мне, и моим одноклассникам, которым не пришлось столкнуться с раздражением, переполнявшим меня. В это темное утро я решил отречься от привычки топить старые объекты страсти в Озере Забвения, решил навсегда забыть о Лодке и Веслах, о Мосте, о Сторожевой Башне и Запретном Углу. Этим утром я развел огонь в барбекю на заднем дворе, принес стопку сорванной со стен бумаги к огню и приготовился с упоением сжигать все, что так долго грело мне душу. В тот момент, когда первые листы полетели в огонь, в голове прозвенело: «Я пришел, чтобы тебе было не темно». Глаза заслезились, и непонятно было: от дыма или от знакомого голоса и собственных действий. Я смотрел на краснеющие в огне чернила, на сжимающиеся листы бумаги, и в этот день, первый день своего девятнадцатого года жизни, я прощался с детством. К вечеру бумаги не осталось, над двором серо-черным столбом взвивался дым прошлого, я подумал о том, что этот дым был будто моим составляющим, будто это был мой детский разум, и, опустившись на хрупкий свежий снег, я принялся рассказывать все, что было во мне, все, что я когда-то думал. Задний двор был пустым и холодным, но надежным местом, местом, где я мог лежать на грязной и мокрой земле и пытаться рисовать на тонком снежном покрове ангелов. Я рассказывал о Марке, об Элиз, о Крисе и об alien boy, будто надо мной, прислоняясь своим прозрачным лицом к моему, был какой-то слушатель, который этого никогда не знал. При попытке представить его лицо, я не мог избавиться от образа моего alien boy, но каждый раз отталкивая эту мысль, я, дойдя в своем рассказе до десятого класса, наловчился представлять кого-то иного, выдуманного персонажа, совсем не похожего на мальчика с закатными волосами. Моя исповедь кончилась до ужасного поздно, и наутро было уже воскресенье, и мне даже не надо было прибирать дом после той потенциальной тусовки, которая могла здесь произойти вечером пятницы. Все было на местах, и мое сердце теперь вот — тоже. Это было до странного приятно, и вот еще что — alien boy больше не тревожил мои мысли, до самого первого курса.