Основатели 2

Хаширама Сенджу, обуреваемый диким ужасом, пятился задом к углу, едва удерживая своё туловище на дрожащих ногах. — Хаши, друг мой! — медленно, но неумолимо приближались к нему с этими словами. — Здравствуй! — Не подходи! — сглотнув, только и прохрипел Хаширама в ответ, скукожившийся в уголочке от страху. Мадара замер. И с явным недоумением уставился на накама. — Хаширама, что-то случилось? — осведомился он осторожно. Но Хаширама только твердил упёрто срывающимся тоненьким голосом: — Не подходи! — верещал он. — Кто ты, и что ты сделал с Мадарой?! — Хаширама, одумайся, — спокойно и мудро развёл ладонями Учиха. — Мадара — это ведь я! Но лидера Сенджу Ичизоку это, видимо, не убедило. — Враки! — горько мотнул головой он, паникуя уже вовсю. — Ты не Мадара! — С чего ты это взял? — деликатно поинтересовался у него некий до ужаса привлекательный мужчина, чем-то отдалённо напоминающий Учиху Мадару (при этом уже кося на Хашираму подозрительным глазом и гадая, не пришиб ли тот голову где-то). — Мой дружбан никогда не вёл себя настолько адекватно! — вмиг придавили его просто непрошибаемой аргументацией. — Не Мадара ты! Что ты с ним сделал?! Мужчина призадумался. И ответил с пугающим спокойствием (хотя привычный Мадара за такие подозрения вмиг загрыз бы Хашираму до смерти, это уж точно): — Друг, гунбаем клянусь, что я — это я! — Чем докажешь? — подозрительно щурился Хаширама на него, выдвинув нижнюю челюсть агрессивно. — Чем хочешь, тем и докажу! — махнул уверенно ладонью загадочный красавец, чуть-чуть похожий на Мадару. И викторина по распознаванию личности непременно началась! — Любимое блюдо? — безжалостно атаковал вопросом Хаширама. — Жареный на вертеле Тобирама Сенджу, — немедленно раздалось в ответ грозно. — Любимый напиток?! — Тщательно смолотый в смузи Тобирама Сенджу. — Хобби?! — Планировать казнь Тобирамы Сенджу. — Любимая цитата? — «Э, пёс, сюда подошёл!», адресованная Тобираме Сенджу. — Нелюбимая цитата? — «Нии-сан, прекрати угрожать ему смертью! Я ведь люблю его!» — кривляясь изо всех сил, явно передразнивал Изуну, своего младшего братишку, Мадара. Хаширама удовлетворённо хмыкнул, но всё же скептицизма не растерял. И, достав незнамо откуда спёртые очки, деловито нацепил их на нос: — Вещь, вызывающая отторжение? — Была расчёска, но после стрижки… хм… — задумался красавец ненадолго. — Пожалуй, Тобирама Сенджу. Паника Хашираму постепенно отпускала: — Какова будет твоя реакция на утверждение: «Изуна принадлежит клану Сенджу, а Тобирама — клану Учиха, ибо вдвоём они крепкая супружеская пара»? — Хаши, мать твою, говно собачье, решил мне нервный срыв сделать?!! — накрыло того психозом настолько внезапно, что неподалёку в «Ичираку» от его чакры случился мини-пожар, а при виде возникшей гневной гримасы на ветке умер от сердечного приступа воробушек. Но Сенджу Хаширама на эти дикие крики лишь воссиял чистейшей радостью: — Поздравляю, Мадара-сан, Вы успешно прошли идентификацию личности, — заключил он с проникновенной улыбкой, стянув очки (точнее, оправу без стёкол, которую нацепил чисто ради делового виду) и повесив те дужкой на грудь. — Предлагаю это событие, а также и прошедшую Вашу брачную ночь, культурно обмыть. — Нет, Хаширама, — вдруг улыбнулся Мадара на эти слова лёгкой загадочной улыбкой. — Мне больше не нужно саке. — Чего? — прохрипел побледневший Хаширама, опасно пошатнувшись. На что получил от Мадары чистосердечное исповедание: — Понимаешь ли, Хаши. До этого момента я пил по-свински, ибо чувствовал себя несчастным. Одиноким. А после ухода Изуны — совсем брошенным и ненужным никому. Сам подумай: и у отото, и у тебя — семья, свои заботы, свои хлопоты. А у меня?.. Только пустой дом. Пустой дом да пустые клановые обязанности. И всё. Поэтому и убегал я от этого невыносимого чувства безысходности за помощью к саке. Но сейчас!.. — вдруг Мадара аж вспыхнул весь божественным светом, исполненный внутреннего благополучия. — Сейчас в моей жизни появилась цель! И любовь! И!.. — Хаширама с содроганием узрел, как глаза Учихи наполнились блестящей влагой. — И возможно скоро, наконец, у меня появятся дети! Дети, Хаширама! О, как долго я грезил об этом! Как мечтал! На этих словах Мадара с поистине учиховским пафосом расправил плечи и прислонил кулак к сердцу: — Поэтому теперь мне больше не нужно убегать от себя самого, друг. Наоборот, я должен встретить новую жизнь с распростёртыми объятиями! Посему и в саке я не нуждаюсь! Глаз Хаширамы неконтролируемо задёргался в нервном тике. — Дара, окстись, — осадил он грозно товарища (и по совместительству — главного собутыльника всей своей жизни). — Ты бредишь. — Хаширама, я серьёзен, — нахмурился Мадара так же сурово. На что получил лихой поток насильственных переубеждений: — А как же цель твоя? Твоя первостепенная сокровенная мечта? — возвёл к нему ладони молитвенно Сенджу, глядя со скрытым упрёком. — Позабыл её? Предал?! — Хаширама, угомонись, во мне тогда было около полулитра, — сразу поняв, к чему всё идёт, настороженно зашипел Мадара. — Как мог ты так просто отступиться от своих слов? От глубинных планов во имя создания идеального, безгрешного и светлого мира?! — но тот упрямо гнул своё, как специально, всё громче и громче. — Хаши, цыц! Замолчи! — почему-то принялся оглядываться по сторонам Мадара стыдливо, уже начиная идти красными пятнами от смущения. — Как вдохновлённо вещал ты мне про мир, где каждый будет счастлив в своих снах! Где все люди будут висеть на деревьях, беспечно раскачиваясь на этих качельках туда-сюда под полной луной, и опрокидывать в себя бутылочку за бутылочкой! А ведь я даже помню, какое название ты для этого рая придумал! — Хаширама, нет! — взмолился Мадара отчаянно, пунцовый весь от стыда. — Вечное Алкоёми! — выдал Хаширама проникновенно, чуть не всплакнувший от ностальгии. — А поскольку я тебе нечаянно в тот вечер фонарь поставил, который ещё неделю потом на всю Коноху светил, то ты и план даже в честь него назвал! И так романтично ещё — «Глаз Луны»! Мадара уже явственно начинал обозляться. — Хаширама, я тогда был наклюканной в сопли свиньёй, — важно ответствовал он, вскинув подбородок и прищуриваясь едко. — Тем более, ещё со времён твоей свадьбы мне пора бы уже завязать. Я всё сказал. Больше не пью. Для Хаширамы же эти слова стали страшным жизненным потрясением: — НЕ-Е-Е-ЕТ! — в диком отчаянии вскричал он в поднебесье, беспомощно рухнув на колени.

***

Изуна, улыбаясь сквозь полусон лёгкой блаженной улыбкой, возлегал на разворошенной кровати, абсолютно счастливый в своём сладком изнеможении. Тобирама же, сложивший печать отмены, прервал технику теневого клонирования, почтив мысленно память бесстрашных воинов, что так самоотверженно сражались и пали в этом неравном бою (пусть и состояли те исключительно из его собственной чакры, но их героизм от этого меньше не становился). Необъятный гарем Изуны, состоящий исключительно из Сенджу Тобирам, с лёгким хлопком развеялся в воздухе белым туманом. Нидайме Хокаге же удовлетворённо выдохнул и… И тут-то впервые на своём веку схлопотал от этого дзюцу мощный побочный эффект! — Тобирама? — всполошился Изуна, подскочивший на кровати от резкого грохота. — Тобирама, люби… о ками всевышние! Узрел он страшное: Тобирама, весь белее мела, плашмя лежал на татами и едва-едва дышал. — Изуна… Изуна, я совершил ошибку… — поведал тот хриплым надрывным голосом. — Я создал киндзюцу, запретную технику… Изуна так и подскочил к нему, как был — голенький, растрёпанный и взволнованный чуть ли не до паники. — Любовь моя, что произошло? — вопросил Учиха, склоняясь к лицу возлюбленного низко, на котором уже закатывались в тихой предсмертной агонии под верхнее веко розовые радужки. — Я запамятовал, Изуна: усталость моих клонов передаётся и мне, — сипел Тобирама сквозь усилия. — Если я создаю два клона, она удваивается. Если три — утраивается. А если пятнадцать, то упятнад… упятнадцатр… уптя… Изуна внимательно слушал с глубокой паникой во взгляде, не смея любимого перебивать. — Короче говоря, Изу-чан, я не жилец! — наконец, выдал Тобирама, чуть-чуть психанув, ибо сложное слово ну никак не хотело выговариваться заплетающимся языком. — Но знай же, Изуна мой: я был счастлив с тобой всю свою жизнь, с того самого момента нашей нечаянной встречи. Каждую секунду. Каждый миг. Поэтому надеюсь, что перед своей кончиной я всё же… — Тобирама, нет! — …сумел… — Тобирамочка! — …удовлетворить тебя… — осилил Сенджу напоследок перед тем, как испустить трагически дух. На обескровленных губах его замерла лёгкая счастливая улыбка.

***

Оставив лучшего друга утопать в глубокой луже, которая состояла исключительно из соплей и слёз Хаширамы, Мадара двинулся дальше навстречу своей цели. Дело было в том, что после прошедшей сладостной ночи захотел Учиха сделать своей невесте приятно. Хоть и прослыл он в обществе неадекватным эгоистом, и за ним крепко-накрепко укоренилась репутация бешеного животного, на самом же деле Мадара знал о моральных ценностях больше, нежели кто-либо вообще в этой деревне. Так же самоотверженно, как раздражаться по пустякам, он умел и любить. О, любовь Мадара ставил превыше всего! Это чувство он отождествлял с ангельским проведением, боготворил! Он умел любить! И опекать, и заботиться, и оберегать! И как следствие, умел проявлять ласку, нежность и свою привязанность ничуть не хуже младшего брата, Изуны (просто никогда этого никому не показывал, ибо был параноиком и всё время накручивал себя, что эти «телячьи нежности», как он их окрестил, выставят его слабаком и бесхребетным тюфяком). Но понял, каков это был вздор и бесполезное самобичевание, когда его мятежное сердце, наконец, оказалось утешено нежными белыми ладонями любимой женщины. Поэтому Мадара в искреннем стремлении порадовать ту, вскочил с футона ни свет, ни заря, аккуратненько выкарабкался из уютного кольца нежных рук, прокрался к выходу тихонько… и понёсся на всех парах в магазин Яманака и кондитерскую (по пути, правда, споткнувшись нечаянно о Хашираму, который устроил ему тут же пламенный допрос с пристрастием). Но по возвращению в родной дом Учиха Мадара так и застыл истуканом посреди спальни, чуть не выронив из рук пышный букет и сладости. Загадочный ниндзя ответно уставился на него своими огромными глазищами — только их и было видно, ибо всё остальное у нежеланного гостя было скрыто под чёрной униформой. — Ты кто?! — спустя секунду дикого шока, взревел Мадара. — И что ты делаешь у ложа моей жены?! И пока Кагуя сладенько посапывала в своих безмятежных сновидениях (ибо спать любила настолько, что профессионально владела мастерством засыпать в любой ситуации, где даже крик злющего Мадары не был исключением), таинственный гость молча оттянул с лица чёрную маску. — А, Мито, — отлегло у Мадары вмиг от сердца. Узумаки, устало вздохнув, кивнула согласно и вновь натянула ткань на курносый носик. — Ты кто?! — тут же снова заорали на неё злобно. «Серьёзно?!» — поразилась Узумаки до глубины души, ненароком вспомнив свои утренние сборы: Младенец настороженно выглядывал из манежика и кривился так, будто вот-вот — и весь дом зашатает от его крика. Мито стянула с лица ниндзя-маску. Младенец узнал маму и тут же принялся махать ладошками, хихикать и улыбаться ей своей искренней улыбкой, в которой было пока что лишь четыре зубика. Мито снова надела ниндзя-маску. Младенец выпучил глазёнки и, перепугавшись чужака, вжался в подушечку. — Хе-хе-хе, — явно забавляла Узумаки эта детская наивность. — Митуся, писечка моя сладенькая! — окликнули её вдруг из коридора, а секундой спустя в комнату ввалился, улыбаясь умаслено, Хаширама... И мигом помрачнел: — Ты кто?! Мито, приподняв бровку скептично, стянула с лица ниндзя-маску. — О, розочка моя нежная, — непременно размяк Хаширама, узнав жену под униформой, и снова засверкал любовным сиянием. Мито, подумав недолго, решила поэкспериментировать — снова надела на лицо ниндзя-маску. — Ты кто?! — взбух Хаширама, уставившись на Мито с таким же недоумением, как и бедный младенец, которой сейчас выглядывал из манежика и явно испытывал экзистенциальный кризис под названием «Мама — это чужак, или чужак — это мама?». «Два сапога пара, плюс маленький сандалик», — вздохнула Узумаки, когда в данном шиноби-прикиде её не признал уже третий мужчина за утро. — Мадара, спокойствие, это я — Мито, — поведала она невозмутимо, ибо глаза Мадары уже стали наливаться кровью, как у бешеного быка, и снова открыла лицо. — А, Мито, — успокоился Учиха, облегчённо вздохнув. — Погоди-ка! А что ты делаешь в моём доме с утра пораньше?! — осенился он. И затараторил грозно: —Ты что, не дотерпела до вечера, и поэтому решила самолично влезть ко мне в жилище через окно, чтобы выведать у моей жены свежайшую информацию во имя создания очередной сплетни?! Мито, которую раскусили на раз, обомлела и вытянулась по струнке. — Не-е-ет! — тут же пламенно разуверила Мадару она, прислонив ладонь к сердцу. — Тогда что ты здесь делаешь? — моргал Мадара озадаченно. — Я просто забежала отдать твоей жене сливку. — А, понятно, — кивнул Мадара. — Спасибо тебе за сли… стоп! Какую ещё, к чёрту, сливку, Мито?! Но жена Хаширамы на его крики лишь загадочно промолчала. И выудила из своих грудей небольшую фиолетовую сливку, которую по пути сорвала у соседей в огороде, но приберегла на потом. — Проснись, Кагуя, — полностью игнорируя Мадару, стала упорно трясти она задремавшую девушку за плечо и говорить загробным голосом. — А? Что? — очевидно, сама не заметившая, как отключилась, непременно подскочила Кагуя на постельке. — Возьми эту сливку, — тут же приказали ей, вкладывая в её ладонь фиолетовый фрукт и зажимая тот в белых пальчиках. — И съешь её. — З-зачем? — сонно моргала патлатенькая Хьюга, взирая на рыжую подругу с чистейшим изумлением. — Съешь! И обретёшь в тот же миг невиданную силу. Ибо это плод божественного древа, — вещала мистично Узумаки, пристально глядя в белые бьякуганы с глубинной мудростью. — Как только ты его скушаешь, то сразу научишься летать, как чайка, делать в пространстве дырки, гнуть волосами железо и швырять те на непреодолимое расстояние. — Чего?! — сощурился Мадара недоумённо. — Мито, что за горячку ты порешь?! — А ещё на твоей голове появятся рога, а из лба вылезет воспалённый третий глаз, — не обращая на него совершенно никакого внимания, выдала Узумаки проникновенно. — Ну, приятного аппетита. И, блистательно введшая молодожёнов в глубокое заблуждение, вдруг выскочила в окно неуловимой тенью, скрывшись в неизвестном направлении. Мадара и Кагуя, сглотнув боязливо, переглянулись. — К-крольчонок мой, дай-ка мне эту гадость, — наконец, отмерев, прохрипел Мадара взволнованно, присев к опешившей жене на футон. Та послушно отдала ему «божественную сливку», а взамен непременно приняла в ладони пышный букет и сладости, ахнув несдержанно и разулыбавшись тут же. Мадара весь зарумянился, как булочка в печи, когда нежные губы благодарно поцеловали его в щёку.

***

Тобирама, весь взъерошенный, ёжился и, тесно кутаясь в махровый плед, время от времени присёрбывал сладким чаем. Взволнованный Изуна хлопотал около него уже целый час. Второй Хокаге сейчас был похож на большого простуженного ребёнка: его мучили слабость, недомогание и озноб, хотя более страшных симптомов от настигшего чакроистощения не наблюдалось. — Прости меня, Тобирама, — печально прошептал Изуна, заключая Сенджу в тесное кольцо своих ласковых рук. — Это всё моя вина. Я не должен был тебя так изматывать… — Г-г-глупости, — стуча зубами, ибо морозило, ответил тот. — Это я оплошал. Надо было рассчитывать собственные силы. Но Изуна лишь понурился ещё больше. Ситуация, мягко говоря, была неприятная. — Изу-чан, ты стал таким… — спустя минуту грустного молчания, решил всё-таки признаться Тобирама. — Проблемным? — с содроганием сердца вопросил Изуна, подняв на мужа заблестевший от волнения взгляд. И только сейчас осознал: ох, и вправду, в последнее время он требовал от Тобирамы так много внимания к себе в интимном плане! — Нет, что ты! — тут же яро разуверил его Сенджу, погладив по распущенным волосам с лаской. — Ты стал, как бы сказать… — он раскраснелся в смущении, но слово осилил: — …ненасытным. И мне всё сложнее и сложнее угодить тебе. Тобирама опустил взгляд, а Изуна от жгучего стыда спрятал в ладонях лицо. — Тобирама-кун, нет, это совсем не так! — воскликнул он в ответ, спеша оправдать себя перед супругом за такое эгоистичное поведение: — Мне нравится быть с тобой! И ты меня всегда удовлетворяешь. Всегда, клянусь! Просто… — он замялся, подбирая нужные слова. —…просто, когда мы занимаемся с тобой любовью, это очень помогает мне снять накопившийся стресс. Но работы в последнее время так много! И она всё сложнее и сложнее. А стресса всё больше и больше, и!.. — Так вот, в чём дело! — вдруг расхохотался Тобирама, очевидно, испытавший после этих слов колоссальное облегчение и только теперь уж осознавший скрытую истину. — Ты просто пытаешься расслабить нервы и сбросить пар? — Именно, — кивнул Учиха согласно, в объятиях к Тобираме тесно прижимаясь. — Так чего же ты мне ничего не говорил? Молчал, скрывал, м? — вдруг прошептал ему на маленькое розовое ушко Тобирама ласково, за талию приобняв. — А может, раз такое дело, в отпуск поедем? Изуна явно не ожидал такого предложения: — В отпуск? — отпрянул он удивлённо. И, волосы свои начав перебирать торопливо пальцами, поинтересовался: — И куда же? — А куда ты хочешь? — пожал плечами Тобирама. — Отвезу тебя, куда угодно. А то это нечестно: обручение было, а медового месяца не было. Мы с тобой уж сколько вместе, а ни разу не выбирались никуда вдвоём. Изуна после этих слов непременно раскраснелся в приятном смущении. — А работа? — подумав с минутку, спросил он, пусть и нехотя. — А работа — не волк, — махнул только рукой Тобирама, глотнув ещё чаю. — В лес не убежит. Уж придумаем что-нибудь. Изуна призадумался ненадолго, глядя отстранённо в окошко на садик камней, который украшал двор их Тобирамой дома, и на миниатюрный прудик, где сейчас беспечно сновали под широкими листьями кувшинок карпы кои. — Хочу на родине Мито побывать, — признался Учиха, мечтательно вздыхая. — Там, говорят, прекрасное море, пляжи… И горячие источники. — Значит, поедем к морю, — непременно утвердил Второй Хокаге приказным, не терпящих возражений тоном по своей профессиональной привычке. — Только помогу брату кошку нормальную поймать, чтоб он снова Мадаре какого-нибудь енота не притянул, и всё! Сразу на чемоданы. А тем временем в далёких далях Мататаби, доселе вылизывавшая себе синюю шёрстку, вдруг вздыбилась, зашипела и поджала два своих хвоста со страху, ибо у неё возникло очень уж нехорошее предчувствие.