Основатели 2

      После того, как Глава Полиции три дня подряд носил в палату к Сенджу Тобираме фрукты тоннами, виновато плакал на его перебинтованной груди и даже в приступе болезненного раскаяния за физический и моральный ущерб взыскал штраф с самого себя (который лично засунул в сейф с деревенской казной, дабы с него возлюбленный мог профинансировать желанную и долгожданную ярмарку доспехов и холодного оружия), Второй Хокаге, живой и здоровый, наконец, успешно выписался на свободу. — Сказать по правде, — по секрету поделился он с Изуной, когда они замедлились на чашку кофе по дороге к штабу, — из-за того, что меня не донимали ученики, я отдохнул на больничном даже лучше, чем в Узушио.       Изуна, задумчиво улыбаясь, молчаливо глядел на его строгий профиль туманными внимательными глазами, пока его тонкие пальцы размеренно водили чайной ложкой по пышной кофейной пенке... а затем, словно очнувшись, Учиха встрепенулся, смущённо прочистил горло и взволнованно заморгал, словно стараясь смахнуть с себя взмахами длинных ресниц таинственное хищное наваждение. — Я безумно рад тому, что ты снова в строю, Тобирама, — с нежностью улыбнулся он, старательно пытаясь вернуться в спокойное и мирное состояние, дабы и впрямь не пришлось к чесноку и дубовому распятию прибегать. — Что ты снова со мной...       Довольный господин Нидайме украдкой ему подмигнул. — Даю слово, что впредь буду тщательно себя контролировать и более не допущу столь кошмарных последствий, — в дополнение к официальной присяге адресовал ему своё твёрдое обещание Глава Полиции.       Однако Сенджу вгонять Учиху в долг явно не торопился и лишь утешающе коснулся его острой коленки под покровом столешницы: — Брось, Изу. Не беспокойся об этом, — утешил он дорогого мужа. — Совершенно неудивительно, что у тебя после путешествия возникла такая яркая потребность. Кохару до победного держала в ужасном напряжении абсолютно всех. Мне по ночам даже всерьёз казалось, что это она под половицами ползает. Хорошо, что в итоге это оказались всего лишь локальные пьяные мыши. — Они были пьяные? — искренне изумился Изуна. — Ну да, — Тобирама непринуждённо закинул ногу на ногу. — Местные ведь в погребах виноград тоннами хранят, а тот закономерно киснет и бродит. — Понятно, — этот ответ полностью Изуну удовлетворил. — У меня для тебя интересная новость припасена, — Тобирама, очевидно, пока на больничной койке покусанные бока отлёживал, по своему ненаглядному избраннику успел безумно соскучиться, отчего общался сейчас с тем с неподдельным удовольствием, явно стараясь наверстать упущенное. — Мито же недавно письмо в родные земли отправляла. И поинтересовалась между делом, как они повстречали важных гостей из Листа. На что её папа, уважаемый председатель, бодро ответил, что делегации, в общем-то, и не заметил никто. Представляешь? Даже после того, как мы с ребятами на огородной мине подорвались, а вы с Кагами звёздным дуэтом на фестивальной сцене наши народные песни пели. Только подумай, насколько сложившаяся ситуация Хашираме на руку. Бьюсь об заклад: именно благодаря таким корням Мито всерьёз уверена в том, что вышла замуж за умного и интеллигентного человека. — Ты бы не спешил глумиться, Тобирама, — Изуна слегка прикусил кончик указательного пальца, дабы в конец не расхохотаться. — Мы в своё время тоже карету с принцессой из Узушио прозевали. Узнали об этом по факту: когда она сама к Хашираме-доно пришла. Причём, прямиком в бар. — Будем считать, что с деревней Водоворотов мы в расчёте, — деловито скрестив на груди руки, откинулся на спинку стула важный Тобирама. И благородно отметил: — Я их не виню. Я тогда так обгореть умудрился, что сам себя в зеркале не узнавал. — В таком случае, у меня тоже для тебя есть новость, любимый, — Изуна, набравшись мужества, всё-таки уверенно и открыто обратился к Тобираме. Тот, оставив свои возвышенные умозаключения, вмиг сконцентрировал на нём всё своё пристальное внимание. Изуна вздохнул. — Я даже представить себе не мог, что из-за моего неукротимого желания ты в итоге попадёшь в госпиталь. Меня крайне тревожит собственное поведение. Поэтому, пока ты восстанавливался, я решил проконсультироваться с сексологом. — У нас и такие специалисты имеются? — Тобирама аж белые брови взметнул.       Изуна всё ему подробно и с расстановкой разъяснил: — Вообще-то, нет. Однако, когда я шёл за твоей медицинской картой в регистратуру полднем этой среды, то по пути случайно застал санитара, который крайне соблазнительно крутился на черенке швабры, потому что искренне был уверен в том, что его никто не видит. Я резонно посчитал, что у этого человека отличные задатки, поэтому обратился к нему за советом. — Понятно, — этот ответ полностью Тобираму удовлетворил. — Я коротко обрисовал ему проблему, не вторгаясь в излишние подробности. И попытался обставить всё так, будто в помощи нуждается мой далёкий знакомый, а не я сам. Однако по его физиономии вскоре стало предельно ясно: проницательный санитар мигом меня раскусил, — удручённый Изуна опустил взгляд на скромно сложенные ладони. — Стоит отдать ему должное — виду он не подал, дабы я, наверное, не рассыпался от стыда. И с уважением оставил лапшу, которой я его угостил, висеть на своих ушах. А после озвучил совершенно неожиданные для меня вещи. Он заявил, будто для уроженцев клана Учиха подобные поступки — это абсолютно нормальное явление. Поскольку, как он выразился, это заложено в нашей природе: безудержно жаждать либо крови, либо секса, либо внимания. — И впрямь, — Тобирама от внезапного озарения аж в спине выровнялся. Складывалось такое впечатление, будто в его белокурой голове давний паззл сложился: — В кровожадности с Мадарой явно не сравнится никто, а двенадцатилетний Кагами, если не заявляет о себе хотя бы полчаса, тут же впадает в уныние. Ну, а с тобой и подавно всё очевидно, Изу. Мне больше всех повезло, — счастливый, расплылся Второй Хокаге в сытой улыбке.       Изуна, состроив ему кокетливые глаза, смущённо махнул ладошкой. — Что он ещё сказал? — Сенджу в вящем интересе подвинулся ближе и подпёр волевой подбородок кулаком, явно поглощённый рассказом о мудром санитаре. — Сексолог объяснил, что решать эту проблему требуется обычным воздержанием, — ответственно растолковал ему Изуна. — А иначе, если себя не контролировать, может выработаться настоящая зависимость, такая же, как от алкоголя или никотина. А затем, оставив меня в растерянности, тревоге и фрустрации, вернулся к уборке отделения проктологии. — Тебе в том отделении на осмотр случаем не намекали? — едко сощурился Тобирама, молниеносно нарисовавший в своей умной голове страшные картины того, как ушлый палец в белой латексной перчатке преступно зарится на его самое драгоценное сокровище. В глубине души, по секрету ото всех окружающих, Мадару за то, что тот переломал руки участковому гинекологу, младший Сенджу вовсе не осуждал и даже прекрасно его понимал. — Намекали, но тогда я целиком был поглощён решением своих личных вопросов и никому не дался, — помотал головой Учиха, на что ревнивый Тобирама удовлетворённо кивнул. — Хм... воздержание... — Хокаге потёр подбородок, хмурый и задумчивый. — А это точно необходимо? — возвёл он на своего Учиху сдержанно обеспокоенный взгляд. — Тебе ведь так нравится взымать с меня положенный супружеский долг утром в душе, днём во время обеденного перерыва, вечером после работы и ночью для лучшего сна.       Изуна в ошарашенном молчании таращился на благоверного включёнными шаринганами, лишь после озвученного, кажется, сполна осознав, насколько ситуация оказалась запущенная. — Ты меня разбаловал, Тобирама, — от смущения ненароком переложил он ответственность на любимого, на что тот лишь сурово кивнул с серьёзным видом: судя по всему, Тобирама втихаря именно это и планировал. — Стоит попробовать. Для начала всего три дня попробую держать узел на оби тугим и неприкасаемым. Что может произойти за столь короткий промежуток времени, верно? Право слово, не умру же я. Три дня аскезы на интимную связь в супружеском ложе, рабочем кабинете, душевой кабинке, кухонном гарнитуре и тренировочном додзё спустя: — ОТОТОООООО!.. — душераздирающе орал сломленный Мадара в равнодушное поднебесье, трагически припав к стенке гроба. — Ты умер!..       Оторопевший Хаширама и белый, как мел, Тобирама стояли неподалёку, будто истуканы, ни живые и ни мёртвые. Сам же Учиха Изуна, возлегающий в данный момент в осиновом гробу, однозначно был не живым, а мёртвым. Бледный и бездыханный, словно тончайшей работы фарфоровая кукла, он теперь уж навек смиренно сложил нежные ладони на недвижимой груди — чистый и непорочный в белом погребальном облачении, похожий на нетронутый лепесток очаровательного озёрного лотоса. Без единого грешного помысла и подспудного запретного желания... — Тобирама, что случилось? — наконец, осилил выяснить охрипший от шока Хаширама.       Тобирама, снедаемый чёрной скорбью, всё прижимал к сердцу полицейскую фуражку ныне трагически усопшего Главы Полиции, по совместительству его главного советника и беззаветно любимого супруга. — Изуна... он... — не сразу зашевелились его обескровленные от горя губы. А затем Тобирама поднял померкшие глаза на присутствующих. Истину им точно озвучивать было чревато, а иначе те явно сначала Тобираму рядом с Изуной в гроб уложат, а затем и сами ноги протянут от горя, и хорошо, если с собой кого-нибудь за компанию не заберут. — Он очень любил сладкое... и стоматолог порекомендовал ему... сесть на безуглеводную диету... — Чё, серьёзно? — Мадара аж реветь перестал и, утерев сопли рукавом кланового балахона, отпрянул от гроба и хмуро обернулся к нему.       Тобирама скорбно кивнул. — Да.       Хаширама поморгал и сощурился, испытав вполне обоснованные сомнения: — И что, по-твоему, это он на отсутствие сахара так среагировал?       Тобирама Сенджу понурил тяжёлую голову. И, мужественно сдерживая эмоции, наконец, тихо заговорил: — Посмотрел бы я на тебя, откажись ты от саке, анидзя... ты к вечеру наверняка бы помер, а Изуна, мой отважный борец, мой благородный ясный сокол, целых три дня продержался... — тряслись его плечи в бесшумных страданиях. — Помню и не забуду никогда: в последние свои часы он так сильно хотел... сахарный леденец. Умолял меня, болезненно шептал: "Так хочу его пососать, Тобирама... так хочу... я умираю..." А я, жестокий болван, всё твердил: терпи, терпи... ты ведь на диете.... — Отото, глупенький!!! — Мадара от услышанного впал в настоящую истерику, с удвоенной силой заревев над накренённой гробовой крышкой. — У тебя ведь всегда была идеальная фигура! Ну и полизал бы тот несчастный чупа-чупс, а ты!.. на такие жертвы!... О, мой неразумный братишка!!!       Тобирама, раздираемый заживо душевной болью, помотал головой и продолжил говорить так надрывно, будто пытался придать чувствам и страданиям ныне почившего Учихи Изуны священную память. — Он рассказывал мне о том, как хочет всего лишь парочку моти... — из последних сил держа под веками обжигающие слёзы, зашептал он. — ...упругих, тёплых и увесистых, полных густого сливочного крема и компактно сложенных в бархатистый подарочный мешочек... — Тобирама в мучениях сжал переносицу и, держась, упорно продолжил свои откровения: — ...чтобы в блаженстве прижать их к щеке перед тем, как полной грудью вдохнуть их дразнящий аромат и тщательно слизать языком вкус сахарной пудры... Он пылко уверял, что готов даже целиком запихнуть их в рот и доверху набить ими щёки, пусть даже те растянутся похлеще, чем у хомяка — у меня ведь... — Нидайме, снедаемый душевными муками, благо, вовремя запнулся и поспешил скорректироваться: — ...всегда большие моти для него были в гостинец. Уверял, что любит держать их во рту и плавно оглаживать их сладкую поверхность своим языком большего всего на свете... и потом... вдруг замолчал. Навсегда... — Ототооо!.. — Мадара, казалось, с секунды на секунду от лиха сам трагически испустит дух. — Мой роковой сладкоежка!.. Ну и напихал бы себе в рот эти моти!.. — А как он любил эклеры!.. — Тобирама уже сам не выдержал и безвольно рухнул перед гробом на колени, как срубленный могучий дуб. — Просто обожал до беспамятства! Вижу эти тёплые моменты, как сейчас: всегда выберет себе на десерт самый крупный, твёрдый и тяжёлый. И перед тем, как начать его с наслаждением смаковать, долго гладит и массирует тугое тесто, словно игриво гадает — сколько же там вкусного заварного крема внутри? — склонив голову, в неверии глядел он на мертвенно спокойное и безмятежное лицо умершего Изуны и больше не сдерживал жгучих слёз. — Как бы сильно ему ни хотелось сладкого, он никогда не жадничал и не торопился — обязательно сначала шумно вдохнёт его насыщенный кондитерский аромат полной грудью, в чувствах похвалит самыми нежными и смущающими словами, непременно отметит, какой он большой, красивый и аппетитный... а затем — кротко поцелует узенькое отверстие на самом кончике и любознательно подразнит его кончиком языка, будто бы аккуратно пытаясь добраться до калорийной гущи так, чтобы не повредить своё излюбленное пирожное... И только лишь после этого!.. соблюдя все традиции!.. он либо бережно сдавливал уверенной рукой ребристое тесто, доверху наполняя свой нуждающийся рот щедрыми струями хлынувшего белоснежного крема!.. либо бесстрашно погружал свой любимый эклер за раз целиком до упора, до самого горла, утробно мыча и в блаженстве закатывая глаза от своей безудержной любви к сладкому!.. — Тобирама, протянув охладевшую ладонь, в отчаянии и с робкой нежностью погладил труп Изуны по впалой щеке. — Сколько раз его жаждущие губки, звонко причмокивая, у меня на глазах опустошали заготовки из теста подчистую, да так, что те беспомощно обмякали... сколько крема было высосано и слизано его очаровательным ртом! — Сенджу бережно взял в ладони лицо Изуны и, склонившись, открыл своё раненное сердце только ему, одному, уже, увы, не способному более ничего услышать. — Изуна... Сколько раз ты умоляюще и с предвкушением глядел прямиком мне в глаза и ждал, преданно ждал, доверчиво высунув язык, когда я сам вложу в твой гостеприимно распахнутый ротик горячее пирожное, липкое и влажное от тягучей глазури... сколько раз дразнил меня, держа полный рот сливочного крема и по чуть-чуть гулко глотая его маленькими порциями... ты настолько любил этот вкус, что даже был готов подолгу держать за щекой опустошённую коробочку из теста, преданно веря всем сердцем, что она снова вскоре наполнится лакомством... — зажмурившись и излив душу, Тобирама и сам безудержно разревелся в удушающей утрате. — О, Изуна!... — Отото!.. — корчился рядом Мадара в страшной агонии, совсем как уж на сковороде. — Ну и чавкал бы себе, хоть весь бы в креме извозился! Не заглотишь ты больше свои любимые эклеры за один укус! Мой самоотверженный, но недальновидный младший братик!.. Да будьте же вы прокляты, чёртовы стоматологи и диетологи!!!       Охреневший Хаширама всё-таки, озадаченно почесав затылок, рискнул уточнить: — Тобирама, братишка. А точно ли об эклерах речь? — Разумеется! — громогласно рявкнул на него убитый горем Тобирама вполне искренне, ибо сам от души поверил в свой рассказ, отчего в Хашираме вмиг развеялись все излишние подозрения.       Перед тем, как организовать официальную погребальную церемонию, в глубине обширного и облагороженного кладбища Конохи, исполненного угнетающего вороньего карканья, основатели деревни лично прощались с драгоценным и незаменимым человеком, некогда имевшим для селения неизмеримое значение. Безмолвный Учиха Изуна в своём гробу, казалось, такими темпами уже скоро начал бы дрейфовать — вот, сколько над ним оказалось пролито горьких слёз. Однако вдруг присел, аккуратно размял правое плечо и снял с лица белое полотенечко, которым заботливый нии-сан укрыл его глаза, чтобы те, наверное, никто воровато не утащил под шумок. — Прошу прощения за свою несанкционированную отлучку, Нидайме-сама, — спокойно заявил Учиха в погребальной тунике. И, благодарно кивнув, взял у Тобирамы из окоченевшей руки свою излюбленную полицейскую фуражку, которую сразу же отточенной выправкой водрузил на макушку. — Не предполагал, что до этого дойдёт. Перед тем, как принимать аскезу, следовало сначала выяснить, что подобные практики вполне способны подчистую лишить человека смысла и желания жить.       У Мадары нижняя челюсть от шока и радости на землю упала. — Изуна, — отмерев, наконец, сипло прошептал бледный Тобирама, в неверии хлопая глазами. — Ты воскрес. — Чудо-то какое!.. — в эмоциях всплеснул руками счастливый Хаширама, нечаянно похожий на обескураженную пенсионерку. — Властью, данной мне, назначаю сегодняшнюю дату красным днём календаря, — страстно сжав в руке потеплевшую ладонь ожившего Изуны, без промедления утвердил Нидайме Хокаге.       Сказано — сделано. Тобирама всегда был не только человеком слова, но и человеком дела. Поэтому впредь в Конохе прочно закрепился священный праздник, в который всем строго-настрого было запрещено работать. Все люди повсеместно крепко обнимались, трижды целовались в щёки и, как запрограммированные, без умолку скандировали "Изуна воскрес", "Воистину воскрес". Граждане устраивали пышные застолья, во время которых то и дело бились варёными куриными яйцами, потому что, как выяснилось, биться яичками — это любимая игра Главы Полиции. По крайней мере, кто-то так сказал и по приколу ввёл в обиход — остальные попробовали ради интереса, и им тоже зашло. А те, кто умел готовить, даже обменивались аутентичным мучным блюдом в виде толстого и прямого столба, на округлой головке которого была щедро намазана густая белая глазурь, так и манящая подчистую её слизать в первую очередь. — ОТОТО! — Мадара в чувствах кинулся к Изуне, чуть его заново не уложив в гроб своими удушающими объятиями. Благо, Тобирама его вовремя отлепил от супруга резким ревнивым жестом. — Славный мой отото, путешественник между мирами! Ты как такой финт провернул-то?       Изуна пожал изящными плечами: — Да просто вдруг понял, что на том свете Тобирама меня и подавно не вы-... — Изуна на миг запнулся и с непроницаемой серьёзностью воззрился старшему брату в обескураженное лицо. И чистосердечно признался: — ...выпечкой не угостит.       Тобирама Сенджу солидарно кивнул, и каждое его движение было наполнено суровым весом правды и ответственности. Сидящий в гробу Изуна, внимательно глядя на каждого присутствующего, в мельчайших подробностях благосклонно всё рассказал: — Шагаю я, значит, по Чистому Миру. Груз пережитых тягот меня покинул, астральное тело легче пёрышка... Вдруг вижу: навстречу мне — пара шинигами. Уставшие такие, мрачные... Ну, это и неудивительно — пятница же. Видимо, даже они под конец недели устают и выматываются, — Тобирама, Мадара и Хаширама очень внимательно его заслушались, аж дышали через раз. А Изуна вдумчиво продолжал: — Я у них вежливо спрашиваю: "Уважаемые джентльмены, можно ли мне обратно? А то я себе смертоносный стресс сделал по чистой случайности. Перестарался. Я совсем не хотел". Думал, не проканает. Заберут меня с потрохами и в колесо перерождений оперативно запихнут, поместив, допустим, в тело чёрной лисицы, дабы поднимать в лесах их печально угасающую популяцию. Но как бы не так, представляете? — Хаширама снова всплеснул в ладони, как самая настоящая впечатлительная бабушенция. — Шинигами переглянулись, посовещались, пошушукались... И свободно меня отпустили, — на этих словах Изуна обернулся к Мадаре и с улыбкой воззрился в его благостно сверкающие шаринганы. — Правда, взяли с меня обещание, что я тебя, нии-сан, здесь ещё на пару лет задержу. А то, как мне сообщили, ты не только живых людей держишь в страхе. Надеюсь, ты не против? — Да ради бога, — шмыгнул носом неприлично счастливый Мадара.       Внезапно на кладбище потемнело. Сгустились тучи. Громче закаркали вороны. — С͘па̕с͑и͌бо̕ бо̚ль͜шое͐.͛..͋ — вдруг донеслось из недосягаемой пасмурной вышины.       Все присутствующие хором задрали головы. — Ну ладно, — не стал обращать на это должного внимания Хаширама. — Хватит тебе уже в гробу сидеть, Изуна-кун. А то застудишься.       Изуна как-то загадочно, длинно выдохнул. Так, словно съедал его заживо таинственный неукротимый голод, о котором сам Изуна изо всех сил пытался не заявлять и скрыть его тёмные проявления от любопытных посторонних глаз... — Хаширама-доно, нии-сан, у меня к вам будет одна просьба, — учтиво обратился он к старшим. — Я, пока мёртвым был, так проголодаться успел!.. Все силы истратил. Наверное, сам до дома не дойду. Вы мне можете, пожалуйста, сходить за перекусом? За молочным коктейлем, густым, жирным и сливочным. И, пожалуй, за крем-брюле. Так хочу в вязкой белой субстанции всё лицо извозить, аж умираю-... — Не надо, — грозно запретил ему Мадара заново протянуть ноги. — Умрёшь попозже, отото. По крайней мере, уж точно после того, как я нашу стоматологию с землёй сравняю и на её месте организую кондитерскую.       Изуна весь зарумянился и заулыбался. — Вообще не вопрос, — махнул рукой Хаширама. — Идём, Мадара. А то, упаси ками, от недостатка сахара Изуна-кун заново в коматозное состояние впадёт, а у тебя и без того психика неустойчивая. Ещё вдвоём богу душу отдадите, и что нам с Тобирамой тогда делать?       Однако, когда спустя сорок минут уважаемые лидеры сильнейших в Конохе кланов возвратились на кладбище с целым мешком разномастных сладостей, как самые настоящие добрый Дед Мороз и его злобная Снегурочка, Изуна, пышущий жизнью, удивительное дело, уже бодро поправлял причёску. И выглядел, непонятно, правда, по какой причине, невоспитанно счастливым, аж светился. Расхристанный Тобирама тем временем, утирая запястьем влажный лоб, неподалёку сидел на скамеечке и явно пытался привести в норму сбившееся дыхание. — О, — опустил Мадара глаза на захрустевшие под ногами щепки. — Вы, что ли, новёхонький гроб на опилки разломали? — Его всё равно из галимой фанеры выпилили, — хрипло заключил уставший Тобирама, стараясь пресечь в их с Изуной сторону поток неудобных вопросов. — Я даже его на прочность проверить не успел, как он сразу в труху рассыпался. — Так ты из-за этого так запыхался? Теряешь форму, Тобирама, — деловито отметил Хаширама. Тобирама лишь надменно закатил глаза, но прокомментировать данные фразы никак не удосужился. — Ой, а я как раз уже наелся, — с благодарностью приняв в гостинец целый мешок конфет и пирожных, вдруг вздохнул Изуна. И, не унывая, расторопно предложил альтернативу: — Но, раз такое дело, и мы уже все вместе оказались на кладбище, может, тогда предков почтим? — Хорошее предложение. Как раз будет, чем помянуть, — поддержал его идею Хаширама.       На том и договорились.