Falseness

      С быстротечным временем, проводимым в сновидениях, тонкий серый силуэт циклично сменялся, в итоге становясь полноценной личностью. Той самой, от которой приятно пахло сигаретами и мятой, из-за извечной привычки замаливать курение тоннами жевательной резинки с приятным ароматом. Той самой, темно-русые волосы которой с оттенком серебра блестели на редко проявляющихся лучах солнечного света. Той самой, футболка с символа которой не заставляла сомневаться в идеальности музыкальных предпочтений, выделяя символы "Смысловой Фальсификации". Той, руки которой были раскрашены акварелью, гуашью, маслом - разными оттенками всевозможной краски, хранящейся в светлой комнате подвальной квартиры. А имя проявлялось со временем, вызывая всё больше дрожи, проходящей от кончиков пальцев до самых ушей, отдаваясь в пятки.

Лоуренс Джонсон.

      Вспоминать что-то важное, это как выискивать свет в кромешной тьме, которая, кажется, пробирается до покрытых желтизной косточек во плоти. Да, ощутимо - выхода из этого скованного пространства нет. А перед тобой так много тонких светящихся неоновых ниточек, уцепившись за которые, можно достигнуть слепящего рассвета. Я не хотел сдаваться с тех самых пор, когда впервые распахнул глаза, будучи практически очищенным от воспоминаний. Ведь.. если я вспомнил свою маму, если за прошедшее время я смог вспомнить такой труднодоступный ресурс разума, как детство, то почему я не могу вспомнить, кто этот парень, и почему я люблю его? Это так глупо. Как любить кого-то или что-то, чего вовсе не существует. Хотя, нехотя затрагивая эту тему, я начинаю воспроизводить мысли о религии. Неужели Джонсон стал для меня чем-то эдаким? Это... пугает.        Где-то в моём подсознании под грузом мрака, находясь в беспросветной тени, правда кроется в углу, и с каждым моим приходящим на ум размышлением о ней, всё больше погружается во тьму, отдаляя меня от истины. Задаю себе такие тупые вопросы, а ведь понимаю, что сам того не чувствуя, избегаю разгадки, как опаляющего кожу огня. И страдаю из-за этого. Глупец. - А что я могу рассказать? То же, что и всегда, наверное. Это красивая иллюзия друга, которого у меня никогда не было и быть не могло, - на конце мой голос словно сорвался, а в болящем горле поперёк встал режущий ком, заставляя глаза прищуриться и кулаки сжать ткань свободных штанов. Это тот факт, приняв который жить станет легче, но при произношении вслух, я ощущаю, будто меня рвёт на части. В груди неприятно ноет, а зрительно всё расплывается от накатывающих эмоциональных выплесков. - Он приходит в мои кошмары и утешает меня своим присутствием, но это не отменяет того факта, что он не реален. Пустышка. Тень в моей голове. Предмет обожания, который я выдумал. Иллюзия. Фантазия. Несбыточная мечта. - Салли, прекрати, - хриплый голос светловолосого доктора дрогнул, а теплый взгляд глаз похолодел и стал суровее. Он нахмурился и, прикрыв глаза, выдохнул. - Ты не можешь знать наверняка. Ты, может, однажды вспомнишь его. Обещаю, я сделаю всё, чтобы ты смог восстановить свои воспоминания, - казалось, совесть замучила Роберта, отчего он решился посмотреть мне в глаза всего пару секунд. Он и впрямь пытается сделать всё возможное, но... прошёл год, а из результата - навязчивые кошмары и цветастый букет мелочных расстройств, которые изводят мою голову. Бейкер так потускнел со временем, ведь психиатр светился энтузиазмом когда брался за эту работу. Казался молодым и жизнерадостным, а теперь, как кажется, вовсе поседел, постарел не на год, а на целый десяток лет, чувствуя весь груз жизни. Может, в этом не только я виноват, но всё же. Это и меня толкает в гадкие объятия совести, которая сжимает так крепко, что рёбра ломаются созвучно трещащему по швам бесчувствию, что поселилось во мне ещё давно, частенько давая о себе знать. Но не всегда. - А если нет? Я просто должен быть готов к тому, что это может являться той правдой, до которой я докапываюсь. Просто учусь рисовать, доктор, - я коснулся холодной стены костлявой до невозможности спиной, моё тело пронзает леденящий мороз, одновременно с сильным ощущением неестественно сильной и внезапной сонливости. Слегка склоняю голову к плечу, чувствуя притуплённую ноющую боль в шее, ощущая, насколько она слабая сейчас. В затылке отдаётся столь же мерзкий спазм, заставляя меня тихо зашипеть и прикрыть глаза, вздрогнув. Приподняв лежащее рядом тонкое одеяло, я накрыл им свои ноги, чувствуя лёгкий прилив уюта. - Ты просто убедил себя в том, что всё так и есть. Сам делаешь себе больно, что является чистой воды мазохизмом. Салливан, не вынуждай меня проводить ещё одно обследование на выяснения причин такого поведения, ты ведь знаешь, чем это грозит. Просто... Я не слышал, что говорил Бейкер после тех слов, это же так.. знакомо.. - Фишер, ты сам делаешь себе больно, что является стопроцентной глупостью. А я надеялся, что ты умный малый, - постукивая пальцами по деревянной глади стола, рыжеволосый парень уныло глядел на монитор запылившегося компьютера. Его голос был тихим и плавным, что знакомо обволакивало слух. - Это просто самоубийство. Покачавшись на кресле, он чуть съехал вниз от усталости, которая, видимо, терзала состояние организма. Парень говорил так, будто не желал, чтобы кто-то услышал его помимо меня. - Тодд, - я крепко прижал ладони к тогда ещё бытующему на моему лицу протезу, шумно вздыхая. - Я не пожалею, если рискну хоть раз. Это, скорее всего, не взаимно, я и не надеюсь. Но хуже точно не будет. - Делай, что хочешь, мне бессмысленно тебя отговаривать, - с нотой раздражения бросил собеседник, приподнимаясь и собираясь с силами. От остроты злости, бьющей в голову, он дернул носом на выдохе, полноценно показывая мне, что идея дерьмовая. - Но, эй, знаешь что? - Что? - сдерживая напряжение, я откинулся на спинку кресла, выжидая ответа. - Если всё будет так, как я сказал, запомни одну простую вещь, - Тодд повернулся, упорно глядя в мои глаза с холодной уверенностью. Его очки скатились с переносицы, отчего тяжкий взгляд исподлобья казался ещё более леденящим и грубым. - Я не приду навестить тебя в больнице. - Доктор Бейкер, - со смесью из удивления и восторга, перебил я ведущего тираду о бесполезности моего пессимизма врача, тоскливо откликающегося на любые, как видно, раздражители. - Я вспомнил своего друга. Его зовут Тодд, и.. это всё, что я о нём знаю.       Раскрыв тёмно-серые блестящие глаза шире и поджав и без того тонкие губы, Роберт, кажется, именно так выразил своё удивление по отношению к произнесённому. Я, будучи восхищенным внезапным проблеском своей памяти, отлепился от крашенной в грязный белый цвет стены и ждал, пока психиатр, как и в прошлый раз, повеселеет и радостно запишет об изменениях в потрёпанную записную книжку, что вечно валяется в его левом кармане рабочего халата. Но он лишь слабо, натянуто улыбнулся, свернув документацию, лежащую на коленях. Бейкер выглядит таким холодным и равнодушным, как и тот самый мой друг из воспоминаний. Это больно. Больно, когда, как казалось, близким людям совершенно плевать на твои достижения и поддержку, когда им становится безразличен твой голос, твой взгляд, твои поступки, ты весь. Чувствуешь себя так хуёво, одновременно злясь и стараясь не заплакать, глядя, как всё отдаляется и скрывается за горизонтом отношений, оставляя тебя в томящем одиночестве. - Это хорошо, значит, на следующем вечернем приёме, мы сможем поговорить с тобой о Тодде, - облегчённо поднимаясь со стула, он обернулся, услышав щелчок, издаваемый входной дверью в палату. Невысокая медсестра с перепуганным взглядом спеша заскочила в палату, радостно и резко вздыхая, завидев нужного врача. Он удивлённо приподнял бровь, рассматривая запыхавшуюся девушку. - Бейкер, наконец-то вы! Там.. ещё один, - её голос был слегка писклявым, но не противным для слуха. "Ещё один"? Что она имела ввиду, тоже парня с амнезией? Но к чему такая спешка? Эта фраза звучала затухающе и сжато по сравнению с возгласом в сторону доктора, что не могло не напрячь меня. Отчасти оскорбительно. "Ещё один".       Коротко кивнув в ответ медсестре, он указал ей на дверь, и та смиренно удалилась. Бросив стандартное "до свидания, Салли", Бейкер последовал за ней, приглушённо захлопнув старую синюю дверь, открывающую проход в мерзкую серую палату #113, в которой вечно грустно и холодно, как в заброшенном морге.

***

      Бледность коридоров наталкивала на ассоциации, проходящие сквозь смерть, болезни, и прочие банальные для данного помещения вещи. Но был бы это лишь белый цвет узких проходов от одного отдела больницы до другого - здесь всё хуже. Бледная кожа, белые розы, облака, молоко, кости, сахар, снег - это всё напоминает мне разложение. Гниение изнутри, медлящую скорбь и запах отравы, обжигающий лёгкие.        Сегодня я чувствовал всё.. невнятно. Это всё - один день, или десять? Сейчас ночь, или же раннее утро? Я вижу вокруг себя два человека, или сотню? А может, вовсе, никого, кроме себя.        Страшным стало осознание того, что я перестал различать лица в толпе. Сначала, думал, что дело в зрении, но потом понял - я просто не вижу конкретных людей. Они как будто тени, плывущие перед глазами, и лишь наедине я могу распознать в этом сгустке тёмных иллюзий знакомого, или же не очень, человека. Роберт умалчивает в ответ на мои жалобы, в очередной раз, как на автомате, говоря мне что-то о травме и прочей бредне, которую мне вдалбливают в голову, как неинтересный школьный предмет. И сейчас, бродя ночью по коридору психо-неврологического отдела, я не могу понять - мне мерещатся эти тени, или же они реальны, стараясь игнорировать их. Плохо выходит.       Стопы немеют от медлительных прикосновений к ледяной керамической плитке, которая временами громко похрустывает. За мутными окнами с непрочными решётками льёт дождь, успокаивающе, словно колыбель, стуча по грязным стёклам огромными каплями. На них оставались серые разводы от прокатившейся по плоскости воды, через которые можно было разглядеть тёмное, фиолетовое от сгустившихся туч, ночное небо. Ветер выл и тихо свистел, проходя сквозь трещины в деревянной раме. Холодные потоки воздуха щекотали шею и ладони, отчего мурашки проходили по всему периметру кожного покрова. Во всём помещении темно, лишь вдалеке мерещилось тёплого оттенка световое пятно, что действительно напоминало нереалистичную галлюцинацию.       Я приближался к интересующему меня объекту, и с каждым шагом он становился всё чётче. Пятно приобретало форму и более слепящую яркость, что раздражало глаза. Это был свет, плавно вытекающий из дверного проёма чьёй-то палаты #104, а с ним и приятная, знакомая мелодия. Она была нежной и пугающей одновременно. Такой хрупкой, грустной и... жуткой. Руки задрожали, протягиваясь к облезшей, покрашенной в синий цвет двери, из ярого любопытства открывая её. Созвучно одной из нот мелодии, она тонко заскрипела. Освещение стало ярче, заставляя меня зажмуриться от ощущения, словно в мои глаза засыпали соль или что того хуже, порошок, например. Совершенно не привык к яркому свету.       На стоящей в дальнем краю комнаты кровати сидел парень, склонившийся над какой-то книгой, выделяя в ней слова надломанным карандашом. Услышав отвлекающий мерзкий звук, он лишь потянулся к своему телефону и нажал на паузу, отчего музыка замолкла, и комната опустилась в напряжённую тишину. Вой ветра казался громче и противнее всех звуков на планете в сочетании с шелестом мятой бумаги и скрежетом грифеля.        Его длинные тёмно-русые волосы отливали серебром даже при тёплом свете лампы. В нос ударял ласковый запах сигарет и мяты, перекрывающий всякую вонь медикаментозных препаратов. На близко стоящем стуле висела потрёпанная футболка с выцветшими инициалами. Под руками вместо красок разложены разного цвета карандаши, которыми парень зарисовывал что-то в книге, усердно выводя каждую линию. Тёплый голос был хриплым, но чертовски приятным, знакомым, влекущим. - Прости, не хотел шуметь.       Я покачнулся и чуть не вывалился назад, за чёртову заскрипевшую дверь, теряя равновесие. Ноги окоченели, и нет пути ни вперёд, не назад, всё тело остолбенело в один момент. "Чёртов Ларри Джонсон!" - всё, что я смог выпалить из-за онемевших голосовых связок и губ, правда шёпотом. Того было достаточно, чтобы привлечь к себе лишнее внимание.       Он поднял удивлённый взгляд карих глаз на меня, глядя, казалось, прямо в мою корявую душу, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Родинка под глазом, косо стриженные пряди, падающие на глаза, острые черты лица. Чёртов Ларри Джонсон.       Нас разделяет всего полтора метра, а может, целый километр.

Я... Я н-не понимаю.